Жанр: Драма
В двух шагах от рая
...р вокруг
меня пуст, мне холодно, неуютно, страшно мне... прости, Господи, что
нет во мне смирения, что не люблю тебя... я постараюсь к Тебе
вернуться, коли действительно поверю в Тебя... помоги мне...
"Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, поми-и-и-и-луй!" -
умоляли верующие, и Шарагин в какое-то мгновение сам зашептал эти слова.
Свидание с Богом состоялось.
...простил ли меня? понял ли, что у меня на душе?.. не удостоил
внимания... не подал знака...
Никто не ответил Шарагину, никто не послал ему знамения. Он зря, он
совершенно напрасно простоял под иконами, изливая в мыслях душу неизвестно
кому и зачем. Никто не заспорил с ним, даже грехами не попрекнул, не осудил,
но и не простил. А ведь он ждал нареканий, наставлений, ждал совета, помощи,
понимания, прощения...
...внимания...
Потому как только Он вправе судить, больше - никто. И готов уже был
Олег, коль на то пошло, и покаяться
...в чем-то...
Его окружила пустота,
...украшенная ликами святых...
Захотелось напиться. И забыть обо всем на свете.
...мы ходим в церковь, потому что боимся, а боимся потому,
что не перестаем грешить... это замкнутый круг...
Поникшая бабушка убирала свечки, задувала их и складывала в коробочку
на полу. И три свечки, которые он поставил, и которые не догорели и до
половины, задула.
...и погореть-то не успели...
Горбатая старушка в черном оказалась рядом, нарочно тесня его от иконы,
проворчала своим беззубым ртом:
- Ифтукан!
Она зажгла маленькую свечу, помолилась, притихла. Шарагин не обиделся,
он представил, насколько блаженно должна чувствовать приходящая сюда каждый
день старушка, как чисты должно быть ее помыслы.
...эти добрые подслеповатые глаза, соединившиеся с ликом
богоматери на иконе... она умиротворенно общается с Богом...
Шарагин подался вперед, чтобы поправить чужую покосившуюся свечечку, а
заодно поглядеть на лицо старушки. Выпяченная вперед нижняя губа бабушки в
черном подергивалась, глаза же, которые вовсе не на секунду не сливались со
взглядом богоматери, потому как были закрыты, вдруг открылись. Открылись
молниеносно, будто веки лопнули; старушка сморщилась, искривилась,
выворачиваясь неестественно к нему, высунув из беззубого рта, между белыми
нездоровыми деснами,
...как гадюка...
тонкий, покрытый желтым налетом язык:
- Изыди, нечистая! Анчихрист! Изыди, сатана!
Горбатая старуха неистово крестилась:
- Изыди! Анчихрист! Изыди! - и пальцами показала ему рожки.
...козни дьявола! бесы!.. бесы, не ангелы, окружают меня, и внутри
меня!..
...бабушки-бесы!.. где же Епимахов? что они с ним сделали?! ЗДЕСЬ же их
змеиное логово! как же я обманулся! кишит кругом змеями! бежать отсюда!
гадюки! ведьмы!..
- Не подходите! Змеи подколодные! Прочь! Ведьмы! - пробивался он к
выходу, принимая тянущиеся руки бабушек-попрошаек за ядовитых змей.
А за извивающимися змеиными туловищами выступали до сих пор
скрывавшиеся, спрятанные, замаскированные под лики святых, под расписанные
на сводах сцены из писания жуткие страсти. Широченный и высоченный, черный,
с избытком красного, зеленого, серебрящегося и желто-золотого холст
надвигался на Шарагина, обвивал его, приближая к глазам запечатленное
каким-то великим мастером фантастическое и одновременно вполне реальное
побоище, в чем-то очень отдаленно схожее с тем, что отложилось у него в
воспоминаниях после одной засады, либо живо представленное однажды во время
рассказа какого-то спецназовца в госпитале, или же приснившееся в кошмарном
сне.
От сгустка голосов храм распирало, все насытилось пением, воздух стал
грузным, храм и люди переплавились и слились воедино, отторгая Шарагина,
гоня прочь.
Преломленные видением художника,
...конечно же состоявшего на службе у князя тьмы! не иначе!..
окружили Шарагина страшные, кровавые сцены: выкрученные, протыкаемые
немыслимыми режущими и колющими орудиями руки, ноги, головы, вырванные
глаза, сотни глаз; застывшая на лицах боль, и не вырвавшийся вопль, боль
несоизмеримая даже с той, что уже доводилось испытывать Олегу, боль вечная,
неограниченная ни чем, ни временем, ни степенью вины, боль, от которой нет
лекарств, нет спасения; и еще привиделось - истязание людских душ, и так
наглядно все происходило, так красочно, жирно, детально выписано, так
бесповоротно; вывороченные наизнанку, изуродованные человеческие души,
просящие о пощаде.
Бежал он долго, сам не зная, куда. Боль вдруг прижала его к себе,
завладела им. И в эти минуты, в эти часы он больше ничего не знал: кто он?
откуда? что здесь делает? Только вдали где-то слышал, обращенные то ли к
нему, то ли ко всем выстроившимся
...перед страшным судом...
на раскаленном от афганского солнца плацу, вопросы:
- Фамилия?
...Шарагин...
- Имя?
...Олег...
- Звание?
...старший лейтенант...
- Следующий!
...а коли страшный суд наступит, так все отнекиваться начнут,
выгораживаться, а я - отвечу! за все отвечу! спрашивайте!..
Затмило сознание. Из последних сил он удерживал свое прошлое, вцепился
двумя руками, но пальцы разжимались, и прошлое улетело в мрак бездонной
пропасти под названием смерть, и вдобавок громыхнуло что-то рядом, словно
разорвался снаряд; пред глазами поплыли последние картины из церкви,
уродливые старые лица, и тут же вздрогнули те лица и измельчились сначала на
тысячи, а после на миллионы, миллиарды частиц, и осыпались, покрыв его,
точно пеплом, серебристой пылью.
...Он по-прежнему ехал в поезде. Только в каком? Куда? Лежал с
закрытыми глазами на верхней полке душного купе, когда почувствовал, что
падает, почти как при десантировании, и все стремительно несется навстречу,
единственное отличие - парашюта нет за спиной; будто толкнул его кто, и
вылетел он в открытую дверь, но вместо очарования свободного падения -
чувство надвигающейся смерти. Только перед самым ударом он проснулся.
...кто-то стрелял в меня, они накрыли нас! засада!.. я был ранен! я
умирал! я летел в пропасть! в черную дыру! в никуда!..
На следующей же станции вышел на перрон покурить.
"Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, поми-и-и-луй!.."
Шарагин обернулся. Тишина. Все в вагоне спят. На перроне - ни души.
Непонятная сила влекла его в темноту, прочь от поезда. Надо было торопится.
Бежать! Скорей! Да, напрямик, сквозь чащу! Мокрые после дождя ветки хлестали
по лицу, царапались. Он прыгал через завалы, несся мимо болота с тухлым
испарением. В одном месте неудачно ступил на изогнутый как змея корень,
подвихнул ступню, захромал. Кто-то направлял его, чья-то воля, иначе Шарагин
давно бы сбился с дороги, затерялся бы в чащобе, пропустил бы узенькую
тропинку. Лес отступил, открылась поляна. Небо высветилось, свежий воздух
дыхнул в лицо.
...живые помнят о мертвых, живые помнят о мертвых...
Фраза стучала в голове, набухла, отказывалась покидать сознание.
...Лена!..
Худенькая девушка с мечтательной улыбкой, в скромном легком белом
платьице, в пиджачке с мужского плеча, в косыночке, в разношенных туфлях, с
потертым портфельчиком
...именно такой я увидел ее в первый раз...
замерла посреди проселочной дороги, что перекатывалась по холмам,
уносясь в даль, в никуда; как все в России, из ниоткуда в никуда.
Автобус ли ждала она, иль пешком собралась идти, либо пришла уже,
только куда пришла, если, на километры ни души нет, ни деревеньки. Леса
одни, луга до горизонта тянутся.
...Леночка!..
Она должно быть угадала, что он совсем рядом! Иначе б она не
переменилась так вдруг: как-то сразу словно чем-то озаботилась, повела
головой - никого, - и от чего-то опечалилась, или думы какие поглотили ее, и
застыла так со скорбным выражением на лице, созерцая что-то далекое, то ли
на горизонте, то ли ближе, то ли внутри себя.
...и где-то мы пересеклись и сблизились... в каком-то неразличимом
глубоко и
далеко, и мигом стали близки и понятны друг другу, и необходимы, и
дороги,
даже прежде того, как произнесли первые слова, и назвали свои имена...
...Леночка!..
Она еще с какой-то надеждой подождала, затем опустила глаза и побрела
по дороге,
...не оставляй меня!..
а Шарагин обнаружил, что все вновь смещается, что пейзаж изменился, и
что вот уже бежит он, бежит дальше, мимо могилок, по песку и глине, обегая
невысокие ограды.
Одетые в черное, родственники стояли у свежего холмика. Ближе к гробу -
женщины. Офицеры - за их спинами.
Кто-то вздохнул, кто-то приложился губами ко лбу покойника.
...нет! неправда!.. цинковый гроб... крышку заварили...
Кто-то погладил ладошками щеки -
...медсестра... Галя?..
восково-желтые, и слеза чья-то капнула.
...нет! капелька пота... соленая... сейчас я облизну губы... уже все
это было...
Слеза капнула, застыла на мертвой коже.
- Плохое место, песок... - тихо заметил один из офицеров.
Олег отдышался.
- Кто ж такое место под кладбище выбрал?
...опоздал...
- И от города добираться неудобно...
Похороны закончились, расходились.
Лена, заплаканная, с красными глазами, прикладывала к лицу скомканный в
кулаке платок. Настя обняла ее за талию. Она слишком малой была, чтобы
плакать, не понимала. У матери из-под черного платка выбивались пряди волос,
ее вели под руки - дед Алексей и отец. Женщины отрыдали, отголосили свое,
возможно вместе, прямо над холмиком, или же до закапывания, пока не опустили
гроб в могилу, и, особенно раньше, дома, когда только пришло известие о
смерти сына-мужа.
Женька Чистяков слушал Зебрева. "...прикрывали отход батальона. В
засаду попали." От обоих разило водкой. "Блок выставили, только дальше...
окружили их духи." Зебрев полез за сигаретами, вместе с пачкой вынул
лазуритовые четки. "...подобрал после боя..."
...тот дух первым стрелял в меня!.. это он меня ранил! а потом я его
убил!.. я убил его, а меня похоронили? чепуха какая-то! значит, и я
мертв?..
Зебрев зажег спичку. Они с Женькой остановились, повернулись к могиле,
и так, чтобы никто больше, особенно Лена, не услышал, Зебрев вымолвил: "Он
не сразу умер..."
На дороге дожидался оранжевый, местами проржавевший автобус со
специальной откидывающейся сзади дверцей, через которую запихивали вовнутрь
гробы. Видимо, когда только приехали на кладбище, и вытаскивали гроб,
уронили на землю две гвоздики и отломившуюся от венка еловую веточку.
Олег приблизился к могиле. Надгробие поставили временное - крест из
сосновых досок с капельками смолы. "Шарагин Олег Владимирович".
...Господи, помилуй!..
Пустынные улицы походили одна на другую. В разорванной рубашке,
голодный и усталый ходил он по загадочному лабиринту старого города с
бревенчатыми покосившимися домами, пока не попал на людную базарную площадь.
У забора жарили шашлык. Жирная свинина. Продавец - азербайджанец
протянул ему бутылку белого вина, порцию мяса на бумажной тарелке:
- Кущай на здоровье, дорогой!
Бездомный, полудохлый, со свалявшейся шерстью пес завистливо наблюдал,
но клянчить не клянчил, дожидался объедков. Шарагин залпом выпил стакан
вина, откусил мясо, выплюнул под ноги кусок жира. Пес прочапал к подачке,
щелкнул пастью, проглотил.
На мангале зашипело. Вспыхнул огонь, и пока азербайджанец спохватился,
и подбежал с кружкой воды, шашлык покрылся черной коркой.
...жуткий сладковатый запах... сгоревших заживо людей!..
Шарагин выплюнул мясо из рта.
...как остатки сгоревших в вертушке, обугленные,
усохшие от огня трупы... и Епимахов сгорел в той вертушке!..
Запах горелого шашлыка зарывался в ноздри, вызывая рвоту.
Он толкался, его толкали, он падал, вставал и несся дальше, как можно
дальше от воспоминаний, хотя бегством спастись от них было все равно
невозможно, воспоминания неслись туда же, куда бежал он сам.
...поля под вертолетами, как клетки шахматной доски, которые зачем-
то сдвинули с мест, нарушив, таким образом, четкий порядок, лоскутки
зазеленели, тень вертушки прыгает по земле, скачет, то увеличиваясь
в размерах, то уменьшаясь, кишлак, виноградники, речка, вертушка
потянула вверх, набирает высоту, забираясь в предгорья...
На пустыре споткнулся о какие-то доски, повалился. Его рвало,
выворачивало всего наизнанку, а перед глазами, как повтор очередной того
жуткого дня, стояли обуглившиеся до неузнаваемости человеческие тела,
разбросанные в дымящихся остатках вертолета. И в который раз увидел Шарагин,
как падает "восьмерка",
...большой зеленый головастик...
только секунду назад летевшая параллельным курсом, такая грозная,
изготовившаяся к бою,
...а срезали налету ракетой, точно утку на зорьке поджидали...
...факел! я видел взрыв и факел, и духи отрезали нас огнем... мы не
могли сесть, мы не могли их спасти!..
а в ней - столь разные и сильные характеры людские, которые вдруг
сделались игрушкой в руках судьбы,
...это потому, что ты забыл свой дневник в комнате, Епимахов, ты
всегда говорил, что если дневник с тобой, ничего не случится, дневник
был твоим талисманом, а ты забыл его тем утром под подушкой!..
не устояли перед ее замыслом, и до последнего мгновения, конечно же,
надеялись на чудо, пока их надежды не оборвали взрыв и огонь.
...огонь во мне... душа сгорает!.. сгорает, как вертушка с
Епимаховым!.. пшик и ничего не осталось! так же просто, как облитая
бензином мышь...
Все надломилось внутри! Все выпотрошили, вывалили наружу.
И крик души, крик умирающего сердца рвался наружу, истошный крик
отчаяния. Так бывало разрывались воплями раненые, и все нутро вытягивалось в
струнку, все леденело в тебе. Такие крики не только надолго травмировали не
обстрелянных бойцов, но и бывалых солдат пронимали.
Кучевые облака с синими подбрюшинами ветер угнал. Как будто кто-то
заменил в театре декорации, и растянул по небу и покрыл весь город серым
покрывалом, из которого вскоре заморосил дождь.
...он сгорел в огне... и душа его, очищенная огнем, не томилась в
ожидании...
...как моя...
...а сразу, видать, вошла в рай... если только ему отпустились все
грехи...
...кто знает...
Над ним склонились двое подростков, один из них стягивал с руки
Шарагина часы.
- "Сейка". Настоящая! Пьянь, все равно пропьет.
Шарагин напряг кулак, расстегнутый браслет застрял на запястье:
- Не тронь! Не твои.
- А, проснулся алкаш! Ничего, мы тебе добавим наркоза!
Били беспощадно, били ботинками по голове, которую он исхитрился
закрыть руками от первых ударов, били в живот и в пах, и предательски со
спины, по почкам, по позвоночнику. Он мычал от дикой боли, и слезы
смешивались с каплями усиливающегося дождя, перераставшего в затяжной
ливень.
Небеса разверзлись.
...небо смилостивилось... небо ближе сделалось... небо простило...
Нет, не было никакого неба! И дождя не было! Не дождь омывал усталое,
разбитое, болезненное, страдающее тело его.
...в морге окатили из ведра... труп...
Нет, он еще не умер! Он по-прежнему находился в Афгане, запрокинув
голову, раненый, падал на спину, захлебывался кровью.
Только небо изменилось в цвете, сгустилось от боли, и, когда терял он
сознание, почудилось, будто плывет в небе самолет, и не разобрать только
было, падает ли самолет в штопоре с небес, или устремляется ввысь, выше и
выше, дальше, за облака, чтобы упрятаться в хмурых дождевых складках.
...что это было? я искал встречи с Богом? зачем? ждал ответа?
упрека? жалости Всевышнего? разъяснений? подсказки: как быть и
что - дальше? ждал приговора?..
... пережитые обиды и оскорбленья, надрывы душевные, поймет ли?
зачтет ли? канувших в неизвестность, усланных на чужбину солдат,
благословит ли, помянет? вымолить хотя бы прощенья тем, кого не
оглушила смерть, кому вспоминаться будет годами еще по ночам
Афган...
- Господи по-ми-и-луй!
...ведомо ли ему о подлости, несправедливости, о подвигах, об
изменах, предательстве, о дружбе?..
Шарагин сорвался, падал, почти как воздушный гимнаст в цирке, не
дотянувший до протянутых цепких рук напарника, - но того хоть
подстраховывали - в сетку плюхнулся циркач, красиво отпружинил, поклонился
публике, наверх легко взобрался, и снова полет с кручениями, и в этот раз
удачный и рукоплещет зал!
Падал же Шарагин в пропасть. И удар был болезненным. И боль раздробила
на кусочки, забила сознание густым монотонным и вязким илом, утягивала в
черную дыру, сводила с ума, он захлебывался от боли; боль подминала под
себя, поглощала; и скоро оторвала его от настоящего, захлопнула окно в
прошлое, вырвала, выгнала из него воспоминания; адская, бесконечная боль
завладела им навсегда.
...боль - это я, я - это боль... она побеждает, она сильней меня... она
больше меня... она везде... ЭТО НЕ ТЫ ГОВОРИШЬ, ШАРАГИН, ЭТО
ГОВОРЮ Я, БОЛЬ! ТЫ - НИЧТО, ПО СРАВНЕНИЮ СО МНОЙ, Я -
ВСЁ!..
Глава двадцатая. ВОЗВРАЩЕНИЕ
...не разлей вода, самые близкие из друзей, что остались в
живых...
Сидели на дне рождении Женьки Чистякова; сидели на стульях и
табуретках, и на диване под картиной "Охотники на привале"; сидели с женами,
и взад-вперед, перебивая разговоры взрослых, бегали дети - Настюша,
...я так скучал без тебя...
и сын Женьки - Васька, любимец и баловень отца.
...дети повторяют за взрослыми... он же ведь не виноват, что
взрослые говорят всякую чушь...
Васька выбежал из комнаты, и вернулся с зеленым пластмассовым автоматом
в руках, который, когда паренек нажимал на курок и направлял поочередно на
всех гостей, будто хотел всех покосить очередью, издавал трескающие звуки,
все равно что и на самом деле стрелял, и гости смеялись в ответ над детскими
выходками.
...когда-нибудь наша страна, мы все, наконец, разучимся
воевать... и тогда мальчишки больше не будут играть в войну... и
мы начнем жить нормально... без подвигов... но что тогда буду
делать я?.. что тогда будет с нами, офицерами?.. значит, эта
война в Афгане никогда не завершится... или вскоре после нее
начнут другую? и все повторится... мы копировали отцов...
наши дети копируют нас... и мой сын... а у меня будет когда-
нибудь сын... начнет копировать меня... и пойдет служить... и
станет офицером... и Женькин сын возьмет в руки автомат, только
уже настоящий... и для наших детей найдутся войны...
Пили водку, пили без меры, поскольку давно не встречались, и потому,
что супруги на сей раз смирились, пили много потому, что много пить привычны
были, и потому, что назавтра был выходной.
...первые семнадцать тостов пьем быстро, остальные сорок
девять не торопясь...
Нетрезвость мужей все же не давала покоя некоторым женам: прежде всего
полная Зебрева в платье, сшитом из афганского панбархата, пялила через очки
злые глаза на мужа, сжимала кулак:
- Чуешь, чем пахнет? Завязывай!
Лена никак не участвовала в разговорах.
...Чистяковы пригласили ее... хотят нас помирить...
Она была одета все в то же первое присланное из Афганистана платье,
любимое свое, голубое.
Нина Чистякова, в строгом и стильном черном с белым костюме, и сама по
натуре строгая натура,
...пробивная баба!..
командирша, просто-напросто не успевала шипеть на мужа, поскольку
хозяйничила на кухне. Только один раз подошла к Женьке и вывернула ему ухо,
он даже вскрикнул от боли, и пригрозила: "Хватит".
- За ПэЗэДэ! - предложил он тогда.
- Совершенно верно, - поддержали друзья-офицеры. - За Присутствующих
Здесь Дам!..
Женька, как всегда, был пьян, и Зебрев клевал носом, и двое новых
сослуживцев Чистякова - "охотники", накатили порядком, но, несмотря на это,
все подставляли рюмки под очередную порцию водки.
...а чего им, конечно, у них вон жены какие смирные, зашуганные,
битые, наверное, не единожды... вот и пьют они, как Пашков, если
дорывался до халявы...
Шарагин пил по полной, ни разу не пропустил, но не брала его водка.
Не был пьян и майор Моргульцев. По полрюмки пил майор, и от этого
выглядел неприлично серьезным и трезвым. Как и в Кабуле, Моргульцев не
позволил себе до конца расслабиться, а, наверное, очень хотелось майору
взять и напиться вдрызг. Потому что с кем, как ни со старыми друзьями
напиваться? Кто поймет, простит, уложит спать, и на утро рюмочку припасет на
опохмелку, или бутылочку пивка?
Рядом сидела его супруга, некрасивая, но важная. К ней тянулась с
разговорами Зебрева, и Нина Чистякова старалась угодить различными
закусками.
...и у баб своя иерархия... да, плевать на них!..
приятно, однако, что Лена не лебезит перед майоршей...
Говорить об Афгане и хотелось и не хотелось одновременно. Обо всем
говорить и вспоминать было нельзя, ненужно и неинтересно. И без мата
крепкого не расскажешь хорошую историю. И зачем? Не хотел никто вспоминать и
говорить обо всем, что было. Помянули как-то всех разом третьим тостом и
хватит.
Разговоры за столом сводились главным образом к жизни теперешней: о
нарядах, о форме одежды, о званиях, о начальниках, о солдатах, о боевой
технике, об учениях, о прыжках, о зарплате, о продуктах в магазине, о
ремонте квартир, об охоте, о женах (но только самое лучшее), об училищах
военных, о зимней рыбалке.
- А помнишь тот случай? Помнишь, ты мне рассказывал? Ну, расскажи всем,
- упрашивал Женька Чистяков.
- Ай, не говори... грым-грым... - махнул рукой Зебрев.
- Рассказывай-рассказывай, а то не все слышали!
- Ну, чего там рассказывать. Короче, поехали мы, грым-грым, с нашим
комполка на рыбалку, мороз зело сильный стоял, а лед не окреп. Я как
чувствовал, что беда случится, и ему говорю: смотрите, грым-грым, говорю,
под вашу ответственность. Выпили зело много, по литру на брата. Он сказал:
прорвемся. Через озеро решил на "КамАЗе" переехать, а машина возьми и уйди
под лед. Он выплыл, а "слон" под лед ушел! Потом "слон" тоже выплыл. Ну,
подогнали второй "КамАЗ", подцепили тот, что под лед ушел. Машина,
грым-грым, вообще-то не совсем затонула, наполовину только ушла, кабиной.
Сам лично нырял трос крепить. Бр-р-р! Подцепили, потянули, а "КамАЗ" глубже
только пошел под лед, и второй следом потянул. Я думал все - .издец!
- И чем закончилось?
- Вытащили... Весной вытащили. Грым-грым.
- Это твои "слоны" виноваты, посадил идиота за руль! - махнул Чистяков.
- Не "слоны" виноваты, а комполка у вас козел! - вставил один из новых
охотников-собутыльников, язык у которого почти не заплетался.
- В лоб их надо бить, теперь твердолобые "слоны" пошли! - добавил
Женька.
- От, бляха-муха, а ты не меняешься, Чистяков, все мордобоем
занимаешься! - включился Моргульцев.
- Да ладно тебе мораль читать, - надулся Женька. - Ты вот в академии
лекции слушаешь. А сам солдат, что, никогда не бил в "чайник"? Бил, я-то,
блядь, помню, как ты дедов нерадивых воспитывал. А теперь мораль нам читать
начал! Лицемер ты, Моргульцев!
- Ты чего это, бляха-муха, на меня гонишь? Тебе что, больше всех надо?!
- ударил кулаком по столу Моргульцев.
- Ты думаешь, в академии тебя чему-то другому научат, ни фига тебя там
не научат! Научат карты рисовать, а "слон" - он и в Африке останется
"слоном", и если не мочить его в "чайник" регулярно, солдата из него не
выйдет! Да-да-да, у нас с Шарагиным разные школы! Не всем же по Макаренко
воспитывать! У меня память, сам знаешь, на имена плохая, я не могу, как
Шарагин, всех "слонов" по имени-отчеству величать. Солдат, он только кулак
понимает. Солдат - это организм! Это тело! У Шарагина сколько человек во
взводе погибло?
- Ну зачем ты об этом? - остановил его Зебрев.
- У меня ни один человек не погиб во взводе! Раненые были! А цинка ни
одного не было! Потому что я их .издил каждый божий день! До дристухи
.издил! - Женька хлопнул рюмку водки, глаза его загорелись вдруг,
засмеялись, и он поделился новостью: - А вы знаете, что у афганцев космонавт
появился?
- Какой еще космонавт? - удивился Моргульцев. - Че ты несешь!
- Паренька знакомого из спецназа я тут встретил. Они одного душка, -
Женька покатился со смеху, - привязали к эрэсам и запустили в небо... Вот
тебе и космонавт.
- ...Иль новый искусственный спутник Земли!
- Так что Афганистан у нас стал очередной космической державой! -
добавил сквозь смех второй из Женькиных сослуживцев, совершенно
заплетающимся языком.
- А помните, грым-грым, на операции, кишлак тогда "чистили" в
"зеленке", помните, как Моргульцев... - переменил тему Зебрев, потому что
обратил внимание, что супруга Шарагина, сидевшая напротив него, побледнела
после рассказа о первом афганском космонавте.
- Давай, давай, рассказывай, Иван! - обрадовался Чистяков.
- Что вы никак, бляха-муха, не забудете! - надулся Моргульцев.
- Я потерял Вовку, потом смотрю, улю-улю, он в разрушенном доме
гоняется за хилым цыпленочком, и никак поймать не может. Вы только
представьте себе картину: цельный советский капитан носится за маленьким
плюгавеньким цыпленочком!
- Ну и что же тут, бляха-муха, такого смешного? - под общий хохот
защищался Моргульцев.
- Кстати, Володя прав, мы над ним, грым-грым, смеялись, а он тогда зело
вкусный бульончик себе вечером сварил.
...почти все собрались из того нашего состава...
...Женька... Женька-ухорез... кто теперь об этом знает, кроме
нас?..
...кстати, "ухорезы" в Афгане ничем не хуже, чем американцы,
которые снимали скальпы у индейцев - на выживание шла
борьба у них, и у нас шла война - кто кого... американцы
индейцев под чистую вырезал
...Закладка в соц.сетях
