Жанр: Драма
Молодая гвардия
...ич выслал ребят дежурить по всем направлениям от дома.
Не дожидаясь Ули, которая жила далеко, они начали совещаться вдвоем,
Туркенич и Сережка.
Как они должны теперь поступить? Это был единственный вопрос, на
который они должны были дать ответ, и дать его немедленно. Они понимали, что
дело идет не только о судьбе арестованных товарищей, а о судьбе всей
организации. Ждать, как все это повернется! Их могли арестовать в любую
минуту. Спрятаться? Им некуда было прятаться: их все знали.
Вернулась Валя, потом пришли Уля с Олей Иванцовой и Нина, встретившаяся
с ними по дороге. Нина рассказала, что у клуба дежурят немецкие жандармы и
"полицаи" и никого туда не пускают, и уже все вокруг знают об аресте
руководителей клуба и о том, что в подвале клуба найдены немецкие новогодние
подарки.
Туркенич и Нина высказали предположение, что это единственная причина
ареста ребят. Как ни тяжело это само по себе, но это еще не провал
организации.
- Ребята не выдадут, - говорил Туркенич со свойственной ему
уверенностью.
Тут вошел Олег и, ничего не говоря, сел у стола с выражением тяжелой
задумчивости. Потом он отозвал Туркенича в комнату бабушки. Олег передал ему
адрес, данный Полиной Георгиевной. Они посовещались немного и вышли к
девушкам и к Сережке, ожидавшим их в тяжелом молчании. Все вопросительно
смотрели на Олега, смотрели со страданием и надеждой.
Лицо Олега стало даже жестоким, когда он заговорил.
- Мы д-должны отказаться от каких бы то ни было возможностей
б-благополучного исхода для нас, - сказал он и посмотрел на всех открытым,
мужественным взглядом. - К-как нам ни больно, к-как ни трудно, мы должны
отказаться от мысли, что мы можем остаться здесь до прихода Красной Армии,
оказать ей помощь с тыла, от всего, что мы хотели сделать даже завтра...
Иначе мы п-погибнем сами и п-погубим всех наших людей, - говорил он, едва
сдерживая себя. Все слушали его, бледные, неподвижные. - Немцы разыскивают
нас несколько месяцев. Они знают, что мы существуем. Они попали в самый
центр организации. Если они даже ничего, кроме этих подарков, не знают и не
узнают, - подчеркнул он, - они схватят нас всех, кто группировался вокруг
клуба, и еще десятки невинных... Ч-что же делать? - Он помолчал. -
Уходить... Уйти из города... Да, мы должны разойтись. Не все, конечно. Ребят
из поселка Краснодон вряд ли затронет этот провал. Первомайцев - тоже. Они
смогут работать. - Он вдруг очень серьезно посмотрел на Улю. - За
исключением Ули: она, как член штаба, может быть в любой момент раскрыта...
Мы честно боролись, - сказал он, - и мы имеем право разойтись с сознанием
выполненного долга... Мы потеряли трех товарищей, среди них лучшего из
лучших - Ваню Земнухова. Но мы должны разойтись без чувства упадка и уныния.
Мы сделали все, что смогли...
Он замолчал. И никто не хотел и не мог больше говорить.
Пять месяцев шли они рядом друг с другом. Пять месяцев под властью
немцев, где каждый день по тяжести физических и нравственных мучений и
вложенных усилий был больше, чем просто день в неделе... Пять месяцев, - как
пронеслись они! И как же все изменились за это время!.. Сколько познали
высокого и ужасного, доброго и черного, сколько вложили светлых, прекрасных
сил своей души в общее дело и друг в друга!.. Только теперь им стало видно,
что это была за организация "Молодая гвардия", сколько обязаны они ей. И вот
они должны были покинуть ее.
Девушки - Валя, Нина, Оля - тихо плакали... Уля сидела внешне
спокойная, и страшный, сильный свет бил из ее глаз. Сережка, склонив лицо к
столу, выпятив свои подпухшие губы, выводил ногтем узоры по скатерти.
Туркенич молчал, глядя перед собой светлыми глазами, в тонком рисунке его
губ явственней обозначилась суровая, волевая складка.
- Есть д-другие мнения? - спросил Олег.
Других мнений не было. Но Уля сказала:
- Я не вижу необходимости уходить мне сейчас. Мы, первомайцы, мало были
связаны с клубом. Я подожду - может быть, я смогу работать дальше. Я буду
осторожна...
- Тебе надо уйти, - сказал Олег и снова очень серьезно посмотрел на
нее.
Сережка, все время молчавший, вдруг сказал:
- Ей обязательно надо уходить!
- Я буду осторожна, - снова сказала Уля.
С тяжелым чувством, не глядя друг на друга, они приняли решение
оставить тройку из штаба в составе Анатолия Попова, Сумского и Ули, если она
не уйдет. Если вернется Люба и выяснится, что она может остаться, она будет
четвертой. Вынесли решение: уходить всем так скоро, как только будет
возможно. Олег сказал, что он и девушки-связные не уйдут до тех пор, пока
всех не предупредят и не установят связи с Поповым и Сумским. Но никто из
членов штаба и близких к штабу сегодня уже не должен был ночевать дома.
Они вызвали Жору, Сергея Левашова и Степу Сафонова и сообщили им
решение штаба.
Потом стали прощаться. Уля подошла к Олегу. Они обнялись.
- Сп-пасибо, - сказал Олег. - Спасибо, что ты была и есть...
Она нежно провела рукой по его волосам.
Но, когда девушки стали прощаться с Улей, Олег не выдержал и вышел во
двор. Сережка вышел за ним. Они стояли неодетые, на морозе, под слепящим
солнцем 1943 года.
- Ты все понял? - глухо спросил Олег.
Сережка кивнул головой:
- Все... Стахович может не выдержать... Так?
- Да... И нехорошо было бы сказать об этом: нехорошо не доверять, когда
не знаешь. Его уже, наверно, мучают, а мы на свободе.
Они помолчали.
- Куда думаешь идти? - спросил Сережка.
- Попробую перейти фронт.
- И я... Пойдем вместе?
- Конечно. Только со мной Нина и Оля.
- Я думаю, Валя тоже пойдет с нами, - сказал Сережка.
Сергей Левашов с угрюмым и неловким выражением подошел прощаться к
Туркеничу.
- Обожди, ты что? - сказал Туркенич, внимательно глядя на него.
- Я останусь пока, - угрюмо сказал Левашов.
- Неразумно, - тихо сказал Туркенич. - Ты ей не помощь и не защита. Ты
еще не дождешься ее, как тебя возьмут. А она девушка ловкая: или убежит, или
обманет...
- Не пойду, - сказал Левашов.
- Пойдешь к нашим через фронт! - резко сказал Туркенич. - Я еще пока не
сменен и приказываю тебе!
Левашов смолчал.
- Ну, товарищ комиссар, значит, пойдешь через фронт? Это окончательно?
- спросил Туркенич, увидев вошедшего Олега. Он был недоволен тем, что Олег
отказался воспользоваться адресом, который был дан им обоим, но не считал
возможным убеждать Олега в противном. Узнав, что образовалась уже группа в
пять человек, он покрутил головой: - Многовато... Значит, до встречи здесь
же - все будем в рядах Красной Армии!..
Они взялись за руки, потянулись поцеловаться. Туркенич вдруг вырвался,
махнул обеими руками и выбежал. Сергей Левашов поцеловал Олега и вышел за
Туркеничем.
У Степы Сафонова была родня в Каменске: он решил ждать там прихода
Красной Армии. А у Жоры в душе шла борьба, о которой он никому не мог
сказать. Но он понимал, что ему нельзя оставаться. Должно быть, ему придется
все-таки пойти в Новочеркасск к дяде, до которого они не дошли тогда с Ваней
Земнуховым... Жора вспомнил вдруг весь их поход с Ваней, слезы брызнули у
него из глаз, и он вышел на улицу.
Несколько минут они пробыли впятером: Олег, Сережка и девушки-связные.
Было решено, что Сережке уже не стоит возвращаться домой; а Оля предупредит
его родных через Витю Лукьянченко. Потом Валя, Нина и Оля ушли оповестить
кого надо было о принятом решении, а Сережка оделся и пошел караулить: он
понимал, что Олегу надо побыть одному с семьей. В то время, когда в столовой
и в комнате бабушки происходили эти совещания, родные Олега уже знали об
аресте Земнухова и других и знали, что дети совещаются об этом.
В доме хранилось оружие, красная материя для флагов, листовки, - все
это Елена Николаевна и дядя Коля частью перепрятали, частью сожгли.
Радиоприемник дядя Коля зарыл в подвале под кухней, обкатал землю и поставил
на это место бочку с квашеной капустой.
Но вот все это было сделано, и родные, сойдясь в комнате дяди Коли и
привычно и невпопад, откликаясь на болтовню и шалости трехлетнего сынишки
Марины, как приговоренные, ждали, чем кончится совещание.
Дверь захлопнулась за последним из товарищей, и Олег вошел в комнату.
Все повернулись к нему. Следы душевной борьбы и деятельности сошли с лица
его, но сошло и так часто возникавшее детское выражение. Лицо его выражало
скорбь.
- Мама... - сказал он. - И ты, бабуся... И ты, Коля, и Марина... - Он
положил свою большую руку на голову мальчика, с веселым криком обнявшего его
за ногу. - Мне придется с вами проститься. Помогите мне собраться... А потом
посидим напоследок вместе, как сиживали когда-то... Давно... - И отзвук
улыбки, далекой, нежной, тронул его глаза и губы.
Все встали и окружили его.
... Снуют, снуют материнские руки! Снуют, как птицы, над нежнейшими из
нежнейших одежек, когда еще и одевать-то некого, когда он еще только
острыми, нежными до замирания сердца толчками стучится в материнском животе.
Снуют, укутывая в первую прогулку, снуют, обряжая в школу. А там и в первый
отъезд, а там и в дальний поход, - вся жизнь из проводов и встреч, редких
минут счастья, вечных мук сердца. Снуют, пока есть над кем, пока есть
надежда, снуют и когда нет надежды, обряжая дитя в могилу...
И всем нашлось дело. Еще перебрали с дядей Колей бумаги. Пришлось сжечь
дневник. Кто-то зашил в тужурку его комсомольский билет, бланки временных
комсомольских билетов. Зачинили белье - одну смену. Уложили все в вещевой
мешок: продукты, мыло, зубную щетку, иголку с нитками, белыми и черными.
Нашли старую меховую шапку-ушанку для Сережки Тюленина. И еще продукты - в
другой мешок, для Сережки, ведь их же пятеро...
Не удалось только посидеть, как сиживали когда-то... Сережка то
заходил, то уходил. Потом вернулись Валя, Нина и Оля. И уже ночь спустилась.
И надо было прощаться...
Никто не плакал. Бабушка Вера всех оглядела, у той застегнула пуговицу,
тому поправила сумку. Судорожно прижимала к себе каждого и отталкивала, а
Олега придержала долго, прижавшись к его шапке острым подбородком.
Олег взял мать за руку; они вышли в другую комнату.
- Прости меня, - сказал он.
Мать выбежала во двор, и мороз ударил ей в лицо и в ноги. Она уже не
видела ребят, она только слышала, как они хрустят валенками по снегу, - едва
слышен был этот звук, а вот уже и его не стало. А она все стояла и стояла
под темным звездным небом...
На рассвете так и не сомкнувшая глаз Елена Николаевна услышала стук в
дверь. Она быстро накинула платье, спросила:
- Кто?
Их было четверо: начальник полиции Соликовский, унтер Фенбонг и двое
солдат. Они спросили Олега. Елена Николаевна сказала, что он пошел по селам
менять вещи на продукты.
Они обыскали квартиру и арестовали всех жильцов, даже бабушку Веру
Васильевну и Марину с трехлетним сыном. Бабушка едва успела предупредить
соседей, чтобы присмотрели за домом.
В тюрьме их рассадили по разным каморам. Марина с мальчиком попила в
камору, где сидело много женщин, не имевших никакого отношения к "Молодой
гвардии". Но среди них были Мария Андреевна Борц и сестра Сережки Тюленина -
Феня, которая жила с детьми отдельно от семьи. От Фени Марина узнала, что
старики - Александра Васильевна и даже скрюченный "дед" со своей клюшкой -
тоже арестованы, а сестры Надя и Даша успели уйти.
Глава пятьдесят седьмая
Ваню Земнухова взяли на заре. Он собрался навестить Клаву в
Нижне-Александровском, встал затемно, прихватил с собой горбушку хлеба,
надел пальто и шапку-ушанку и вышел на улицу.
Необыкновенной чистоты и густоты ярко-желтая заря ровной полосой лежала
на горизонте ниже серо-розовой дымки, растворявшейся в бледном ясном небе.
Несколько дымков, розоватых и желтоватых, очень кучных и в то же время очень
воздушных, стояло над городом. Ваня ничего этого не увидел, но он с детства
помнил, что так это бывает в такое ясное раннее морозное утро, и на лице его
без очков, - он спрятал их во внутренний карман, чтобы они не отпотевали, -
появилось счастливое выражение. С этим счастливым выражением он и встретил
подошедших к дому четырех человек, пока не рассмотрел, что это
немцы-жандармы и новый следователь полиции - Кулешов.
В тот момент, как они подошли вплотную к нему и Ваня узнал их, Кулешов
уже что-то спрашивал его, и Ваня понял, что они пришли за ним. И в то же
мгновение, как это всегда бывало у него в решающие минуты жизни, он стал
предельно холодно-спокоен, и вопрос Кулешова дошел до него.
- Да, это я, - сказал Ваня.
- Достукался... - сказал Кулешов.
- Я предупрежу родных, - сказал Ваня.
Но он уже знал, что они не дадут ему войти в дом, и, отвернувшись,
постучал в ближнее окно - не по стеклу, а кулаком по среднему переплету
рамы.
В то же мгновение Кулешов и солдат жандармерии схватили его за руки, и
Кулешов быстро ощупал ему карманы пальто и сквозь пальто карманы брюк.
Открылась форточка, и выглянула сестра; Ваня не мог разглядеть
выражение ее лица.
- Скажи папане и маме, вызвали в полицию, пусть не тревожатся, скоро
вернусь, - сказал он.
Кулешов хмыкнул, покачал головой и в сопровождении немца-солдата взошел
на крылечко: они должны были произвести обыск. А немец-сержант и другой
солдат повели Ваню по узкой тропинке, протоптанной вдоль ряда домов в
неглубоком снегу на этой малоезженой улице. Сержанту и солдату пришлось идти
по снегу, они отпустили Ваню и пошли за ним в затылок.
Ваню, как он был в пальто и в шапке-ушанке и в потертых ботинках со
стоптанными каблуками, втолкнули в маленькую темную камеру с заиндевевшими
стенами и склизким полом и заперли за ним дверь на ключ. Он остался один.
Утренний свет чуть пробивался в узкую щель под потолком. В камере не
было ни нар, ни койки. Острый запах исходил из параши в углу.
Догадки, за что он взят, - стало ли им известно что-нибудь о его
деятельности, просто ли по подозрению, предал ли кто-нибудь, мысли о Клаве,
о родителях, товарищах нахлынули на него. Но он привычным усилием воли,
словно уговаривая себя: "Спокойно, Ваня, только спокойно", привел себя к
единственной и главной для него сейчас мысли: "Терпи, там видно будет..."
Ваня сунул окоченевшие руки в карманы пальто и прислонился к стене,
склонив голову в ушанке, и так, с присущим ему терпением, простоял долго, он
не знал сколько, - может быть, несколько часов.
Тяжелые шаги одного или нескольких человек беспрерывно звучали вдоль по
коридору из конца в конец, хлопали двери камер. Доносились отдаленные или
более ближние голоса.
Потом шаги нескольких человек остановились у его камеры, и хриплый
голос спросил:
- В этой?.. К майстеру!..
И человек этот прошел дальше, и ключ завизжал в замке.
Ваня отделился от стены и повернул голову. Вошел немецкий солдат, не
тот, что сопровождал его, а другой, с ключом, наверно дежурный по коридору,
и "полицай", лицо которого было знакомо Ване, потому что за это время они
изучили всех "полицаев". Ваня был отведен "полицаем" в приемную майстера
Брюкнера, где, под охраной другого полицейского, Ваня увидел мальчишку,
одного из тех, кого они посылали продавать сигареты.
Мальчишка, очень осунувшийся, немытый, взглянул на Ваню, вскинул
плечами, втянул в себя воздух носом и отвернулся.
Ваня почувствовал некоторое облегчение. Но все равно ему придется все
отрицать: если он признает хотя бы, что он, Земнухов, украл подарки для
того, чтобы немного подработать, от него потребуют выдать соучастников. Нет,
не следует думать, что дело может сложиться благоприятно...
Немец-писарь вышел из кабинета майстера и посторонился, придерживая
дверь.
- Иди... иди... - с испуганным выражением торопливо сказал "полицай",
подтолкнув Ваню к дверям.
И другой "полицай" также подтолкнул мальчишку, взяв его сзади за шею.
Ваня и мальчишка почти разом вступили в кабинет, и дверь за ними
затворилась. Ваня снял шапку.
В кабинете было несколько человек. Ваня узнал майстера Брюкнера,
сидевшего, откинувшись за столом, с толстыми складками шеи над воротником
мундира, и смотревшего прямо на Ваню округлившимися, как у филина, глазами.
- Ближе! Смирненький стал... - хрипло, словно голос его сквозь чащу
продирался, сказал Соликовский, стоявший сбоку перед столом майстера с
хлыстом в громадной руке.
Следователь Кулешов, стоявший с другого боку, протянув длинную руку,
подхватил под руку мальчишку и рывком подтащил его к столу.
- Он? - спросил он с тихой усмешкой, моргнув в сторону Вани.
- Он... - едва выговорил мальчишка, втянул воздух носом и застыл.
Кулешов, довольный, взглянул на майстера, потом на Соликовского.
Переводчик по ту сторону стола, почтительно склонившись к майстеру, пояснил,
что здесь произошло. В этом переводчике Ваня признал Шурку Рейбанда, с
которым он был хорошо знаком, как и все в Краснодоне.
- Понял?.. - И Соликовский, прищурившись, посмотрел на Ваню узкими
глазами, которые так далеко были спрятаны за его напухшими скулами, будто
выглядывали из-за гор. - Расскажи господину майстеру, с кем трудился. Живо!
- Не знаю, о чем вы говорите, - прямо взглянув на него, сказал Ваня
своим глуховатым баском.
- Видал, а? - с удивлением и возмущением сказал Соликовский Кулешову. -
Такое им советская власть дала образование!
А мальчишка при словах Земнухова испуганно посмотрел на него и
поежился, точно ему стало холодно.
- Не совестно тебе? Мальчишку бы пожалел, ведь он за тебя страдает, -
сказал Кулешов с тихой укоризной. - Посмотри, это что лежит?
Ваня оглянулся, куда указывал взгляд Кулешова. Возле стены лежал
вскрытый мешок с подарками, часть из которых высыпалась на пол.
- Не знаю, какое это может иметь ко мне отношение. Мальчика этого вижу
в первый раз, - сказал Ваня, становившийся все более и более спокойным.
Майстеру Брюкнеру, которому Шурка Рейбанд переводил все, что они
говорили, видимо, надоело это, и он, мельком взглянув на Рейбанда, пробурчал
что-то. Кулешов почтительно смолк. Соликовский вытянулся, опустив руки по
швам.
- Господин майстер требует рассказать, сколько раз ты нападал на
машины, с какой целью, кто соучастник, что делали кроме, - все, все
рассказать... - глядя мимо Вани, холодно говорил Шурка Рейбанд.
- Как я мог нападать на машины, когда я даже тебя не вижу, это же тебе
известно! - сказал Ваня.
- Прошу отвечать господину майстеру...
Но господину майстеру, видно, все уже было ясно, и он, сделав движение
пальцами, сказал:
- К Фенбонгу!
В одно мгновение все переменилось. Соликовский громадной рукой схватил
Ваню за воротник и, злобно сотрясая его, выволок в приемную, повернул лицом
к себе и с силой ударил его крест-накрест хлыстом по лицу. На лице Вани
выступили багровые полосы. Один удар пришелся на угол левого глаза, и глаз
сразу стал оплывать. "Полицай", приведший его, схватил его за воротник, и
они вместе с Соликовским, толкая Ваню и пиная коленями, поволокли его по
коридору.
В помещении, куда его втолкнули, сидел унтер Фенбонг и два солдата
службы СС; они сидели с утомленными лицами и курили.
- Если ты, мерзавец, сейчас же не выдашь своих... - страшным, шипящим
голосом заговорил Соликовский, схватив Ваню за лицо громадной рукой с
твердыми, железными ногтями на пальцах.
Солдаты, докурив и ногой притушив окурки, неторопливыми умелыми
движениями сорвали с Вани пальто и всю одежду и голого швырнули на
окровавленный топчан.
Фенбонг красной рукой, поросшей светлыми волосами, так же неторопливо
перебрал на столе линьки из скрученного электрического провода и подал один
Соликовскому, а другой взял себе, опробовав его взмахом в воздухе. И они
вдвоем по очереди стали бить Ваню по голому телу, оттягивая линьки на себя.
Солдаты держали Ваню за ноги и за голову. Кровь выступила по его телу после
первых же ударов.
Как только они начали бить его, Ваня дал себе клятву, что никогда
больше не раскроет рта, чтобы отвечать на вопросы, и никогда не издаст ни
одного стона.
И так он молчал все время, пока его били. Время от времени его
переставали бить, и Соликовский спрашивал:
- Вошел в разум?
Ваня лежал молча, не подымая лица, и его начинали бить снова.
Не более чем за полчаса до него на том же топчане так же били Мошкова.
Мошков, как и Ваня, отрицал какое бы то ни было участие свое в хищении
подарков.
Стахович, который жил далеко на окраине, был арестован позже их.
Стахович, как все молодые люди его складки, у которых основная
двигательная пружина в жизни - самолюбие, мог быть более или менее стоек,
мог даже совершить истерически-героический поступок на глазах у людей,
особенно людей, ему близких или обладающих моральным весом. Но при встрече с
опасностью или с трудностью один на один он был трус.
Он потерял себя уже в тот момент, как его арестовали. Но он был умен
тем изворотливым умом, который мгновенно находит десятки и сотни моральных
оправданий, чтобы облегчить свое положение.
При очной ставке с мальчишкой Стахович сразу понял, что новогодние
подарки - единственная улика против него и его товарищей, которые не могут
не быть арестованы. И мысль перевести все это в уголовное дело,
чистосердечно признаться, что они сделали это втроем, пустить слезу о
страшной нужде и голоде и обещать искупить все честным трудом, - мысль эта
мгновенно пришла ему в голову. И он с такой искренностью проделал все это
перед майстером Брюкнером и другими, что они сразу поняли, с кем имеют дело.
Его стали бить тут же в кабинете, требуя назвать и других сообщников: они
же, трое, были вечером в клубе и не могли сами разгрузить машину!
На его счастье подошло время, когда майстер Брюкнер и вахтмайстер
Балдер обедали. И Стаховича оставили в покое до вечера.
Вечером с ним обошлись ласково и сказали, что его сразу же отпустят,
если он назовет, кто похитил подарки. Он снова сказал, что они сделали это
втроем. Тогда его отдали в руки Фенбонга и терзали до тех пор, пока не
вырвали фамилию Тюленина. Про остальных он сказал, что не разобрал их в
темноте.
Жалкий, он не знал, что, выдав Тюленина, он вверг себя в пучину еще
более страшных мучений, потому что люди, в руках которых он находился,
знали, что они должны сломить его до конца именно теперь, когда он проявил
слабость.
Его мучили, и отливали водой, и опять мучили. И уже перед утром,
потеряв облик человека, он взмолился: он не заслужил такой муки, он был
только исполнителем, были люди, которые приказывали ему, пусть они и
отвечают! И он выдал штаб "Молодой гвардии" вместе со связными. Он не назвал
только Ульяны Громовой, - неизвестно почему. В какую-то сотую мгновения он
увидел ее прекрасные черные глаза перед собой и не назвал ее.
В эти дни была доставлена из поселка Краснодон в жандармерию Лядская, и
ей дали очную ставку с Выриковой. Каждая считала другую виновницей своих
злоключений, и они на глазах невозмутимого Балдера и потешавшегося Кулешова
стали браниться, как базарные торговки, и разоблачать друг друга.
- Извини-подвинься, ты была пионервожатая!.. - красная до того, что не
стало видно веснушек на ее скуластом лице, кричала Лядская.
- Ох ты, вся Первомайка помнит, кто ходил с кружкой на Осоавиахим! -
сжав кулачки, кричала Вырикова, так и пронзая ненавистную острыми косичками.
Они едва не полезли в драку. Их развели и подержали сутки под арестом.
Потом их порознь снова вызвали к вахтмайстеру Балдеру. Схватив за руку
сначала Вырикову, а потом точно так же Лядскую, Кулешов каждой шипел одно и
то же:
- Будешь еще ангела из себя строить? Говори, кто состоит в организации!
И Вырикова, а потом Лядская, заливаясь слезами и клянясь, что они не
только не состоят в организации, а всю жизнь ненавидели большевиков, так же
как большевики их, назвали всех комсомольцев и всех видных ребят, которые
остались на "Первомайке" и в поселке Краснодон. Они прекрасно знали своих
товарищей по школе и по месту жительства, кто нес общественную работу, кто
как настроен, и каждая назвала десятка по два фамилий, которые довольно
точно определяли круг молодежи, связанной с "Молодой гвардией".
Вахтмайстер Балдер, свирепо вращая глазами, сказал каждой из них, что
он не верит в ее непричастность к организации и должен предать ее наряду с
выданными ею преступниками страшным мучениям. Но он жалеет ее, есть выход из
положения...
Вырикова и Лядская были выпущены из тюрьмы одновременно, каждая не
зная, но предполагая, что другая тоже не вышла чистенькой. Им положено было
жалованье по двадцать три марки в месяц. Они сунули друг другу деревянные
руки, как если бы между ними ничего не было.
- Дешево отделались, - сказала Вырикова. - Заходи как-нибудь.
- Уж правда, что дешево, как-нибудь зайду, - сказала Лядская.
И они разошлись.
Была какая-то странная закономерность в арестах, каждый из которых
немедленно становился известным всему городу. Арестовали сначала родителей
тех членов штаба, кто ушел из города. Потом арестовали родителей Арутюнянца,
Сафонова и Левашова, то есть тех ребят, близких к штабу, кто тоже ушел из
города.
Вдруг арестовали Тосю Мащенко и еще кое-кого из рядовых членов "Молодой
гвардии". Но почему именно этих, а не других?
Никто из оставшихся на свободе не мог предположить, что эти новые
аресты, их приливы и отливы зависят от страшной стихии признаний Стах
...Закладка в соц.сетях
