Жанр: Драма
Молодая гвардия
...лся.
По своему положению он не только имел право, а обязан был
воспользоваться последней возможностью перебраться на ту сторону Донца. Но,
как это бывает в жизни даже очень сильных и рассудительных натур, с горячей
кровью, скрытно кипящей в жилах, иногда долг частный, меньший, но ближний,
берет верх над долгом общим и главным, но дальним.
Едва Валько представил себе, что могут подумать о нем его рабочие,
Григорий Ильич Шевцов - его друг, ребята-комсомольцы, оставшиеся на берегу,
едва Валько представил себе это, вся кровь прихлынула к черному лицу его, и
он повернул обратно. В это время уже по всей ширине наплавного моста бежали
навстречу ему люди сплошной лавиной. Тогда он, в чем был, бросился в воду и
поплыл к берегу.
В то время, когда немцы уже обстреливали и оцепляли этот берег Донца и
люди с этого берега, обезумев, бежали по понтонам на другой берег и дрались
у спуска к понтонам и десятками и сотнями перебирались вплавь на другой
берег, - Валько, рассекая волны своими сильными руками, плыл к этому берегу.
Он знал, что будет первым из тех, с кем немцы расправятся, а плыл, потому
что поступить иначе ему не позволяла совесть.
На беду себе немцы поступили так недальновидно, что не убили Валько, а
отпустили его вместе с другими. И вот, вместо того чтобы двигаться на
восток, к Саратову, куда он обязан был явиться по службе и где находились
его жена и дети, Валько в потоке беженцев двигался на запад.
Еще не доходя Лихой, вся эта сборная колонна беженцев начала
распадаться. Валько предложил группе краснодонцев выделиться из остальной
колонны, обойти Лихую и двигаться к Краснодону вдали от больших дорог,
проселками, а то и целиною.
Как это всегда бывает в трудные моменты жизни народов и государств, в
душе даже самого рядового человека мысли о собственной судьбе тесно
переплетаются с мыслями о судьбе всего народа и государства.
В эти первые дни после того, что было пережито, и взрослые и ребята
находились в подавленном настроении и почти не говорили друг с другом. Они
подавлены были не только тем, что ждало их впереди, а и тем, что будет
теперь со всей советской землей. Но каждый переживал это по-своему.
В состоянии наибольшего душевного равновесия находился трехлетний
сынишка Марины, двоюродный братик Олега. Никаких сомнений в устойчивости
того мира, в каком он жил, у него не было, поскольку мама и папа всегда были
при нем. Ему, правда, страшно было один момент, когда что-то заревело и
загремело в небе и кругом так бухало и бежали люди. Но он рос в такое время,
когда кругом всегда бухало и всегда бежали люди, поэтому он поплакал немного
и успокоился. И теперь уже все было хорошо. Он только находил, что
путешествие несколько затянулось. Это ощущение особенно владело им в
полдень, когда его всего размаривало, и он начинал хныкать, скоро ли приедет
домой к бабушке. Но стоило остановиться на привал и отведать кашки, и
потыкать палкой в норку суслика, и обойти, ступая боком, почтительно задирая
голову, вокруг гнедых коней, каждый из которых был чуть не вдвое больше
буланого конька, а потом сладко поспать, уткнувшись головенкой в мамины
колени, - как все становилось на свои места, и мир снова был полон прелести
и чудес.
Дед-возчик думал о том, что вряд ли его жизни, жизни маленького старого
человека, грозит опасность при немцах. Но он боялся, что немцы еще в дороге
отберут у него лошадь. Кроме того, он думал о том, что немцы лишат его
пенсии, которую он получал как возчик, проработавший на шахтах сорок лет, и
не только лишат пособия, которое он получал за трех сыновей-фронтовиков, а
еще, пожалуй, будут утеснять за то, что у него столько сыновей в Красной
Армии. И его глубоко волновал вопрос о том, победит ли Россия в войне. В
свете того, что он видел, он очень боялся, что Россия не победит. И тогда
он, маленький дед, с взъерошенными на затылке серыми перышками, как у
воробышка, очень жалел о том, что не умер прошлой зимой, когда у него, как
говорил ему доктор, случился "приступ". Но иногда он вспоминал всю свою
жизнь и войны, в которых сам участвовал, вспоминал, что Россия велика,
богата, а за последний десяток лет стала еще богаче, - неужели же найдется у
немца сила победить ее, Россию? И, когда дед думал так, им овладевало
нервное оживление, он почесывал высохшие, черные от солнца лодыжки,
почмокивал на буланого конька, по-детски выпячивая губы и подшевеливая
конька вожжою.
Николаю Николаевичу, дяде Олега, было всего обиднее то, что его так
хорошо начавшаяся работа в тресте - работа молодого геолога, выдвинувшегося
в первые же годы исключительно удачными разведками, - вдруг прервалась таким
неожиданным и ужасным образом. Ему казалось, что немцы непременно убьют его,
а если не убьют, ему придется проявить немало изворотливости, чтобы
уклониться от службы у немцев. А он знал, что при всех условиях не пойдет
служить к немцам, потому что служить у немцев ему было так же неестественно
и неудобно, как ходить на четвереньках.
А молоденькая тетушка Марина подсчитывала, из каких источников дохода
складывалась их жизнь до немцев. И получалось, что их жизнь до немцев
складывалась: из заработка Николая Николаевича, пенсии Елены Николаевны,
которую она получала за покойного мужа - отчима Олега, пенсий бабушки Веры
Васильевны, квартиры, которую им давал трест, и огорода, который они
разводили при доме. И выходило так, что первых трех источников существования
они с приходом немцев безусловно лишились и могли лишиться остальных. Она
все вспоминала убитых детей на переправе и переносила жалость к ним на
своего ребенка и начинала плакать. Ей приходили в голову рассказы о том, что
немцы грубо пристают к женщинам и совершают насилия над ними, и тогда она
вспоминала, что она хорошенькая женщина и к ней уже, наверное, будут
приставать немцы, и она то ужасалась, то утешала себя тем, что будет нарочно
попроще одеваться и изменит прическу и все, может быть, обойдется.
Отец Виктора Петрова, лесничий, знал, что возвращение домой грозит
смертельной опасностью ему, как человеку, известному в районе своим участием
в борьбе против немцев в 1918 году, и его сыну-комсомольцу. Но он заходил в
тупик, когда думал о том, как ему теперь поступить. Он знал, что кто-нибудь
из партийных людей обязательно оставлен для организации подпольной и
партизанской борьбы. Но сам он, человек уже немолодой, всю жизнь честно
работал рядовым лесничим и привык к той мысли, что он до конца жизни
останется лесничим. Он мечтал дать хорошее образование сыну и дочери и
вывести их в люди. Но, когда теперь в сердце к нему закрадывалась мысль о
том, что прошлое его может остаться неизвестным и у него сохранится
возможность так же служить лесничим при немцах, - им овладевали такая тоска
и отвращение, что ему, крупному, сильному человеку, хотелось драться.
В это же самое время сын его, Виктор, находился в состоянии крайней
обиды и оскорбления за Красную Армию. Он с детства обожал Красную Армию и ее
командиров и с первых же дней войны готовился к тому, чтобы принять участие
в войне как командир Красной Армии. Он был руководителем военного кружка в
школе и проводил военные занятия и физические упражнения в кружке под дождем
и на морозе, как учил этому Суворов. Отступление Красной Армии, конечно, не
могло пошатнуть в глазах Виктора ее престижа. Но обидно было, что ему
своевременно не удалось попасть в Красную Армию командиром, а между тем,
будь он теперь командиром Красной Армии, она, несомненно, не попала бы в
такое тяжкое и горестное положение. Что же касается его судьбы при немцах,
то о ней Виктор просто не думал, целиком полагаясь на отца и на друга своего
Анатолия Попова, который во всех трудных случаях жизни" умел найти
что-нибудь неожиданное и абсолютно правильное.
А друг его Анатолий всей душой болел за отечество и, молча покусывая
ногти, всю дорогу думал о том, что же ему, Анатолию, теперь делать? За время
войны он столько прочел докладов на комсомольских собраниях о защите
социалистического отечества, но ни в одном из докладов не мог выразить еще и
того ощущения отечества, как чего-то большого и певучего, какой была его,
Анатолия, мама, Таисья Прокофьевна, с ее рослым, полным телом, лицом
румяным, добрым и с чудными старинными казачьими песнями, которые она певала
ему с колыбели. Это ощущение отечества всегда жило в его сердце и исторгало
слезы из глаз его при звуках родной песни или при виде потоптанного хлеба и
сожженной избы. И вот отечество его находилось в беде, такой беде, что ни
видеть это, ни думать об этом нельзя было без острой боли сердечной. Надо
было действовать, действовать немедленно, но - как, где, с кем?
Такие мысли в большей или меньшей степени волновали всех его товарищей.
И только Уля не имела сил думать ни о судьбе родной земли, ни о личной
своей судьбе. Все, что она пережила с того момента, как увидела
пошатнувшийся копер шахты No 1-бис: прощание с любимой подругой и с матерью,
этот путь по обожженной солнцем, вытоптанной степи и, наконец, переправу,
где в этой окровавленной верхней части туловища женщины с красным платком на
голове и в мальчике с вылетевшими из орбит глазами точно воплотилось все
пережитое ею, - все это снова и снова, то остро, как кинжал, то тяжко-тяжко,
как жернов, поворачивалось в кровоточащем сердце Ули. Всю дорогу она шагала
рядом с телегой, молчаливая, будто спокойная, и только эти черты мрачной
силы, обозначившиеся в ее глазах, ноздрях, губах, выдавали, какие бури
волнами ходили в душе ее.
Зато Жоре Арутюнянцу было совершенно ясно, как он будет жить при
немцах. И он очень авторитетно рассуждал вслух:
- Каннибалы! Разве наш народ может с ними примириться, да? Наш народ,
как в прежде оккупированных немцами местностях, безусловно возьмется за
оружие. Мой отец - тихий человек, но я не сомневаюсь - он возьмется за
оружие. А мать, с ее характером, та безусловно возьмется за оружие. Если
наши старики так поступают, как же мы, молодежь, должны поступать? Мы,
молодежь, должны взять на учет - выявить, потом взять на учет, - поправился
Жора, - всех ребят, кто не уехал, и немедленно связаться с подпольной
организацией. Мне по крайней мере известно, что в Краснодоне остались Володя
Осьмухин и Толя Орлов, - разве они будут сидеть сложа руки? А Люся, сестра
Володи, эта прекрасная девушка, - с чувством сказал Жора, - она во всяком
случае безусловно не будет сидеть сложа руки.
Выбрав момент, когда никто, кроме Клавы, не мог их слышать, Ваня
Земнухов сказал Жоре:
- Слушай, ты, абрек! Честное слово, все с тобой согласны. Но...
придержи язык. Во-первых, это дело совести каждого. А во-вторых, ты же не
можешь поручиться за всех. А ну, как кто-нибудь невзначай трепанет, что
тогда будет - и тебе и всем нам?
- Почему ты назвал меня абреком? - спросил Жора, в черных глазах
которого появилось вдохновенно-самодовольное выражение.
- Потому, что ты черный и действуешь, как наездник.
- Ты знаешь, Ваня, когда я перейду в подполье, я обязательно возьму
себе кличку "Абрек", - понизив голос до шепота, сказал Жора Арутюнянц.
Ваня разделял мысли и настроения Жоры Арутюнянца. Но во все, о чем бы
сейчас Ваня ни думал, властно вторгалось чувство счастья от близости Клавы и
чувство гордости, когда он вспоминал свое поведение у переправы и снова
слышал слова Ковалева: "Ваня, спаси их" - и чувствовал себя спасителем
Клавы. Это чувство счастья было тем более полным, что Клава разделяла с ним
это чувство. Если бы не беспокойство за отца и не жалобные причитания
матери, Клава Ковалева была бы открыто и просто счастлива с любимым
человеком здесь, в залитой солнцем донецкой степи, несмотря на то, что на
горизонте то там, то тут возникали башни немецких танков, стволы зениток и
каски, каски, каски немецких солдат, мчавшиеся над золотистой пшеницей в
реве моторов и в пыли.
Но среди всех этих людей, так по-разному думавших о судьбе своей и
всего народа, было два человека, тоже очень разных по характеру и по
возрасту, но удивительно схожих тем, что оба они находились в состоянии
небывалого морального подъема и энергической деятельности. Одним из этих
людей был Валько, а другим - Олег.
Валько был человек немногословный, и никто никогда не знал, что
совершается в душе его под цыганской внешностью. Казалось, все в его судьбе
изменилось к худшему. А между тем никогда еще его не видели таким подвижным
и веселым. Всю дорогу он шел пешком, обо всех заботился, охотно заговаривал
с ребятами, то с одним, то с другим, будто испытывая их, и все чаще шутил.
А Олегу тоже не сиделось в бричке. Он вслух выражал нетерпение, когда
же, наконец, увидит мать, бабушку. Он с наслаждением потирал кончики
пальцев, слушая Жору Арутюнянца, а то вдруг начинал подсмеиваться над Ваней
и Клавой или с робким заиканием утешал Улю, или нянчил трехлетнего братишку,
или объяснялся в любви тетушке Марине, или пускался в длинные политические
разговоры с дедом. А иногда он шагал рядом с бричкой, молчаливый, с резко
обозначившимися на лбу продольными морщинами, с упрямой, еще детской
складкой полных губ, как бы чуть тронутых отзвуком улыбки, с глазами,
устремленными вдаль с задумчивым, сурово-нежным выражением.
Они были уже не более чем в одном переходе от Краснодона, когда вдруг
наскочили на какую-то отбившуюся команду немецких солдат. Немецкие солдаты
деловито - даже не очень грубо, а именно деловито - обшарили обе подводы,
взяли из чемоданов Марины и Ули все шелковые вещи, сняли с отца Виктора и
Валько сапоги и взяли у Валько старинные золотые часы, которые, несмотря на
купание, что он перенес, великолепно шли.
Душевное напряжение, какое они испытывали в этом первом
непосредственном столкновении с немцами, от которых все ждали худшего,
перешло в смущение друг перед другом, а потом в неестественное оживление -
все наперебой изображали немцев, как они обшаривали подводы, поддразнивали
Марину, очень сокрушавшуюся по шелковым чулкам, и даже не пощадили Валько и
отца Виктора, больше других чувствовавших себя смущенно в бриджах и в
тапочках. И только Олег не разделял этого ложного веселья, в лице у него
долго стояло резкое, злое выражение.
Они подошли к Краснодону ночью и по совету Валько, полагавшего, что
ночное движение в городе воспрещено, не пошли в город, а остановились на
ночлег в балке. Ночь была месячной. Все были взволнованы и долго не могли
уснуть.
Валько пошел разведать, куда тянется балка. И вдруг услышал за собой
шаги. Он обернулся, остановился и при свете месяца, блестевшего по росе,
узнал Олега.
- Товарищ Валько, мне очень нужно с вами поговорить. Очень нужно, -
сказал Олег тихим голосом, чуть заикаясь.
- Добре, - сказал Валько. - Да стоя придется, бо дюже мокро. - Он
усмехнулся.
- Помогите мне найти в городе кого-нибудь из наших подпольщиков, -
сказал Олег, прямо глядя в потупленные под сросшимися бровями глаза Валько.
Валько резко поднял голову и некоторое время внимательно изучал лицо
Олега.
Перед ним стоял человек нового, самого юного поколения.
Самые, казалось бы, несоединимые черты - мечтательность и
действенность, полет фантазии и практицизм, любовь к добру и беспощадность,
широта души и трезвый расчет, страстная любовь к радостям земным и
самоограничение, - эти, казалось бы, несоединимые черты вместе создали
неповторимый облик этого поколения.
Валько хорошо знал его, это поколение, потому что оно в большой мере
было сколком с него самого.
- Подпольщика ты вроде уже нашел, - с усмешкой сказал Валько, - а что
нам дальше делать, об том мы сейчас поговорим.
Олег молча ждал.
- Я вижу, ты не сегодня решился, - сказал Валько.
Он был прав. Едва возникла непосредственная угроза Ворошиловграду,
Олег, впервые скрыв от матери свое намерение, пошел в райком комсомола и
попросил, чтобы его использовали при организации подпольных групп.
Его очень обидели, когда сказали без всякого объяснения причин примерно
следующее:
- Вот что, хлопец: собирай-ка свои манатки да уезжай подобру-поздорову,
да поживее.
Он не знал, что райком комсомола не создавал самостоятельных подпольных
групп, а те комсомольцы, которых оставляли в распоряжение подпольной
организации, были уже выделены заранее. Поэтому ответ, который он получил в
райкоме, не только не был грубым, а был даже, в известном смысле, выражением
внимания к товарищу. И ему пришлось уехать.
Но в тот самый момент, как прошло первое напряжение событий на
переправе и Олегу стало ясно, что уйти не удалось, его так и озарила мысль:
теперь мечта его осуществится! Вся тяжесть бегства, расставания с матерью,
неясности всей его судьбы свалилась с души его. И все силы души его, все
страсти, мечты, надежды, весь пыл и напор юности - все это хлынуло на волю.
- Оттого ты так и подобрался, что решился, - продолжал Валько. - У меня
у самого такой характер. Еще вчера - иду, а все у меня из памяти не выходит:
то, как мы шахту взорвали, то, вижу, армия отступает, беженцы мучаются,
дети. И такой у меня мрак на душе! - с необыкновенной искренностью говорил
Валько. - Должен был радоваться тому, что хоть семью увижу, с начала войны
не видался, - а в сердце все стучит: "Ну, а дальше что?.." Так было вчера. А
что ж сегодня? Армия наша ушла. Немец нас захватил. Семью я не увижу. Может
быть, никогда не увижу. А на душе у меня отлегло. Почему? Потому, что теперь
у меня один шлях, як у чумака. А это для нашего брата самое главное.
Олег чувствовал, что сейчас в балке под Краснодоном, при свете месяца,
чудно блестевшего по росе, этот суровый, сдержанный человек со сросшимися,
как у цыгана, бровями говорит с ним, с Олегом, так откровенно, как он, может
быть, не говорил ни с кем.
- Ты вот что: ты с этими ребятами связи не теряй, это ребята свои, -
говорил Валько. - Себя не выдавай, а связь с ними держи. И присматривай еще
ребят, годных к делу, таких, что покремнистей. Но только смотри, без моего
ведома ничего не предпринимай, - завалишься. Я тебе скажу, когда и что тебе
делать...
- Вы знаете, кто оставлен в городе? - спросил Олег.
- Не знаю, - откровенно сознался Валько. - Не знаю, но найду.
- А мне как вас находить?
- Тебе меня находить не надо. Коли б у меня была квартира, я бы ее тебе
все равно не назвал, а у меня, откровенно сказать, ее пока что нет.
Как ни печально было являться вестником гибели мужа и отца, но Валько
решил на первых порах укрыться в семье Шевцова, где знали и любили Валько. С
помощью такой отчаянной девчонки, как Любка, он надеялся установить связи и
подыскать квартиру в более глухом месте.
- Ты лучше дай мне свой адрес, я тебя найду.
Валько несколько раз вслух повторил адрес Олега, пока не затвердил.
- Ты не бойся, я тебя найду, - тихо говорил Валько. - И коли не скоро
обо мне услышишь, не рыпайся, жди... А теперь иди, - сказал он и своей
широкой ладонью легонько подтолкнул Олега в плечо.
- Спасибо вам, - чуть слышно сказал Олег.
С необъяснимым волнением, словно бы несшим его по росистой траве,
подходил он к лагерю. Все уже спали, одни лошади похрустывали травою да Ваня
Земнухов сидел в головах у спящей Клавы и ее матери, обхватив руками острое
колено.
"Ваня, друг любимый", - с размягченным чувством, которое у него было
теперь ко всем людям, подумал Олег. Он подошел к товарищу и с волнением
опустился рядом с ним на мокрую траву.
Ваня повернул к нему свое лицо, бледное при свете месяца.
- Ну как? Что он сказал тебе? - живо спросил Ваня своим глуховатым
голосом.
- О чем ты спрашиваешь? - сказал Олег, удивившись и смутившись
одновременно.
- Что Валько сказал? Знает он что-нибудь?
Олег в нерешительности смотрел на него.
- Уж не думаешь ли ты со мной в прятки играть? - сказал Ваня с досадой.
- Не маленькие же мы в самом деле!
- К-как ты узнал? - все более изумляясь, глядя на друга широко
раскрытыми глазами, шепотом спросил Олег.
- Не так уж мудрено узнать твои подпольные связи, они такие же, как и у
меня, - сказал Ваня с усмешкой. - Неужто ты думаешь, что я тоже не думал об
этом?
- Ваня!.. - Олег своими большими руками схватил и крепко сжал узкую
руку Земнухова, сразу ответившую ему энергичным пожатием. - Значит, вместе?
- Конечно, вместе.
- Навсегда?
- Навсегда, - сказал Ваня очень тихо и серьезно. - Пока кровь течет в
моих жилах.
Они смотрели друг другу в лицо, блестя глазами.
- Ты знаешь, он пока ничего не знает. Но сказал - найдет. И он найдет,
- говорил Олег с гордостью. - Ты ж смотри в Нижней Александровке не
задержись...
- Нет, об этом не думай, - решительно тряхнув головой, сказал Ваня. Он
немного смутился. - Я только устрою их.
- Любишь ее? - склонившись к самому лицу Вани, шепотом спросил Олег.
- Разве о таких вещах говорят?
- Нет, ты не стесняйся. Ведь это же хорошо, это же очень хорошо. Она
т-такая чудесная, а ты... О тебе у меня даже слов нет, - с наивным и
счастливым выражением в лице и в голосе говорил Олег.
- Да, столько приходится переживать и нам и всем людям, а жизнь
все-таки прекрасна, - сказал Ваня.
- В-верно, в-верно, - сказал Олег, сильно заикаясь, и слезы выступили
ему на глаза.
Немногим более недели прошло с той поры, как судьба свела на степи всех
этих разнородных людей: и ребят и взрослых. Но вот в последний раз всех
вместе осветило их солнце, вставшее над степью, и показалось, что целая
жизнь оставалась за их плечами, - такой теплотой, и грустью, и волнением
наполнились их сердца, когда пришла пора расставаться.
- Ну, хлопцы та дивчата... - начал было Валько, один, в бриджах и
тапочках, оставшийся посреди балки, махнул смуглой рукой и ничего не сказал.
Ребята обменялись адресами, дали обещание держать связь, простились. И
долго еще они видели друг друга после того, как растеклись в разные стороны
по степи. Нет-нет да и взмахнет кто-нибудь рукой или платком. Но вот один,
потом другие исчезли за холмом или в балке. Будто не было этого совместного
пути в великую страшную годину, под палящим солнцем...
Так Олег Кошевой переступил порог родного дома, занятого немцами.
Глава двадцать первая
Марина с маленьким сыном поселилась в комнатке рядом с кухней вместе с
бабушкой Верой и Еленой Николаевной. А Николай Николаевич и Олег сбили себе
из досок два топчана и кое-как устроились в дровяном сарайчике во дворе.
Бабушка Вера, истомившаяся без слушателей (не могла же она считать
собеседником денщика с палевыми веснушками!), сразу обрушила на них ворох
городских новостей.
Дня два тому назад на входных будках наиболее крупных шахт, на здании
школ имени Горького и имени Ворошилова, на здании райисполкома и еще кое-где
были наклеены большевистские листовки, написанные от руки. Под текстом
стояла подпись: "Краснодонский районный комитет ВКП(б)". Удивительно было
то, что рядом с листовками наклеены были номера газеты "Правда" за старые
годы с портретами Ленина и Сталина. По слухам, из разговоров немецких солдат
было известно, что в разных районах области, особенно по Донцу, на границе
Ворошиловградской и Ростовской областей, в Боково-Антрацитовском и
Кременском районах партизаны нападают на немецкий транспорт и воинские
части.
До сих пор ни один коммунист и ни один комсомолец не явились на
специальную регистрацию к немецкому коменданту ("Да чтоб я сама им в глотку
полезла, - нехай воны там подавятся!" - сказала бабушка Вера), но многих уже
раскрыли и поарестовали. Ни одно предприятие и учреждение не работает, но по
приказу немецкого коменданта люди обязаны являться по месту работы и
отсиживать положенные часы. По словам бабушки Веры, на работу в Центральных
электромеханических мастерских треста "Краснодонуголь" явились
инженер-механик Бараков и Филипп Петрович Лютиков. По слухам, их не только
не тронули, а назначили Баракова директором мастерских, а Лютикова оставили
на старой должности - начальником механического цеха.
- И кто бы мог ждать от таких людей? То ж старые члены партии! Бараков
на фронте был, ранен был! А Лютиков - такой общественник, его ж уси знають!
Чи воны сказились, чи що? - недоумевала и негодовала бабушка Вера.
Еще она сказала о том, что немцы вылавливают в городе евреев и увозят
под Ворошиловград, где будто бы образовано "гетто", но многие говорят, что
на самом деле евреев довозят только до Верхнедуванной рощи и там убивают и
закапывают. И Мария Андреевна Борц очень боится за своего мужа, чтобы
кто-нибудь его не выдал.
С того момента, как Олег вернулся домой, то оцепенение, в котором все
дни со времени его отъезда, а особенно с приходом немцев, находилась Елена
Николаевна, снялось с нее, точно волшебной рукою. Она теперь все время
находилась в состоянии душевного напряжения и той энергической деятельности,
которая так свойственна была ее натуре. Как орлица над выпавшим из гнезда
орленком, кружила она над своим сыном. И часто-часто ловил он на себе ее
внимательный, напряженно-беспокойный взгляд: "Как ты, сынок? В силах ли ты
вынести все это, сынок?"
А он после того нравственного подъема, который испытал в дороге, вдруг
впал в глубокое душевное оцепенение. Все было не так, как о
...Закладка в соц.сетях
