Жанр: Драма
Последняя граница
...ыло.
На следующий день Торнбург отказался от дальнейших поисков в этом направлении и
повернул на юг. Теперь песок бил им в спину, а не в лицо, но ветер стал ледяным.
Ночью, без огня, люди мучительно страдали, и многие из них заболели. Пало еще
несколько лошадей, а оставшиеся едва шли, волоча израненные ноги.
Все мысли людей можно было выразить несколькими словами, которые Алекстон
хриплым голосом бросил майору Торнбургу:
- Если только мы наткнемся на этих индейцев - ну, уж тогда побереги их бог!..
Они делали привал и брели дальше, отдыхали и опять брели, руководствуясь
компасом, таща живых лошадей и оставляя за собой трупы павших. Они съели все
продовольствие, и некоторые солдаты что-то лепетали, как бы впав в детство. Трое
солдат умерло, прежде чем они добрались до Северного Притока; там были вода,
трава, и на горизонте даже виднелся дом, из трубы которого поднималась струйка
дыма.
Мюррей двигался вперед по следу и все глубже и глубже проникал в великие,
выметенные ветрами, бесплодные равнины Дакоты, неизменно получая сообщения о
том, что индейцы впереди.
Но после того как след раздвоился, половина индейского племени, свернувшая в
песчаную холмистую область, исчезла бесследно, точно ее никогда и не
существовало. Доказательств, что шайены разделились на две группы, было немало.
Канадский француз, охотник за пушниной, направлявшийся в Черные Холмы для
установки капканов, сообщил, что он видел шайенов - мужчин, женщин и детей, -
изнуренных долгим путешествием, но их было не триста, а не более ста пятидесяти
человек.
Два следопыта из племени сиу, прикрепленных к форту Мид, также сообщили о том,
что видели шайенов, и указывали это же число.
Но о тех, кто ушел за песчаные холмы, не было никаких слухов, не осталось ни
знака, ни следа. Дюны приняли их в свои просторы, скрыли в своих суровых недрах,
поглотили без остатка.
Даже Крук, истребитель индейцев, жестоко и неумолимо вытравлявший их из прерий,
не мог обнаружить исчезнувших шайенов. Пять эскадронов третьего кавалерийского
полка, направившись к югу от форта Робинсон на поиски индейцев, вдоль и поперек
обследовали прилегающую к форту местность. Они гнали своих лошадей, покрытых
пылью, то по дюнам, то в тени высоких, иссеченных солнцем холмов, они кружили по
стране, возвращались в форт Робинсон и опять прочесывали песчаные холмы.
Из Сидни колонна за колонной уходили на север от реки Платт и испытывали всю
тяжесть похода по солончаковой пустыне.
"Никаких следов шайенов", - вновь и вновь сообщали точки и тире, проносясь по
телеграфным проводам. "Никаких следов шайенов" - это однообразное повторение не
могло не охладить в населении кровожадный пыл, и страна понемногу стала забывать
о шайенах. Индейцы сами по себе не представляли особого интереса - конечно, если
за ними не гнались или они сами никого не преследовали. Самый же факт их
существования не имел никакого значения. И то, что они находились среди песчаных
холмов Небраски, значило не больше, чем сами эти песчаные холмы. Пусть там и
остаются.
В конце концов все эти слухи были проверены, и тут обнаружилось, что не было ни
одного случая убийства, совершенного шайенами, или нанесения ущерба кому-либо из
граждан. Ни один дом не был сожжен; было лишь, угнано несколько лошадей да
несколько голов скота прирезано для пищи - только и всего.
Но на дальних военных постах шайены не были забыты. Под настойчивым давлением
Крука поиски продолжались, и из форта Робинсон выходил отряд за отрядом, тщетно
прочесывая дюны и высохшие прерии.
Один из таких отрядов, а именно эскадрон третьего кавалерийского полка под
командой капитана Джонсона, выехал из форта в последних числах октября и
медленно двигался на юг. В течение двух дней отряд вел свои поиски, тщательно
прочесывая местность вдоль и поперек. Он обследовал каждую долину, каждую
расселину скалы, каждый уголок чахлых зарослей, в которых могли бы укрыться
несколько человек. Ранним утром второго дня холодный ветер налетел с севера,
неся с собой зловещую гряду облаков - грозных вестников первого зимнего снега.
Капитан Джонсон придержал коня и, подставив щеку ветру, пожал плечами.
- Повернем обратно, сэр? - спросил его лейтенант Аллен.
- Видимо, придется, - решил капитан.
- Мне кажется, что мы гоняемся за призраком, - сказал лейтенант. - Точно этих
шайенов никогда и не было.
Сержант Лэнси, краснолицый и бородатый, подъехал к ним; он держал ладонь против
ветра. Дыхание облачком пара вырывалось у него изо рта, и он кивал лохматой
головой.
- Пойдет снег, - подтвердил он.
- Гоняемся за призраком, - повторил лейтенант Аллен, пораженный этой мыслью.
- А я покончил с купаньем, - заявил сержант, похвалявшийся тем, что с первым же
снегом прекращает мыться водой.
Джонсон вглядывался во что-то находившееся впереди.
Лэнси, лошадь которого плясала, не желая стоять на месте, окинул взглядом
колонну кавалеристов, и при виде сгорбившихся людей, прятавших лица от ветра в
поднятые воротники, на лице его не отразилось ничего, кроме презрения.
- Эх! - рявкнул он. - Это разве холод? Зима вам еще себя покажет!
Вид мерзнущих солдат вызывал в нем только насмешку.
- Отошлите их по домам, сэр, к огоньку, - посмеиваясь, обратился он к капитану.
Но Джонсон что-то увидел. Он двинул своего коня вперед, сделав колонне знак
следовать за ним. Он пристально всматривался в даль, заслонив глаза рукой от
низко стоявшего солнца.
- Что такое, сэр?
Джонсон не ответил, и колонна продолжала медленно двигаться к залитому солнцем
западу. На юге и западе небо оставалось голубым, на севере же и на востоке оно
потемнело, и там, где оно сливалось с землей, серый цвет переходил в черный.
Холодная печаль, казалось, разливалась вокруг.
Теперь и солдаты разглядели то, что приближалось, но они не проронили ни слова,
точно не верили своим глазам и ожидали подтверждения своей догадки.
Смутное видение приняло определенный облик и форму, колонна замедлила шаг и
наконец совсем остановилась.
- Что там такое? - спросил кто-то.
Эти слова выразили мысль всех. Но то был даже не вопрос, а скорее отзвук какойто
мысли, восклицание ужаса - он появился раньше всяких подтверждении. Они
знали, что их поиски кончились.
Видение, возникнув на западе, направилось к ним, но с такой медлительностью, с
какой умирающее животное тащится в свое логово.
Там были мужчины, женщины и дети, до ста пятидесяти человек, но казалось, что
это не люди, а какие то странные существа. Их уже нельзя было назвать мужчинами,
женщинами и детьми.
При них было около пятидесяти лошадей, но это были не лошади. Правда, у них было
по четыре ноги, но для кавалеристов, ежедневно чистивших скребницей своих коней,
это были не лошади. Это было жуткое подобие прежних крепких пони - кости да
кожа, и на них сидели какие то странные создания, которые когда-то были детьми,
а теперь стали кучей тряпья и лохмотьев, которые трепетали на остром, как лезвие
ножа, северном ветре.
Остальные участники колонны шли пешком, и развевавшиеся на них тряпки придавали
им что-то зловеще веселое. Женщины и мужчины, с ввалившимися глазами,
осунувшиеся и костлявые, походили на огородные пугала. На них были отдельные
предметы индейской одежды, и кавалеристы догадывались, что вот это было некогда
платьем из оленьей шкуры, вот это - охотничьей кожаной рубахой, а это -
мокасинами, пестрыми, разукрашенными бусами мокасинами шайенов, равных которым
не было обуви в прериях. А вон та рваная тряпка была некогда фабричным одеялом с
ярко-красными, желтыми и зелеными полосами. Чем были прежде запыленные лохмотья,
хоть с трудом, но все же можно было угадать. Но невозможно было себе
представить, какими были раньше люди. Мертвые глаза хранят свою тайну, - глаза
этих людей были мертвы, хотя люди и шли. Черные волосы бились по ветру - клочья
черных волос. И одежда их была в клочьях. Многие из них были босы, другие в
мокасинах, превратившихся в отрепья. Они шли медленно, потому что это был
единственный способ передвижения, возможный для них, а шли они потому, что места
для отдыха в песчаной ледяной пустыне не было и бегство отсюда являлось
невозможным. Все в них говорило о голоде, лишениях, жажде, страданиях, но
говорило не громко, не навязчиво, и солдаты почувствовали все благородство и
гордость этих отчаявшихся, истерзанных людей.
Когда индейцы подошли ближе, по рядам их прошло какое-то движение, говорившее об
их недоверии. Они готовились к обороне. Женщины отступили и сгруппировались
вокруг детей, сидевших на пони, а мужчины выдвинулись вперед, выстроившись
полукольцом. В руках их было оружие - револьверы и винтовки, и они стояли против
кавалерии с непоколебимым и трагическим мужеством. Они сделали еще несколько
шагов и остановились.
- Так вот за кем мы охотились! - сказал лейтенант Аллен.
Лэнси, здоровый, рослый мужчина, не мог спокойно смотреть на то, что предстало
его взору. Капитан Джонсон, словно вынуждая себя установить факт, в котором уже
не могло быть сомнения, спросил:
- Это шайены?
Никто не ответил. Слышался только унылый шум ветра. Даже кони, стоявшие по двое
в ряд, были неподвижны. У индейцев даже дети не издавали ни звука.
Трубач, находившийся в голове колонны, непосредственно за сержантом Лэнси,
вертел свою обмотанную, круто изогнутую трубу, натирая рукавом ее медную
поверхность. Солдаты сидели в седлах выпрямившись, не чувствуя ни холода, ни
ветра, казавшегося им только что таким студеным.
Джонсону надо было что-то предпринять - он ведь был командиром, и его
обязанностью было решать и действовать. Он выполнил то, чего не удалось целой
армии в двенадцать тысяч человек. Он нашел шайенов, они его пленники,
неспособные ни бежать, ни сопротивляться. Джонсон пытался вызвать в себе радость
по поводу достигнутого успеха и пришпорил коня, но не чувствовал себя
вознагражденным за этот успех, и когда он остановился на полпути между своим
отрядом и группой индейцев, то показался себе таким одиноким, точно никого,
кроме него, не было в этой песчаной пустыне. Ветер дул в сторону индейцев, но
его солдаты все равно расслышат его слова: расстояние между двумя отрядами не
превышает и двадцати ярдов.
- Эй, вы там, эй! - запинаясь, сказал он. - Кто вождь? Кто у вас главный?
Он глядел на лица индейцев, худые, покрытые корой песка, на их черные глаза,
глубоко запавшие между складками пергаментной кожи. Шайены не двигались. Была ли
то апатия, недоверие, усталость? Они стояли, наклонившись вперед, готовые к бою,
и в этой храбрости обреченных было что-то жуткое.
- Эй! - кричал Джонсон. - Вы понимаете по-английски? Понимаете язык белых? Язык
белых? - повторил он. - Отвечайте!
Он сделал полуоборот. Сержант Лэнси наблюдал за ним. Трубач все еще начищал свою
трубу. Лейтенант Аллен покачал головой.
- Будьте осторожны, капитан, - сказал сержант Лэнси.
Лошадь отступила на несколько шагов к рядам солдат.
- Осторожнее! - крикнул Лэнси.
Аллен также спешился. У него была инстинктивная потребность поддержать Джонсона,
разделить с ним бремя этих бесполезных действий, этого ужаса. Он подошел к
капитану, и они, стоя рядом, принялись наблюдать за индейцами. Солнце быстро
опускалось, маленькое, холодное, как бы закутанное в ледяной покров гонимых
северным ветром снежных туч, которые стремились затянуть собой все небо.
- Не понимают они по-английски, - уныло сказал Джонсон.
- Не понимают...
- Быть может, они притворяются немыми, но никаких сведений о том, что они знают
английский, нет. Это кочующее племя.
- А что, если мы захватим их? - предложил Аллен.
- Чтобы спустить курок, не надо быть сильным. Я не хочу терять людей в таком
деле.
- Вы думаете, они поймут, что дальнейшая борьба бессмысленна?
- Я думаю, они способны теперь на любое, - сказал Джонсон. - Ведь люди уже дошли
до такого предела!
Он пожал плечами и направился обратно к отряду. Он пошел по рядам, спрашивая, не
знает ли кто-нибудь шайенский язык. Некоторые солдаты знали два-три слова на
языке сиу, и только один, уроженец Омахи, заявил, что немножко говорит пошайенски,
правда очень немного, всего несколько слов. В Омахе был один метис,
считавший себя знатоком пяти индейских языков, и он готов был обучать любого за
стакан виски, но особого толку от этих уроков не было. Однако, заявил солдат
Джонсону, он попытается. И они вместе отправились к индейцам.
- Сдавайтесь! - потребовал Джонсон.
Но солдат не был уверен, сможет ли он правильно перевести это слово. Он сумел
бы, пожалуй, сказать "станьте рабами" или "пленными", но перевести точно слово
"сдавайтесь" он не может. Ему помнится, что по-шайенски это слово имеет один
смысл, когда дело идет о сдаче белого человека, и другой - когда говорится о
сдаче индейцев. И вообще для одного предмета слов очень много, в зависимости от
оттенка.
- Чудной язык, - заявил солдат.
Он знавал одного работавшего у ковбоев повара-китайца, утверждавшего, будто он
говорит на языке сиу. Но Джонсон нетерпеливо пожал плечами.
- Иди попытайся, - сказал он.
Солдат неохотно вышел вперед и крикнул что-то индейцам. Он повторил слово
шепотом, затем выкрикнул его опять. Ветер унес слово, архаическое, нелепое и
бессмысленное в устах белого. Солдат старался держаться подальше от индейцев.
- Попробуй другое слово, - приказал Джонсон.
Он испытывал какую-то мучительную потребность разрушить преграду, воздвигнутую
различием языков, и сделать это немедленно, точно обнаженная, покрытая грязью
кожа индейцев имела способность нагонять на него самого и его солдат леденящую
дрожь. Снежная буря быстро надвигалась.
Солдат произнес еще несколько слов, и на этот раз среди индейцев началось
движение Они заговорили между собой. Но слышался только смутный гул, так как
ветер относил их слова в сторону. Затем гул прекратился, ряды раздвинулись, и
вперед выступил старик, глубокий-глубокий старик, едва стоявший на ногах, такой
древний и высохший, что самое его существование среди этого страдающего племени
казалось чем-то невероятным. Подойдя к солдату вплотную, настолько близко, что
тот попятился, старик заговорил тихо, медленно, с трудом. Усилия, которые он
делал, видимо требовали от него крайнего напряжения.
- Что он говорит? - спросил Джонсон.
- Не знаю, - смущенно ответил солдат. - Мне кажется, он говорит, чтобы мы ушли,
но я не уверен.
- Пусть сдаются. Добейся, чтобы он понял.
- Я думаю, это он понял, - кивнул головой парень. - Мне кажется, он хочет, чтобы
мы ушли и оставили их в покое.
Старик продолжал говорить. Он то указывал на стоявших за ним людей, то, через
головы солдат, на небо, туда, откуда надвигалась буря, то скорбно покачивал
головой.
- Он хочет, чтобы мы оставили их в покое, - решил солдат, и робкая улыбка,
оттого что он наконец понял, появилась на его веснушчатом лице. - Он говорит,
что они возвращаются к себе на родину, просто на родину, и больше ничего; мы же
должны уйти отсюда.
- Скажи ему...
Но Джонсон тут же почувствовал, насколько тщетны будут попытки солдата чтонибудь
объяснить им. Между ними стояла преграда. Но не только преграда языка: их
разделяла целая эра, глубокая пропасть между прошлым и настоящим. Пожав плечами,
Джонсон приказал солдату возвратиться в строй. И на месте переговоров остался
один старик, удивительный, древний, окоченевший от холода, изможденный, со всеми
горестями старости, слишком много видевший, слишком много перестрадавший.
- Что же вы намерены делать? - неуверенно спросил лейтенант. Он не столько
обращался к капитану, сколько к самому себе, он стремился найти ответ, глядя на
солдат, сержанта, на меркнущее солнце и приближавшуюся тучу.
- Делать?
- Трубач! - рявкнул Лэнси не выдержав. - Да брось ты наконец эту проклятую
трубу!
А Джонсон тихо сказал:
- Сержант Лэнси, возвращайтесь в форт и расскажите обстановку полковнику
Карлтону. Объясните ему истинное положение вещей. Доложите, что я предлагаю
выслать сюда два эскадрона и фургоны для перевозки этих несчастных. А мы
останемся здесь. Может быть, нам удастся уговорить их добровольно отправиться в
форт.
- А гаубицу, сэр?
- Что?
- Я спрашиваю: а гаубицу, сэр?
- Передайте ему то, что я сказал.
- Он захочет послать гаубицу, сэр, - извините за смелость, но вы знаете, что он
скор на решения, когда дело касается индейцев. Не сказать ли мне, что пушка не
нужна?
- Скажите ему то, что я велел вам передать, - пробормотал Джонсон. - Если
полковник захочет послать сюда пушку, это его дело, сержант, а не ваше.
- Слушаю, сэр.
- Отправляйтесь сейчас же, - сказал Джонсон.
Сержант уехал. Аллен снял свои рукавицы и отогревал руки дыханием.
- Холодно, - заметил он.
- Что?
- Становится все холоднее. Думаю, что пойдет снег.
Джонсон сказал рассеянно:
- На востоке перед снегопадом теплеет.
Индейцы пришли в движение. Они не делали попыток уйти прочь от солдат, а
наоборот, прошли мимо них совсем близко. Мужчины, все еще держа свое оружие
наготове, образовали цепь вокруг женщин и детей, а когда они миновали
кавалеристов, то пошли позади колонны в качестве арьергарда. Джонсон следил за
их прохождением. Они ровняли шаг по ведшему их старому вождю. Джонсон кивнул
лейтенанту Аллену, тот повернул кавалерию и повел ее вслед шайенам.
Отряд не отставал от них - достаточно было ехать шагом, - да и то Джонсону
приходилось не раз останавливать его. Чтобы бороться с режущим северным ветром,
индейцам понадобился весь небольшой остаток их сил. Его ледяные порывы то и дело
задерживали их, и они едва подвигались вперед. Горизонт перед ними стал черным,
тяжелые тучи, все сильнее захватывавшие голубое небо, походили на дым,
поднимающийся над фабричным городом. А позади, на закатном небе, выступали
контуры людей в синих мундирах, в подбитых овчиной шинелях, на сильных,
упитанных лошадях.
Джонсон только раз прервал молчание. Он сказал:
- Вот глупцы несчастные, обреченные глупцы!..
Спустя некоторое время индейцы сделали привал. Около половины мужчин, взяв ружья
наизготовку, повернулись лицом к солдатам, остальные помогали разбить лагерь.
Бережно сняли с изнуренных пони детей, ласкали их, обращались с ними, как нищий
обращается с единственной драгоценностью, уцелевшей у него от лучших дней. Все
это солдаты могли легко наблюдать, так как индейцы подпускали их на расстояние
двенадцати ярдов от лагеря и только тогда угрожали им ружьями. Солдатам были
также видны дети - тощие уродцы с вздувшимися животами, дети, которые не
смеялись, не улыбались, даже не капризничали: жалкие гномы, закутанные в кучу
всевозможного тряпья, которое только смогли уделить им полуголые родители.
Воины и женщины ковыляли вокруг, ища сучья, сухую траву, все, что могло бы
служить топливом. Они набрали наконец какого-то мелкого мусора, который при
упорных поисках найдется даже в самой бесплодной пустыне. Они снесли его в кучи
и разожгли маленькие костры, сверкавшие в сумерках. Видимо, у них не было пищи,
так как они не делали попыток что-нибудь приготовить на этих кострах; они даже
не грелись, они только уложили детей как можно ближе к огню, а своими телами
старались, как стеной, защитить их от северного ветра.
Джонсон долго смотрел на все это, затем не вытерпел, подошел к одной из вьючных
лошадей и снял с нее два мешка с морскими сухарями. Взяв их, он так близко
подошел к индейскому лагерю, что почти касался ружей охранявших его воинов. Он
не боялся, что они могут застрелить его или броситься на него, причинить ему
какой-нибудь вред. Страх его был иного рода - этот страх был вызван их
близостью, самым фактом их существования. Он положил мешки, не спуская глаз с
индейцев, не в состоянии оторваться от страшного зрелища их нищеты. Развязав
мешки, он достал несколько галет и, подержав их в поднятых руках, бросил
обратно. Сумерки быстро сгущались, и во мраке изнуренные фигуры индейцев
казались олицетворением скорбного достоинства. Тьма преобразила их, и теперь
чудилось, что одежда их - не лохмотья, и покрытые корой песка пергаментные лица
смягчились.
Джонсон пошел обратно и, наткнувшись на что-то, невольно отскочил. Это был
Аллен.
- Виноват, сэр, - извинился тот.
- Ладно, лейтенант...
Они постояли вместе, немного впереди своих солдат, лицом к ветру, и попытались
сквозь сумрак разглядеть индейцев.
- Как вы думаете, возьмут они сухари? - спросил Аллен.
- Думаю, что возьмут.
- Хотите, сэр, я отнесу им воды? - горячо предложил Аллен.
- Если вам хочется...
Аллен ушел и вернулся через несколько минут с двумя тяжелыми флягами через
плечо.
- Просто пойти и поставить?
- Это вполне безопасно, - ответил капитан.
Наступила полная тьма. Черные тучи клубились в небе, и только на горизонте
оставалась бледная полоска померкшего света.
Лейтенант отошел всего на несколько шагов и тотчас исчез из глаз, слившись с
темнотой, а воющий ветер заглушил звук его шагов. Джонсон вздрогнул, когда Аллен
внезапно появился из темноты.
- Аллен? - спросил он, понимая, что боялся за него. Он положил руку на плечо
лейтенанта: - Все в порядке?
- Они взяли сухари, - улыбаясь, сказал Аллен; он был возбужден и дрожал от
холода и волнения. - Было очень темно, и они заметили меня, только когда я
подошел к ним совсем близко. Щелкнул курок. - Он вздохнул. - Но они, слава богу,
не выстрелили. Я поставил воду и пошел обратно... Что мы будем делать ночью? -
спросил он спустя некоторое время.
- Будем спать, расположившись вокруг них, - решил Джонсон. - Не думаю, чтобы они
сделали попытку уйти, но для верности поставьте каждого третьего на двухчасовое
дежурство.
Аллен кивнул.
- Сегодня может пойти снег, - сказал он.
Проснувшись, лейтенант Аллен полежал в темноте, прислушиваясь, потом поднялся на
ноги, плотно закутав плечи в одеяло. Было очень темно, настолько темно, что он
не мог рассмотреть циферблат своих часов. Он попытался зажечь спичку, но ветер
задувал пламя; наконец одна загорелась, и ему удалось осветить стрелки. Было
начало третьего.
Он стал пробираться мимо спящих солдат и, заметив какую-то фигуру, крикнул:
- Эй, кто там?
Это был сержант Гогарти, один из часовых; он что-то промямлил насчет холода и
выругал индейцев.
- А где капитан?
Гогарти не знал. Аллен, спотыкаясь, двинулся дальше, руководствуясь бормотаньем
и храпом спящих, и вдруг чуть не упал, наткнувшись на кого-то. Лежавший
проснулся и заворчал.
- Капитан?
- Ну что? - устало спросил Джонсон.
- Там что-то происходит.
- И чего вы не ляжете, Аллен?
- Там как будто роют землю.
- Ах, вздор! Зачем бы им копать?
- Не знаю.
- А тогда идите спать.
- Но зачем же они копают? - повторил Аллен.
Он лег и, засыпая, продолжал спрашивать себя: "Зачем они копают?"
Рассвет занялся. Снег еще не шел, но весь небесный свод был окутан снеговыми
тучами, и казалось - весь мир закупорен ими.
Джонсон проснулся от беспокойного сна. Он весь закоченел от холода и с
удовольствием услышал запах кипящего кофе. На еще горячих углях костров
приготовили завтрак, состоявший из толстых ломтей бекона, пропитанных салом
сухарей и крепкого кофе.
Идя к походной кухне, Джонсон взглянул на лагерь шайенов. Он протер глаза, опять
посмотрел: да, Аллен был прав, ночью действительно копали землю. Невозможное все
же стало фактом: эти полуживые, истощенные люди всю ночь возводили кольцо
бруствера и рыли укрытие от ружейного огня для женщин и детей. Факт был
неоспорим. Всюду лежала грудами свежевыкопанная земля. Но все это казалось
каким-то кошмаром.
Завтракая, солдаты смотрели на индейцев и их лагерь, как смотрят на сцену.
Джонсон обошел его кругом, силясь понять, почему полтораста умирающих от голода
дикарей провели ночь, роя траншеи и готовясь к бою, хотя их положение было явно
безнадежным. Он вернулся к Аллену.
- Я никогда не видел ничего подобного, сэр, - сказал тот.
- Я тоже не видел.
- Вы опять попытаетесь уговорить их сдаться?
- Думаю, что да. Надо же что-то делать до прибытия отряда из форта...
Затем он отправился на поиски солдата из Омахи. Найдя его, капитан стал его
убеждать, чтобы он подошел к траншеям индейцев и поговорил с ними, используя те
немногие шайенские слова, которые знал. Парень не соглашался; он стоял вблизи
костра, грел руки и подозрительно поглядывал на индейский лагерь.
- Мне не хотелось бы идти туда безоружным, сэр, - жалобно сказал он. - Это же
сумасшедшие. Только сумасшедшие будут так окапываться.
- Это совершенно безопасно.
- И потом, сэр, я не думаю, чтобы они понимали, что я говорю им.
Все же он поплелся, волоча ноги, за Джонсоном, когда тот назвал его трусом и
обещал сопровождать в шайенский лагерь. Он подходил все ближе и ближе к
индейцам, крича им на том гортанном языке, который он считал языком шайенов,
чтобы они сдавались.
Раздался выстрел, и пуля взрыла землю у его ног. Солдат побежал обратно. Но
Джонсону приходилось сохранять достоинство командира, на котором лежит
обязанность принимать решения и знать обо всем. Он не мог убежать и,
повернувшись к индейцам спиной, спокойно пошел прочь. Это потребовало огромного
напряжения его истрепанных нервов. Он с трепетом ожидал, что вот-вот получит
пулю в спину и будет убит. Однако смерть не пришла. Лейтенант Аллен и несколько
солдат бросились, чтобы прикрыть его собой, и когда он подошел к ним, его лицо и
руки были влажны от пота, несмотря на холод.
Не говоря ни слова, капитан приблизился к костру и налил себе чашку кофе. Он
выпил ее несколькими торопливыми глотками и вздохнул с облегчением, когда
горячая жидкость обожгла ему горло.
Оставалось только ждать прибытия подкрепления. Угли давали мало тепла, и Джонсон
послал двоих солдат за хворостом. Они вскоре вернулись, набрав достаточно
топлива, чтобы развести жаркий костер; когда огненные языки стали лизать сухие
ветки, пошел снег. Он падал, тихо шелестя, и этот звук напоминал шорох песка, а
хлопья были маленькие и сухие. Ветер продолжал завывать, и, казалось, где-то
точат ножи. Он крутил снежинки и смешивал их с песком. В общем, все это было
сплошным мучением даже для тепло одетых солдат, старавшихся подобраться как
можно ближе к ог
...Закладка в соц.сетях
