Жанр: Драма
Молодая гвардия
...ленное жменью другой руки, прямо на серп, вижу неуловимое
сверкание серпа и потом это мгновенное плавное, такое женственное движение
рук и серпа, откидывающее колосья в пучке так, чтобы не поломать сжатых
стеблей.
Я помню твои руки, несгибающиеся, красные, залубеневшие от студеной
воды в проруби, где ты полоскала белье, когда мы жили одни, - казалось,
совсем одни на свете, - и помню, как незаметно могли руки твои вынуть занозу
из пальца у сына и как они мгновенно продевали нитку в иголку, когда ты шила
и пела - пела только для себя и для меня. Потому что нет ничего на свете,
чего бы не сумели руки твои, что было бы им не под силу, чего бы они
погнушались! Я видел, как они месили глину с коровьим пометом, чтобы
обмазать хату, и я видел руку твою, выглядывающую из шелка, с кольцом на
пальце, когда ты подняла стакан с красным молдаванским вином. А с какой
покорной нежностью полная и белая выше локтя рука твоя обвилась вокруг шеи
отчима, когда он, играя с тобой, поднял тебя на руки, - отчим, которого ты
научила любить меня и которого я чтил, как родного, уже за одно то, что ты
любила его.
Но больше всего, на веки вечные запомнил я, как нежно гладили они, руки
твои, чуть шершавые и такие теплые и прохладные, как они гладили мои волосы,
и шею, и грудь, когда я в полусознании лежал в постели. И, когда бы я ни
открыл глаза, ты была всегда возле меня, и ночник горел в комнате, и ты
глядела на меня своими запавшими очами, будто из тьмы, сама вся тихая и
светлая, будто в ризах. Я целую чистые, святые руки твои!
Ты проводила на войну сыновей, - если не ты, так другая, такая же, как
ты, - иных ты уже не дождешься вовеки, а если эта чаша миновала тебя, так
она не миновала другую, такую же, как ты. Но если и в дни войны у людей есть
кусок хлеба и есть одежда на теле, и если стоят скирды на поле, и бегут по
рельсам поезда, и вишни цветут в саду, и пламя бушует в домне, и чья-то
незримая сила подымает воина с земли или с постели, когда он заболел или
ранен, - все это сделали руки матери моей - моей, и его, и его.
Оглянись же и ты, юноша, мой друг, оглянись, как я, и скажи, кого ты
обижал в жизни больше, чем мать, - не от меня ли, не от тебя, не от него, не
от наших ли неудач, ошибок и не от нашего ли горя седеют наши матери? А ведь
придет час, когда мучительным упреком сердцу обернется все это у материнской
могилы.
Мама, мама!.. Прости меня, потому что ты одна, только ты одна на свете
можешь прощать, положи на голову руки, как в детстве, и прости..."
Такие мысли и чувства теснились в душе Олега. Он уже не мог забыть
того, что мать его осталась "там" и бабушка Вера, "подруга дней моих
суровых", которая тоже была мамой, мамой его матери и дяди Коли, тоже
осталась "там".
И лицо Олега стало серьезным, неподвижным, большие глаза в
темно-золотистых ресницах заволоклись влажной пеленой. Он сидел,
ссутулившись, свесив ноги, сцепив длинные сильные пальцы больших рук, и
резкие продольные морщины легли у него на лбу.
Притихли и дядя Коля, и Марина, и даже их маленький сынишка, и такая же
тишина установилась на подводе, следовавшей за ними. Потом и буланый конек и
добрые гнедые кони в этой страшной жаре и толчее притомились, и обе подводы
незаметно снова выбились на шоссе, по которому все катился и катился поток
людей, машин и подвод.
И что бы ни делали, ни думали, ни говорили люди в этом великом потоке
людского горя - шутили ли они, придремывали, кормили детей, заводили
знакомства, поили лошадей у редких колодцев, - за всем этим и надо всем
незримо простиралась черная тень, надвигавшаяся из-за спины, простершая
крылья уже где-то на севере и на юге, распространявшаяся по степи еще
быстрее, чем этот поток.
И ощущение того, что они вынужденно покидают родную землю, близких
людей, бегут в безвестность и что сила, бросившая эту черную тень, может
настигнуть и раздавить их, - тяжестью лежало на сердце у каждого.
Глава шестая
Среди машин и беженцев, двигавшихся по обочине шоссе, куда прибило
бричку и телегу, ползла грузовая машина шахты No 1-бис, на которой среди
работников и имущества шахтоуправления ехали директор шахты Валько и
Григорий Ильич Шевцов, с которым Уля всего несколько часов назад рассталась
у калитки его дома.
Тут же пешком двигался детский дом для сирот участников Отечественной
войны, помещавшийся в свое время на "Восьмидомиках", - мальчики и девочки в
возрасте пяти - восьми лет, в сопровождении двух девушек-нянь и заведующей
домом - воспитательницы, пожилой женщины с пронзительными, невидящими
глазами, с красным платком на голове, повязанным, как у жницы, и в резиновых
пропылившихся ботах, надетых прямо на чулок.
Детский дом сопровождало несколько подвод с имуществом дома, и на них
сажали по очереди притомившихся детей.
С того момента, как грузовик шахты No 1-бис настиг этот детский дом,
все пассажиры грузовика поспрыгивали с машины и усадили в нее ребят.
Григорию Ильичу так понравилась белокурая голубоглазая девочка с серьезным
личиком и толстыми щечками - "пампушками", как называл их Григорий Ильич, -
что он почти всю дорогу нес девочку на руках, целовал ей ручки и
щечки-пампушки и разговаривал с ней, сам такой же белокурый и голубоглазый,
как она.
За подводами детского дома, к которым присоединились теперь бричка и
телега, двигалась сильно растянувшаяся по шоссе воинская часть с кухнями,
пулеметами, артиллерией. Взгляд опытного военного сразу обратил бы внимание
на то, что часть сильно оснащена противотанковыми ружьями и пушками. Странно
выделяясь на фоне донецкого неба, плавно колыхаясь, как хоругви, медленно
плыли гвардейские минометы. Издалека не видно было грузовиков, на которых
они были установлены, и казалось, что эти странные сооружения сами по себе
плывут над всей этой растянувшейся на многие километры массой военных и
гражданских людей.
Сгущенная пыль какого-то уже ржавого цвета въелась в сапоги бойцов и
командиров, - часть несколько суток была на походе. В голове колонны прямо
за подводами, обтекая их, когда движение подвод замедлялось, шла рота
автоматчиков. Они шли с прокаленными, как огнеупорный кирпич, лицами, неся
перед собой на груди, как младенцев, свои автоматы, придерживаемые одной
рукой, натруженной, а то и перевязанной после ранения.
Подвода, на которой ехала Уля, по какому-то неписаному распорядку сразу
стала как бы принадлежностью хозяйства роты автоматчиков, частью самой роты:
и на походе и на стоянке подвода неизменно оказывалась в центре роты, и,
куда бы Уля ни глядела, она все время встречала бросаемые исподволь, а то и
прямо направленные на нее взгляды молодых воинов в этих пропыленных сапогах
и пилотках и в не раз пропотевших, высохших и вновь пропотевших, вывалянных
в сырой земле, в песке, в болоте, в хвое, в солончаке, выдержавших ливни и
палящее солнце солдатских гимнастерках.
Несмотря на отступление, бойцы были в обычном в присутствии девушек
бодром, озорном, шутливом настроении, и, как и во всякой роте на походе или
на отдыхе, в роте автоматчиков оказался свой любимец-балагур.
- Куда, куда без приказа? - кричал он отцу Виктора, когда тот,
используя малейшую возможность продвинуться вперед, понукал коней. - Не-ет,
друг милый, вам теперь без нас ходу нет. Мы вас приписали к нашей роте
навечно, служить вам теперь, как медному котелку. Мы вас и на довольствие
зачислили, на шильное, мыльное, на приварок, а девушку - храни господь и
православная церковь ее красоту! - каждое утро будем кофеем поить.
Сладким!..
- Верно, Каюткин, не давай роту в обиду! - смеялись автоматчики, весело
поглядывая на Улю.
- А что? Мы сей же час это проверим. Товарищ старшина! Федя! Аль он
спит? Гляди, ребята, на ходу спит... Старшина! Подметки потерял...
- А ты головы не потерял?
- Одну глупую потерял, да она случайно у тебя на плечах оказалась, а
умная при мне. Оне ж у меня приставные, гляди...
И Каюткин, аккуратно взявшись за свою некрупную голову - одной рукой за
подбородок, а другой - за затылок под пилоткой, небрежно сдвинутой на одну
бровь, - выкатив глаза, стал производить головой вращательные движения, как
бы вывинчивая шею. Иллюзия того, что голова отделяется от туловища, была
настолько полной, что вся рота и все, кто был вблизи, грохнули хохотом. Уля
не выдержала и тоже рассмеялась, звонко, по-детски, и смутилась. И все
автоматчики радостно посмотрели на Улю, точно они знали, что Каюткин делает
это для нее.
Он был физически мал, но необыкновенно ловок в движениях, этот балагур
Каюткин. Лицо у него было все в мелких морщинках, но такое подвижное, что
никак нельзя было угадать, сколько ему лет, - ему могло быть и за тридцать и
не больше двадцати, а по фигуре и повадке он был совсем мальчишка. Глаза у
него были большие, синие, тоже в сети мелких морщинок, и, когда он умолкал,
в них проглядывала вдруг идущая с самого глубокого дна застарелая усталость,
но он будто не хотел, чтобы люди видели его усталость, и почти не умолкал.
- Вы откуда будете, молодые люди? - обратился он к товарищам Ули. - Вот
видите! Вы из Краснодона, - удовлетворенно сказал он. - А девушка, скажем,
будет кому-нибудь из вас сестрица? Или, извиняюсь, папаша, ваша дочь?.. Что
ж это такоича? Девушка вполне свободная, ни дочь, ни сестра, ни мужняя жена!
В Каменске ее, не иначе, мобилизуют. Мобилизуют, поставят регулировщицей.
При сплошном поулошном движении! - И Каюткин неповторимым жестом показал на
все, что творилось на шоссе и на степи. - Уж лучше ей к нам, в роту
автоматчиков!.. Ей-богу, вы, ребята, скоро попадете в Россию, там девок
страсть как много, а у нас в роте ни одной. А нам такая девушка очень нужна
для прививки настоящей речи и для благородства поведения...
- Уж это как она сама захочет, - с улыбкой отвечал Анатолий, смущенно
поглядывая на Улю, которая, стараясь не смеяться и все же смеясь, глядела в
сторону, чтобы не встретиться глазами с Каюткиным.
- У-у, ее мы уговорим! - воскликнул Каюткин. - Мы от нашей роты таких
ребят выставим, они какую хочешь девушку уговорят!
"А что, если и в самом деле пойти, вот соскочить с телеги и пойти?" -
вдруг с замиранием сердца подумала Уля.
Олег Кошевой, теперь все время шагавший рядом с телегой, не сводил с
Каюткина глаз, как завороженный. Он был влюблен в Каюткина и хотел, чтобы
все были влюблены в него. Стоило Каюткину открыть рот, как Олег уже смеялся,
закинув голову, показывая все свои зубы. От удовольствия, он даже потирал
кончики пальцев, так ему нравился Каюткин. Но Каюткин словно и не чувствовал
этого, даже ни разу не взглянул на него, как он ни разу не взглянул на Улю и
ни на одного из людей, которых забавлял.
В одно из таких мгновений, когда Каюткин отпустил что-то совсем уже
отчаянное и бойцы рассмеялись, с ротой поравнялся догнавший ее прямо по
степи, весь покрытый слежавшейся пылью вездеходик.
- Смир-рно!..
Возникший из гущи роты капитан с длинной жилистой шеей, придерживая
рукой болтающуюся кобуру, быстро перебирая худыми ногами, побежал к
остановившемуся вездеходу, откуда выглянул полный генерал в новой фуражке на
крупной круглой голове.
- Не надо, не надо, - сказал генерал, - отставить...
Он вылез из вездехода, пожал откозырявшему капитану руку, в то же время
быстро оглядывая шагавших по пыли автоматчиков маленькими глазами, весело
блестевшими на его суровом простом лице.
- Скажи, пожалуйста, наши курские и - Каюткин! - сказал он с видимым
удовольствием. И, сделав рукой знак вездеходу, чтобы тот двигался следом по
степи, генерал неожиданно легким для его комплекции шагом пошел вместе с
автоматчиками. - Каюткин - это отлично... Ежели жив Каюткин - значит, дух
войска непобедим, - говорил он, весело глядя на Каюткина, но обращаясь к
теснившимся к нему на ходу бойцам.
- Служу Советскому Союзу! - сказал Каюткин не в том искусственно
приподнятом, шутливом тоне, в каком он говорил до сих пор, а очень серьезно.
- Товарищ капитан, бойцы знают, куда и зачем идем? - спросил генерал,
обращаясь к идущему рядом, чуть отставая, командиру роты.
- Знают, товарищ генерал...
- Здорово показали себя тогда у водокачки, помните? - сказал генерал,
быстрым взглядом окидывая бойцов, теснившихся к нему. - А главное - себя
сохранили... А-а, вот то-то и оно! - воскликнул он, будто кто-то возражал
ему. - Помереть нетрудно...
Все понимали, что генерал не столько хвалит за прошлое, сколько
подготавливает к будущему. Улыбки сошли со всех лиц, и в них возникло
неуловимо общее значительное выражение.
- Народ молодой, а опыт у вас знаете какой? Разве можно, например,
сравнить с тем, как я был молодым, - говорил генерал. - Было время, шагал и
я по этой дорожке... Ну-у, и враг был другой, и техника не та! По сравнению
с той школой, что я тогда прошел, вы прошли университет...
Генерал сделал такое движение своей крупной головой, как будто ему
хотелось не то что-то прогнать, не то утвердить. Это было у него в одних
случаях выражение недовольства, а в других - удовлетворения. Сейчас это было
выражение удовлетворения. Должно быть, ему приятно было вспомнить молодость
и радовал его вид автоматчиков с их боевой выправкой, ставшей уже для них
естественной.
- Разрешите обратиться, - сказал Каюткин. - Далеко он прошел?
- Далеко, черти бы его не учили! - сказал генерал. - Так далеко, что
нам с вами вроде бы уж и неловко.
- И дальше пойдет?
Генерал некоторое время шел молча.
- От нас с вами зависит... С тех пор как мы его зимой побили, он
силенок подкопил. Собрал технику со всей Европы и ударил в одном месте, по
нас с вами. Расчет такой - не выстоим. А резервов у него нет... А-а, вот
то-то и оно!..
Взгляд генерала упал на подводу впереди, и вдруг он узнал среди людей
на подводе ту одинокую девушку на шоссе, над которой неслись немецкие
пикировщики. Он представил себе все, что могло произойти и в судьбе и в душе
этой девушки за то время, пока он на своем вездеходе успел только побывать
во втором эшелоне дивизии и нагнать миновавшие Краснодон головные части.
Выражение не то чтобы жалости, а сумрачной озабоченности появилось на лице
генерала, и он вдруг заторопился.
- Успеха вам!
И, сделав знак вездеходу остановиться, он тем легким шагом, который был
так неожидан при полноте генерала, быстро пошел к вездеходу.
Все время, пока генерал находился среди автоматчиков, вопросы,
обращенные к нему, и жесты Каюткина были совершенно серьезными. Как видно,
он и не считал нужным проявлять перед генералом те самые черты, благодаря
которым он был заметен среди бойцов и любим ими. Но, как только вездеход
скрылся из глаз, прежняя энергия шутливой веселости вновь овладела
Каюткиным.
Боец-пехотинец, громадного роста, с большими и черными, как сковороды,
руками, запыхавшись, выбился из задних рядов колонны, держа в руке какие-то
тяжелые предметы, завернутые в замасленную тряпку.
- Товарищи! Где здесь, сказали мне, шахтерская машина идет? - спрашивал
он.
- Вон она, да только стоит! - пошутил Каюткин, указав на грузовик, весь
усаженный детишками.
Колонна действительно остановилась из-за затора впереди.
- Извините, товарищи, - сказал боец, подходя к Валько и Григорию
Ильичу, бережно поставившему белокурую девочку на землю, - хочу вам
инструмент отдать. Вы народ мастеровой, и он вам сгодится, а мне он лишняя
тяжесть на походе. - И он стал разворачивать перед ними замасленную тряпку.
Валько и Григорий Ильич, склонившись, смотрели ему на руки.
- Видали? - торжественно сказал боец, показывая в развернутой в его
больших руках тряпке набор новеньких слесарных инструментов.
- Не понял - продаешь, что ли? - спросил Валько и недружелюбно поднял
на него из-под сросшихся бровей цыганские свои глаза.
Кирпично-красное лицо бойца побагровело до того, что все покрылось
капельками пота.
- Как только язык у тебя ворочается! - сказал он. - Я его на степе
подобрал. Иду, а он так и лежит в тряпке, - должно, кто обронил.
- А может, выбросил, чтобы легче кульгать! - усмехнулся Валько.
- Мастеровой человек инструмента не выбросит. Обронил, - холодно сказал
боец, обращаясь уже только к Григорию Ильичу.
- Спасибо, спасибо, друг... - сказал Григорий Ильич и торопливо стал
помогать бойцу завертывать инструменты.
- Ладно, что пристроил, а то ведь жалко, инструмент хороший. У вас вон
машина, а мне-то на походе, в полной выкладке, куда там! - говорил боец,
повеселев. - Счастливо вам! - И он, пожав руку одному Григорию Ильичу,
побежал обратно и скоро замешался в колонне.
Валько некоторое время молча смотрел ему вслед, и на лице его было
выражение мужественного одобрения.
- Человек... Да... - хрипло сказал Валько.
И Григорий Ильич, державший в одной руке инструменты, а другой
поглаживавший по головке белокурую девочку, понял, что его директор
недоверчиво отнесся к бойцу не по недостатку сердца. Должно быть, директор
привык к тому, что люди иногда обманывают его - руководителя предприятия, на
котором работали тысячи людей, которое давало тысячи тонн угля в сутки.
Предприятие это было теперь взорвано его, директора, собственными руками,
люди частью были вывезены, частью остались на погибель. И Григорий Ильич
впервые подумал, как темно может быть сейчас на душе у директора.
К вечеру стали слышны впереди звуки орудийной стрельбы. Ночью они
приблизились, можно было даже расслышать пулеметные очереди. И всю ночь там,
в районе Каменска, видны были вспышки, иногда настолько сильные, что они
освещали всю колонну. Зарева пожаров окрашивали небо то там, то здесь в
винный цвет и тяжело и багрово отливали среди темной степи по вершинам
курганов.
- Братские могилы, - сказал отец Виктора, молча сидевший на телеге с
огоньком самокрутки, иногда вырывавшим из темноты его мясистое лицо. - Это
не стародавних времен могилы, это наши могилы, - глухо сказал он. - Мы
пробивались тут с Пархоменко да с Ворошиловым и захоронили своих...
Анатолий, Виктор, Олег и Уля молча поглядели на курганы, облитые
заревом.
- Да, сколько мы в школе сочинений написали о той войне, мечтали,
завидовали отцам нашим - и вот она пришла, война, к нам, будто нарочно,
чтобы узнать, каковы мы, а мы уезжаем... - сказал Олег и глубоко вздохнул.
За ночь в движении колонны произошли перемены. Теперь машины и подводы
учреждений и гражданских лиц и толпа беженцев вовсе не двигались, -
говорили, что впереди проходят воинские части. Дошла очередь и до
автоматчиков, они завозились в темноте, тихо позвякивая оружием, за ними вся
часть зашевелилась. Машины, давая дорогу ей, теснились, рыча моторами. Во
тьме мерцали огоньки цигарок, - казалось, что это звездочки в небе.
Кто-то тронул Улю за локоть. Она обернулась. Каюткин стоял со стороны
воза, обратной той, где сидел отец Виктора и где стояли мальчики.
- На минуточку, - сказал он едва слышным шепотом.
Что-то такое было в его голосе, что она сошла к нему с воза. Они отошли
немного.
- Извиняйте, что побеспокоил, - тихо сказал Каюткин, - нельзя вам ехать
на Каменск, его вот-вот немец возьмет, а по той стороне Донца немец и вовсе
далеко пошел. Про то, что я вам сказал, вы никому не говорите, я на то права
не имел, но люди вы свои, и мне жалко, коли вы пропадете ни за что. Надо вам
свернуть куда южнее, и то дай бог, чтобы поспели.
Каюткин говорил с Улей так бережно, будто огонек держал в ладонях, лицо
его было плохо видно в темноте, но оно было серьезным и мягким, и в глазах
не было усталости, - они блестели в темноте.
И на Улю подействовало не то, что он сказал, а то, как он говорил с
ней. Она молча глядела на него.
- Как зовут-то тебя? - тихо спросил Каюткин.
- Ульяна Громова.
- Нет ли у тебя карточки своей?
- Нет.
- Нет... - повторил он печально.
Чувство жалости к нему и в то же время какое-то озорное чувство вдруг
так и подхватило Улю, - она близко, совсем близко склонилась к его лицу.
- У меня нет карточки, - сказала она шепотом, - но если ты хорошо,
хорошо посмотришь на меня, - она помолчала и некоторое время смотрела ему
прямо в глаза своими черными очами, - ты не забудешь меня...
Он замер, только большие глаза его некоторое время печально светились в
темноте.
- Да, я не забуду тебя. Потому что тебя нельзя забыть, - прошептал он
чуть слышно. - Прощай...
И он, грохоча тяжелыми солдатскими сапогами, присоединился к части,
которая все уходила и уходила во тьму со своими цигарками, нескончаемая, как
Млечный Путь.
Уля еще раздумывала, сказать ли кому-нибудь о том, что он сказал ей,
но, видно, это было известно не только ему и уже проникло в колонну.
Когда она подошли к телеге, многие машины и подводы сворачивали в
степь, на юго-восток. В том же направлении потянулись вереницей беженцы.
- Придется на Лихую, - послышался хриплый голос Валько.
Отец Виктора о чем-то спросил его.
- Зачем разлучаться, будем двигаться вместе, раз уж судьба связала нас,
- сказал Валько.
Рассвет застал их уже в степи без дороги.
Он был так прекрасен в открытой степи, этот рассвет, - проясневшее небо
над необъятными пространствами хлебов, здесь почти не тронутых;
светло-зеленая отава на дне балок, посеребренная росою, в капельках которой
радужно отражался скользящий вдоль балок нежный свет солнца, встававшего
прямо на людей. Но тем печальнее в свете этого раннего утра выглядели
измученные, заспанные, осунувшиеся лица детей и сумрачные, измятые, полные
тревоги лица взрослых.
Уля увидела заведующую детским домом, в этих ее насквозь пропылившихся
резиновых ботах, надетых прямо на чулок. Лицо у заведующей почернело. Всю
дорогу она шла пешком и только с ночи подсела на одну из подвод. Донецкое
солнце, казалось, иссушило и выжгло ее дотла. Эту ночь она, видно, тоже не
спала и уже все время молчала, все делала машинально, в пронзительных,
невидящих глазах ее было потустороннее, не здешнего мира выражение.
С самого раннего утра в воздухе, не умолкая, стоял рокот моторов.
Самолетов не было видно, но впереди слева слышны были сотрясавшие воздух
гулкие бомбовые удары, и иногда где-то очень далеко стрекотали пулеметы в
небе.
Там, над Донцом и Каменском, невидимые отсюда, а только слышимые,
развертывались воздушные бои. И только один раз они увидели впереди
уходивший низом, отбомбившийся немецкий пикировщик.
Олег вдруг соскочил с брички и подождал, пока телега поравняется с ним.
- Подумать только, нет, только подумать, - сказал он, идя рядом с
телегой, держась за край ее и глядя на товарищей большими повлажневшими
глазами, - ведь если немцы за Донцом, а эта часть, что шла с нами,
задерживает их в Каменске, ей уже не уйти, и этим автоматчикам, и этому
парню чудесному, что всех веселил, и этому генералу, всем им уже не уйти! И
они, конечно, знали это, когда шли, они знали это! - взволнованно говорил
Олег.
Мысль о том, что Каюткин прощался с ней перед смертью, так и пронзила
сердце Ули, и она вся вспыхнула от стыда, когда вспомнила то, что она
сказала ему. Но чистый внутренний голос говорил ей, что она не сказала
ничего такого, что было бы тяжело вспомнить Каюткину, когда он встретит свой
смертный час.
Беженцы все еще проходили через Краснодон, и над городом все время
стояли облака пыли, покрывавшей одежду людей, цветы, листья лопухов и тыкв
грязно-черно-рыжим слоем.
За парком погромыхивал взад-вперед по ветке железнодорожный состав,
подбиравший от шахты к шахте оборудование, какое еще можно было вывезти.
Слышно было сопение паровоза, свистки, рожок стрелочника. Оттуда, с
переезда, доносились возбужденные человеческие голоса, шелест множества ног
по пыли, урчание машин и грохот колес артиллерии по помосту, - это
продолжали отходить воинские части. И слышны были то в том, то в другом
направлении за холмами дальние гулкие раскаты орудийных залпов, как будто
там, за этими холмами, по необъятному простору степи покатывали с места на
место громадную, с боками до неба, порожнюю бочку.
На широкой улице, упиравшейся в ворота парка, возле двухэтажного
каменного здания треста "Краснодонуголь" еще стоял грузовик, и люди, мужчины
и женщины, выносили через главные распахнутые двери последние остатки
имущества треста и грузили их на машину.
Люди работали спокойно, споро, молчаливо. Их лица с выражением хмурой
озабоченности и руки, отяжелевшие от таскания тюков и чемоданов, были потны
и грязны. А немного в сторонке, под самыми окнами треста, стояли юноша и
девушка и разговаривали так увлеченно и беззаветно, что видно было - и этот
грузовик, и потные, грязные люди, и все, что происходило вокруг, не было и
не могло быть для них важнее того, о чем они говорили.
Девушка в розовой кофте и в желтых туфлях на босу ногу была крупная,
полная, русая, с темными, матово поблескивающими, как миндалины, глазами,
чуть косоватыми. Оттого, что она чуть косила, она смотрела на юношу немного
сбоку, повернув на белой полной атласной шее вскинутую точеную голову.
Юноша был длинный, нескладный, сутуловатый, в синей застиранной
косоворотке с короткими для его длинных рук рукавами, подпоясанной узким
ремешком, в серых в коричневую полоску коротковатых брюках и в тапочках на
босу ногу. Длинные прямые темные в
...Закладка в соц.сетях
