Жанр: Драма
Молодая гвардия
...х, услышали, как два человека, отбивая шаг, вышли на дорогу
и приближаются к ним. Это были разводящий и сменный. Их темные фигуры
приблизились к часовому, который, заслышав их, застыл в позе "смирно".
Послышались приглушенная немецкая команда, бряцание оружия, стук
каблуков о землю. Две фигуры отделились, и снова послышался звук шагов по
укатанной дороге, он все удалялся, стал глуше, исчез в ночи.
Анатолий чуть повернул голову к Жене Шепелеву, но Тот уже отползал в
глубь рощи. Женя должен был пройти окраиной хутора и занять сторожевую
позицию возле домика, где жила охрана.
Часовой ходил вдоль заграждения взад и вперед, взад и вперед, как волк
у решетки. Он ходил быстрыми шагами, закинув за плечо винтовку на ремне, и
слышно было, как он потирает ладони: наверно, ему было холодно со сна.
Анатолий нащупал руку Виктора, неожиданно горячую, и тихо пожал ее.
- А может, вдвоем? - прошептал он, вдруг приблизив губы к его уху.
Это была уже дружеская слабость. Виктор отрицательно помотал головой и
пополз вперед.
Анатолий, Борис Главан и Володя Рагозин затаив дыхание следили за ним и
за часовым. При каждом шорохе, который производил Виктор, им казалось, что
он обнаружил себя. Но Виктор все дальше уползал от них, вот его бархатная
курточка слилась с местностью, его уже не видно и не слышно было. Казалось,
вот-вот должно произойти это, и они все следили за темной фигурой часового,
но часовой ходил вдоль заграждения взад и вперед, и ничего не происходило;
казалось, что прошло уже очень много времени и скоро начнет светать...
Как в детской полузабытой игре, еще в пионерские времена, когда так
хотелось перехитрить стоявшего на посту товарища, Виктор полз, припав к
земле, но не волоча брюхо, а по очереди передвигая ставшие необыкновенно
гибкими руку, потом ногу и опять руку и ногу. Когда часовой шел в
направлении к нему, Виктор замирал; когда часовой уходил, Виктор снова полз,
сдерживая себя, чтобы не ползти быстро.
Сердце его сильно билось, но страха не было в душе его. До того
момента, как он начал ползти, он все заставлял себя думать об отце, чтобы
снова и снова вызвать мстительное чувство. Но теперь он совершенно забыл об
этом: все его душевные силы ушли на то, чтобы незаметно подкрасться к
часовому.
Так он дополз до угла проволочного заграждения, прямоугольником
оцеплявшего барак, и замер. Часовой дошел до противоположного угла и
повернул обратно. Виктор достал финку, взял ее в зубы и пополз навстречу
часовому. Глаза его так привыкли к темноте, что он видел даже проволоку, и
ему казалось, что, наверно, часовой тоже привык к темноте и, когда подойдет
вплотную к нему, увидит его на земле. Но часовой дошел до прохода в
проволочном заграждении и остановился. Виктор знал, что это не обычный
проход, а с каким-то приспособлением, похожим на оплетенные колючей
проволокой козлы. Виктор напряженно ждал, но часовой, не снимая винтовки
из-за плеча, сунул руки в карманы штанов и так застыл - спиной к бараку,
чуть склонив голову.
И вдруг Виктору показалось то самое, что казалось и его друзьям, с
замиранием сердца ждавшим его действий, - ему показалось, что прошло много
времени и скоро начнет светать. И, не думая уже о том, что часовому теперь
легче его увидеть и особенно услышать, потому что звуки собственных шагов
уже не заглушали часовому других звуков, Виктор пополз прямо на него. Не
более двух метров разделяло их, а часовой все стоял так, засунув руки в
карманы, с винтовкой за плечом, склонив голову в пилотке, чуть покачиваясь.
Виктор не помнил, сделал ли он еще несколько ползучих движений, или сразу
вскочил, но он был уже на ногах сбоку от часового и занес финку. Часовой
открыл глаза и быстро повернул голову, - это был сильно пожилой, худой
немец, обросший щетиной. Глаза его приняли безумное выражение, и он, не
успев вытащить рук из карманов, издал странный тихий звук:
- Ых...
Виктор изо всей силы ударил его финкой в шею, левее подбородка. Финка
по самую рукоять вошла во что-то мягкое за ключицей. Немец упал, и Виктор
упал на него и хотел ударить еще раз, но немец уже задергался, и кровь пошла
у него изо рта. Виктор отошел в сторону и бросил окровавленную финку. И
вдруг его начало рвать с такой силой, что он зажал себе рот рукавом левой
руки, чтобы не было слышно, как его рвет.
В это время он увидел перед собой Анатолия, который совал ему финку и
шептал:
- Возьми, останется примета...
Виктор спрятал финку, а Рагозин схватил его под руку и сказал:
- На дорогу!..
Виктор вынул револьвер и вместе о Рагозиным выбежал на дорогу, и они
залегли здесь.
Боря Главан, боясь в темноте запутаться в этих козлах с колючей
проволокой, с профессиональной быстротой работая щипцами-кусачками, сделал
проход между двумя столбами в заграждении. Вместе с Анатолием они кинулись к
дверям барака. Главан ощупал запор, - это был обычный железный засов на
замке. Главан сунул "фомку" в петлю замка и сломал его. Они отодвинули засов
и в страшном волнении открыли дверь. Их обдало донельзя спертым,
смрадно-теплым воздухом. Люди проснулись, кто-то шевелился справа и слева и
впереди от них, кто-то испуганно спрашивал спросонок.
- Товарищи... - сказал Анатолий и от волнения не мог больше ничего
сказать.
Раздалось несколько приглушенных радостных возгласов, на них зашикали.
- Уходите лесом к реке и дальше вверх и вниз по реке, - сказал
Анатолий, овладев собой. - Есть здесь Гордей Корниенко?
- Есть! - ответил кто-то из группы копошившихся тел.
- Идите домой к жене... - Анатолий вышел из барака и стал у дверей.
- Голубь... Спасибо... Избавители... - доносилось до Анатолия.
Передние побежали было к козлам, опутанным проволокой, но Главан
перехватил их и направил в проход в заграждении. Пленные устремились в
проход. Вдруг кто-то сбоку схватил Анатолия обеими руками за плечо и
зашептал исступленно-радостно:
- Толя?.. Толя?..
Анатолий, вздрогнув, приблизил лицо к самому лицу человека, державшего
его.
- Мошков Женя... - сказал Анатолий, почему-то даже не удивившись.
- Узнал тебя по голосу, - сказал Мошков.
- Обожди... Уйдем вместе...
Было еще далеко до рассвета, когда отделившиеся от других ребят
Анатолий, Виктор и Женя Мошков, босой, в каких-то вонючих лохмотьях, с
колтуном на голове, присели на дне узкой, поросшей кустарником балке
отдохнуть.
Теперь казалось просто чудом, что они освободили из плена Мошкова, о
котором только что перед этим говорили на берегу Донца. Несмотря на
усталость, Анатолий был радостно возбужден. Он все вспоминал то один, то
другой момент операции, завершившейся так удачно, хвалил Виктора и Главана и
других ребят, то опять возвращался к тому, как это они освободили Женю
Мошкова. Виктор отвечал мрачно, односложно, а Мошков все время молчал. В
конце концов Анатолий тоже смолк. В балке было очень темно и тихо.
И вдруг где-то ниже по Донцу занялось зарево. Оно занялось сразу,
охватив большую часть неба, которое над местом пожара все более провисало,
как красный полог; даже в балке стало светло.
- Где это? - тихо спросил Виктор.
- Возле Гундоровской, - сказал Анатолий после некоторого молчания. -
Это Сережка, - сказал он, понизив голос. - Скирды жгут. Он теперь их каждую
ночь жжет.
- Учились в школе, видели перед собой такой широкий, ясный путь жизни,
и вот чем вынуждены заниматься! - вдруг с силой сказал Виктор. - И выхода
другого нет...
- Ребята! Неужто ж я свободен? Ребята! - хрипло сказал Женя Мошков и,
закрыв лицо руками, пал на пересохшую траву.
Глава сорок шестая
Наступило время, когда даже бездомные люди со своими тачками опасались
передвигаться по шоссейным и грунтовым дорогам и брели проселками или прямо
по степи, - так часто стали подрываться на минах грузовые и легковые машины
и цистерны с бензином.
Не успевала схлынуть молва о крупной аварии где-нибудь на шоссе между
Матвеевым Курганом и Новошахтинском на юге, как уже накатывалась новая - о
гибели целого транспорта с бензином между Старобельском и Беловодском на
севере.
Вдруг взлетел на воздух железобетонный мост через речку Крепенку на
главном шоссе сталинградского направления, и даже нельзя было понять, как
это могло получиться: мост находился в крупном населенном пункте
Боково-Платово и хорошо охранялся немцами. А через несколько дней обрушился
в реку громадный железнодорожный мост возле Каменска на магистрали Воронеж -
Ростов. Взрыв этого моста, на охране которого был занят взвод немецких
автоматчиков с четырьмя станковыми пулеметами, был так силен, что гул взрыва
докатился ночью до Краснодона.
Олег догадывался, что взрыв этот произведен, должно быть, совместными
усилиями подпольных партийных организаций Краснодона и Каменска. Он
догадывался об этом потому, что недели за две до того, как произошел взрыв,
Полина Георгиевна вновь потребовала от имени Лютикова связного для
направления в Каменск.
Олег выделил Олю Иванцову.
В течение двух недель Оля ни разу не появлялась в орбите деятельности
"Молодой гвардии", хотя Олег знал от Нины, что Оля несколько раз
возвращалась домой в Краснодон и опять уходила. Она вновь возникла на
квартире Олега через два дня после того, как произошел этот знаменитый
взрыв, и скромно приступила к исполнению своих повседневных обязанностей
связной штаба "Молодой гвардии". Олег понимал, что ее ни о чем нельзя
расспрашивать, но иногда ловил себя на том, что с любопытством и интересом
вглядывается в ее лицо. Но она словно не замечала этого, была все так же
ровна, спокойна, малоразговорчива. Неподвижное лицо ее с неправильными
сильными чертами, очень редко освещавшееся улыбкой, было точно нарочно
создано для хранения тайн.
К этому времени на дорогах района и далеко за его пределами действовали
уже три постоянные боевые группы "Молодой гвардии".
Одна группа - на дороге между Краснодоном и Каменском; она нападала
преимущественно на легковые машины с немецкими офицерами. Руководил этой
группой Виктор Петров.
Вторая группа - на дорогах Ворошиловград - Лихая; она нападала на
машины-цистерны: уничтожала водителей и охрану, а бензин выпускала в землю.
Руководил этой группой освобожденный из плена Женя Мошков, лейтенант Красной
Армии.
И третья группа - группа Тюленина, которая действовала повсюду. Она
задерживала немецкие грузовые машины с оружием, продовольствием,
обмундированием и охотилась за отбившимися и отставшими немецкими солдатами,
- охотилась даже в самом городе.
Бойцы групп сходились на задание и расходились после него поодиночке;
каждый держал свое оружие в определенном месте в степи, закопанным.
С освобождением из плена Мошкова "Молодая гвардия" получила еще одного
опытного руководителя.
Оправившийся после лишений, перенесенных им, плотный, крепенький, как
дубок, Мошков ходил неторопливо, развалистой походкой, с обмотанным вокруг
шеи вязаным шарфом, очень толстившим его, обутый в сапоги и калоши, снятые
им с подходящего по росту "полицая", убитого во время разгрома полицейского
участка на хуторе Шевыревка. Сердитый на вид, он был добряк в душе.
Пребывание в армии, особенно после того, как он был принят на фронте в
партию, приучило его к выдержке и самодисциплине.
Он поступил по своей специальности слесаря все в тот же механический
цех мастерских при дирекционе No 10 и по предложению Лютикова был введен в
штаб "Молодой гвардии".
Несмотря на то, что "Молодая гвардия" имела уже за своими плечами
несколько громких боевых дел, ничто не говорило о том, что немцы озабочены
существованием этой организации.
Подобно тому как ручьи и реки образуются в результате незаметного для
глаза мельчайшего движения подземных вод, так и действия "Молодой гвардии"
незаметно вливались в глубоко скрытое широкое движение миллионов людей,
стремившихся вернуться к своему естественному состоянию, в каком они
находились до прихода немцев. И в этом изобилии направленных против немцев
больших и малых поступков и дел долгое время немцы не видели особого следа
"Молодой гвардии".
Фронт отодвинулся теперь так далеко, что немцам, стоявшим в Краснодоне,
этот город представлялся чуть ли не глухой заштатной провинцией германского
райха. Если бы не действия партизан на дорогах, казалось бы, что здесь
навеки утвердился "новый порядок".
Все притихло на фронтах войны - на западе и востоке, на севере и на
юге, точно прислушиваясь к раскатам великой Сталинградской битвы. И в
ежедневных кратких сообщениях на протяжении сентября, потом октября о боях в
районе Сталинграда, и в районе Моздока было уже что-то настолько привычное и
постоянное, что казалось - так уже всегда и будет.
Совсем прекратился поток пленных, которых гнали через Краснодон с
востока на запад. Но с запада на восток все продолжали двигаться немецкие и
румынские воинские части, обозы, пушки и танки; они уходили и уже не
возвращались, а все шли новые, и в Краснодоне постоянно дневали и ночевали
немецкие, румынские солдаты и офицеры, и тоже казалось, что уже всегда так и
будет.
В доме Коростылевых и Кошевых несколько дней стояли одновременно
немецкий офицер, летчик-"ас", возвращавшийся на фронт из отпуска после
ранения, и румынский офицер с денщиком - веселым малым, который говорил
по-русски и крал что ни попадя, вплоть до головок чеснока и рамок от
семейных фотографий.
Офицер-румын в форме салатного цвета, при галстуке и с золотыми витыми
погончиками был маленький, с черными усиками и глазками навыкате, очень
подвижен, даже кончик его носа находился в постоянном движении.
Обосновавшись в комнатке дяди Коли, он все дни проводил вне дома, ходил по
городу в штатской одежде, обследуя шахты, учреждения, воинские части.
- Что это твой хозяин в штатском ходит? - спросил дядя Коля денщика, с
которым у него установились почти приятельские отношения.
Веселый денщик надул щеки, хлопнул по ним ладошками, выстрелив
воздухом, как в цирке, и очень добродушно сказал:
- Шпион!..
После этого разговора дядя Коля уже никогда не мог найти своей трубки.
Немецкий "ас" расположился в большой комнате, вытеснив Елену Николаевну
к бабушке, а Олега в сарай. Это был крупный белый мужчина с красными
глазами, весь в орденах за бои над Францией и за Харьков. Он был феерически
пьян, когда его привели сюда из комендатуры, и он провел здесь несколько
дней только потому, что продолжал пить и днем и ночью и никак не мог
протрезвиться. Он стремился вовлечь в свое пьянство все население дома,
кроме румын, существования которых он просто не замечал, он буквально
секунды не мог просуществовать без собеседников. На невыносимом
немецко-русском языке он пояснял, как он побьет сначала большевиков, потом
англичан, потом американцев и как тогда уже все будет хорошо. Но под конец
пребывания он впал в предельную мрачность.
- Сталинград!.. Ха!.. - говорил он, подымая багровый указательный
палец. - Большевик стреляйт... пу! Мне капут!.. - И мрачные слезы выступали
на его красных веках...
Перед отъездом он протрезвился ровно настолько, чтобы настрелять себе
из маузера кур по дворам. Ему некуда было их спрятать, он связал их за ноги,
и они лежали у крыльца, пока он собирал свои вещи.
Румын-денщик подозвал Олега, надул щеки, выстрелил воздухом, как в
цирке, и указал на кур.
- Цивилизация! - сказал он добродушно.
И Олег уже никогда не видел больше своего перочинного ножика.
При "новом порядке" в Краснодоне образовались такие же "сливки
общества", как в каком-нибудь Гейдельберге или Баден-Бадене, - целая
лестница чинов, положений. На вершине этой лестницы стояли гауптвахтмайстер
Брюкнер, вахтмайстер Балдер и глава дирекциона лейтенант Швейде. Привыкший
работать в раз навсегда определенной и со всех сторон предусмотренной
чистенькой обстановке немецких предприятий, он сам не заметил, как превратил
в своеобразную программу хозяйствования высказанное им когда-то Баракову
недоумение по поводу положения дел в подведомственных ему предприятиях. В
самом деле, если рабочих нет, механизмов нет, инструментов нет, транспорта
нет, крепежного леса нет, да и шахт-то, собственно говоря, нет, то в таком
случае и угля нет. И он аккуратно справлял свою должность только в том
смысле, что регулярно по утрам проверял, дают ли русские конюхи овес
немецким лошадям дирекциона, и подписывал бумаги. Остальное время он с еще
большей энергией посвящал собственному птичнику, свинарнику и коровнику и
устройству вечеринок для чинов немецкой администрации.
Немного пониже на ступеньках этой лестницы стояли Фельднер, заместитель
Швейде, обер-лейтенант Шприк и зондерфюрер Сандерс в своих трусиках. Еще
ниже - начальник полиции Соликовский и бургомистр Стаценко, очень солидный,
пьяный с утра, в определенный час аккуратно шагавший с зонтиком по грязи в
городскую управу и так же аккуратно возвращавшийся из нее, будто он
действительно чем-то управлял. А на самом низу лестницы находился унтер
Фенбонг со своими солдатами, и они-то все и делали.
Как бесприютен и несчастен был любимый шахтерский городок, когда
хлынули октябрьские дожди! Весь в грязи, без топлива, без света, лишенный
заборов, с вырубленными палисадниками, с выбитыми окнами в пустых домах, из
которых вещи были выкрадены проходящими солдатами, а мебель - чинами
немецкой администрации, обставлявшими свои квартиры. Люди не узнавали друг
друга, встречаясь, - так все исхудали, обносились, прожились. И бывало, даже
самый простой человек внезапно останавливался посреди улицы или просыпался
ночью в постели от мысли: "Да неужели все это правда? Не сон ли это? Не
наваждение? Уж не сошел ли я с ума?"
И только вдруг неизвестно откуда возникшая на стенке дома или на
телеграфном столбе маленькая, мокрая от дождя листовка, обжигавшая душу
огненным словом "Сталинград", да грохот очередного взрыва на дороге вновь и
вновь говорили людям: "Нет, это не сон и не наваждение, это правда. И борьба
идет!"
В один из таких дней, когда крупный осенний дождь с ветром лил уже
несколько суток, Любка была доставлена из Ворошиловграда немецкой серой
машиной низкой посадки, и молодой лейтенант, немец, выскочив первым,
подержал ей дверцу и откозырял, когда она, не оглядываясь, с чемоданчиком в
руке взбежала на крыльцо родного дома.
На этот раз Евфросинья Мироновна, мать ее, не выдержала и, когда они
ложились спать, сказала:
- Ты бы поостереглась, Любушка... Простые люди, знаешь, что говорят?
"Больно она к немцам близка..."
- Люди так говорят? Это хорошо, это, мамочка, мне даже очень удобно, -
сказала Любка, засмеялась и уснула, свернувшись калачиком.
На другое утро Ваня Земнухов, узнавший об ее приезде, почти бегом
пронесся на длинных ногах громадным пустырем, отделявшим его улицу от
"Восьмидомиков", и в грязи по колено, окоченевший от дождя, вскочил в
большую горницу к Шевцовым, даже не постучавшись.
Любка одна-одинешенька, держа перед собой в одной руке маленькое
зеркальце, а в другой то поправляя свои нерасчесанные, развившиеся локоны,
то оглаживая у талии простое зеленое домашнее платьице, ходила по диагонали
по комнате босиком и говорила примерно следующее:
- Ах ты, Любка-Любушка! И за что так любят тебя мальчишки, я просто не
понимаю... И чем же ты хороша собой? Фу! Рот у тебя большой, глазки
маленькие, лицо неправильное, фигурка... Ну, фигурка, правда, ничего... Нет,
фигурка определенно ничего... А так, если разобраться... И хотя бы ты
гналась за ними, а то ведь совершенно нет. Фу! Гнаться за мальчишками! Нет,
я просто не понимаю...
И, склоняя перед зеркальцем голову то на один бок, то на другой,
потряхивая кудрями, она, звонко отбивая босыми ногами, пошла чечеткой по
диагонали комнаты, напевая:
Любка-Любушка,
Любушка-голубушка...
Ваня, с невозмутимым спокойствием наблюдавший за ней, посчитал, что
пришло время кашлянуть.
Любка, не только не растерявшись, а приняв скорее выражение вызывающее,
медленно опустила зеркало, повернулась, узнала Ваню, сощурила голубые глаза
и звонко рассмеялась.
- Судьба Сережки Левашова мне совершенно ясна, - сказал Ваня глуховатым
баском, - ему придется добывать тебе черевички у самой царицы...
- Ты знаешь, Ваня, это просто удивительно, я даже тебя больше люблю,
чем этого Сережку! - говорила Любка с некоторым все же смущением.
- А я так плохо вижу, что, откровенно говоря, мне все девушки кажутся
на одно лицо. Я различаю их по голосу, и мне нравятся девушки с голосами
низкими, как у дьякона, а у тебя, понимаешь, он как-то колокольчиком! -
невозмутимо говорил Ваня. - У тебя дома кто есть?
- Никого... Мама у Иванцовых.
- Присядем. И отложи зеркало, чтобы меня не нервировать... Любовь
Григорьевна! За своими повседневными делами задумывалась ли ты над тем, что
близится двадцать пятая годовщина Великой Октябрьской революции?
- Конечно! - сказала Любка, хотя, по совести сказать, она об этом
просто забыла.
Ваня склонился к ней и что-то шепнул ей на ухо.
- Ах, здорово! Вот молодцы-то! Придумали чего! - И она от всего сердца
поцеловала Ваню прямо в губы, и он чуть не уронил очки от смущения.
- ...Мамочка! Тебе приходилось в жизни красить какие-нибудь носильные
вещи?
Мать смотрела на Любку не понимая.
- Скажем, была у тебя белая кофточка, а ты хочешь, чтобы она стала...
синяя.
- Как же, приходилось, доню.
- А чтоб была красная, тоже приходилось?
- Да это и все равно, какая краска...
- Научи меня, мамочка, может быть, я себе что-нибудь покрашу.
- ...Тетя Маруся, тебе не приходилось перекрашивать одежду из одного
цвета в другой? - спрашивал Володя Осьмухин у своей тетки Литвиновой, жившей
с детьми в домике неподалеку от Осьмухиных.
- Конечно, Вова, приходилось.
- Ты не могла бы мне покрасить в красный цвет две-три наволочки?
- Они же, бывает, очень красятся, Вовочка, у тебя будут щеки красные и
уши.
- Нет, я не буду на них спать, я их буду днем надевать, просто для
красоты...
- ...Папа, я уже убедился, что ты прекрасно делаешь краски не только
для дерева, а даже для металла. Не можешь ли ты покрасить в красный цвет
одну простыню? Понимаешь, опять просят меня эти подпольщики: "Дай нам одну
красную простыню". Ну, что ты им скажешь! - так говорил Жора Арутюнянц отцу.
- Покрасить можно. Но... все-таки простыня! А мама? - с опаской отвечал
отец.
- В конце концов уточните между собой вопрос, кто из вас главный в доме
- ты или мама? В конце концов!.. Вопрос ясен: нужна абсолютно красная
простыня...
После того как Валя Борц получила записку от Сережки, Валя никогда не
заговаривала с ним об этой записке, и он никогда не спрашивал ее. Но с того
дня они были уже неразлучны. Они стремились друг к другу, едва только
занимался день. Чаще всего Сережка первый появлялся на Деревянной улице, где
не только привыкли к худенькому пареньку с жесткой курчавой головой,
ходившему босиком даже в эти холодные дождливые дни октября, а полюбили его
- и Мария Андреевна и особенно маленькая Люся, хотя он большей частью молчал
в их присутствии.
Маленькая Люся даже спросила однажды:
- Почему вы так не любите ходить в ботинках?
- Босому танцевать легче, - с усмешкой сказал Сережка.
Но после того он уже приходил в ботинках, - он просто не мог найти
времени, чтобы их починить.
В один из дней, когда среди молодогвардейцев внезапно пробудился
интерес к окраске материи, Сережка и Валя должны были, уже в четвертый раз,
разбросать листовки во время киносеанса в летнем театре.
Летний театр, в прошлом клуб имени Ленина, помещался в дощатом высоком
длинном здании с неуютной, всегда открытой сценой, перед которой в дни
сеансов опускалось полотно. Люди сидели на некрашеных длинных скамьях,
врытых в землю, - уровень их повышался к задним рядам. После занятия
Краснодона немцами здесь демонстрировались немецкие фильмы, большей частью
военно-хроникальные; иногда выступали бродячие эстрадные труппы с цирковыми
номерами. Места в театре были не нумерованы, входная плата одинакова для
всех; какое место занять, зависело от энергия и предприимчивости зрителя.
Валя, как всегда, пробралась на ту сторону зала, ближе к задним рядам,
а Сережка остался по эту сторону от входа, ближе к передним. И в тот момент,
как потух свет и в зале еще шла борьба за места, они веером пустили листовки
в публику.
Раздались крики, взвизгивания. Листовки расхватали. Сережка и Валя
сошлись в обычном условном месте, возле четвертого от сцены столба,
подпиравшего здание. Народу, как всегда, было больше, чем мест. Сережка и
Валя остались среди зрителей в проходе. В тот момент, как из будки на экран
пал синий с искрами, пыльный конус света, Сережка чуть тронул локтем локоть
Вали и указал глазами левее экрана. Закрывая всю эту часть сцены, с верхней
рампы свисало большое темно-красное, с белым кругом и черной свастикой
посредине, немецко-фашистское знамя, оно чуть колыхалось от движения воздуха
по залу.
- Я - на сцену, а ты выйдешь с народом, заговоришь с билетершей... Если
пойдут зал убирать, задержи - хоть минут на пять, - шепнул Сережка Вале на
ухо.
Она молча кивнула головой.
На экране, поверх немецкого названия фил
...Закладка в соц.сетях
