Жанр: Драма
В двух шагах от рая
...разливами проникал в сознание свет.
- Браток...
...кто-то говорит со мной...
- Слышь, земеля...
...может, он принимает меня за солдата... но ведь я не солдат...
я старший лейтенант... правильно? кажется, правильно... и у меня
есть имя... меня зовут Олег...
- Спишь, что ли?
...фамилия моя - Шарагин... я - командир взвода... а где мой взвод?
почему я один?.. разобраться надо, что же случилось... и
где я нахожусь...
Он больше не падал вниз, он начинал контролировать себя, парил теперь,
как альбатрос в тишине небесной, в необъятном просторе вечности: бесшумно,
значимо.
...благодать...
Он понимал, что вырвался из адской темноты, что спасется, что отныне он
вечно будет парить в небе, но голос упорно звал его вернуться обратно.
- Да очнись же!
...где-то совсем рядом... кто это и что ему надо от меня?..
- Я же слышу, что ты не спишь...
...а надо ли в самом деле возвращаться в тот мир? зачем мне
возвращаться туда, где меня ждут страдания и боль?..
- Очнись, прошу тебя!
...что ему в конце концов надо? что пристал ко мне?.. как же больно
поворачиваться! дикая боль! зачем же вы меня вернули оттуда? там
не было боли... там было только небо, бескрайнее высокое доброе
небо и покой...
...если жизнь - это сплошная боль, то лучше находиться вдали от нее,
за ее пределами... вот, теперь я вижу его - рядом лежит... я только не
вижу его глаз, они забинтованы...
- Что тебе?
- Как звать, братишка?
- Олегом...
- А я - Уральцев, Иваном меня зовут. Сильно тебя, Олег?
- Не знаю, шея не двигается. Боль жуткая.
- А где случилось-то?
- Не помню. Память отшибло.
- Ты встать-то можешь?
- Не знаю...
- Ноги чувствуешь?
- Да...
- Значит поднимешься... Тогда у меня к тебе дело есть...
- Какое дело?
- Помоги, братишка!
- Сестру позвать? Я кричать не могу. Горло болит.
- Не надо сестру... Ты мне нужен.
- А что я?
- Обещай, что поможешь!
- Постараюсь.
- Нет, обещай. Дай слово!
- Да что тебе надо-то?
- Помоги мне, Олег. Не жилец я. Помоги кончить все скорей...
- Ты что?!
- Ты меня видишь?
- Да.
- А я тебя не вижу. Ослеп. И ходить никогда не буду!.. Мы на фугасе
подорвались. Привезли меня сюда без сознания... Ноги отпилили. Разве б
позволил им такое сделать! Позвоночник заклинило. Как самовар я... Знаешь,
что такое самовар?
- Не-а.
- После войны людей много осталось - без рук, без ног - туловище одно.
Вот такие обрубки и называют самоварами или чайниками. Нашлись гуманисты -
оставили мучаться. Многие до сих пор живы. В Союзе, я слышал, есть какой-то
остров на севере для этих самых чайников. Не хочу туда! Убей меня!
- Иван...
- Ты обязан мне помочь, Олег! Меня могут завтра отправить в Союз... и
тогда будет поздно.
...у меня руки двигаются, я хоть застрелиться смогу...
- ...тебе, Олег, легче, ты сам себе хозяин, надоест терпеть -
застрелишься. А я? Дома жена, двое детей. Подумай о них. Пусть они лучше
вспоминают, что отец на войне погиб, чем увидят меня в таком виде.
Молчишь? То-то. И ты б на моем месте умолял кого-нибудь. Как офицер
офицера прошу.
- Не смогу я, Иван.
- Сможешь! Я хочу умереть! Я имею право умереть!
- Нет...
- Слизняк! Ты в каком звании?
- Старлей.
- Где служишь?
- В сто третьей.
- Давно в Афгане?
- Скоро замена.
- Вот и ладушки. Значит, сможешь!..
Шарагин заснул, а когда проснулся, Уральцев говорил:
- Раньше, особенно когда был совсем маленький, да и потом тоже, я часто
летал во сне...
...и я, Иван, летал...
- Это ни с чем несравнимо! Я прямо парил, высоко так, расправлял руки,
как крылья
...и я точно так же летел, пока ты не пробудил меня...
и летел; я так надеюсь хоть раз испытать это еще, потому что в
последние месяцы сны больше не радуют, или вообще не вижу снов, или, знаешь
Олег, серые они какие-то, унылые, натянутые, болезненные. Даже кровь,
представь себе, даже кровь, иногда я вижу кровь на мертвых, на раненых, на
живых людях, на руках, на собственном лице - и кровь всегда серая, вернее
сказать, не просто серая, не только кровь серая, все серое, вместо цветного,
раньше сны всегда были цветные. И, знаешь, лица людей - серые, и так,
знаешь, холодно, неуютно как-то чувствую. Часто пещера снится, вода течет по
стенам, капает сверху, монотонно все так и уныло, черные струйки, сырость,
такая, знаешь ли, сырость, что возможно только при одиночестве, повеситься
хочется, потом небо вижу, только не голубое, а тоже серое, облака плывут на
север, я точно знаю, что там север, потому что там, в том направлении должна
быть Россия, чувствую, что за спиной дух, поворачиваюсь, а автомат не
стреляет, и тогда, прежде чем он выстрелит, бросаюсь на него, мы падаем,
боремся, он лежит на лопатках, я хватаю булыжник и проламываю духу череп, и
вижу что готов он, а еще и еще раз опускаю на раздавленное лицо булыжник,
знаешь, как яйцо лопается череп, и вытекает все наружу, и мозги его, кровь
его прилипают к рукам, противно, жутко, я беру духовский автомат, китайский,
семь шестьдесят две, и стреляю в другого духа, он пляшет под огнем,
дергается весь, будто издевается, будто дразнит меня.
...и я что-то подобное, нет хуже, намного хуже, видел...
- Так ты сделаешь это? Если б у меня были колени, я бы встал сейчас
перед тобой на колени. Нет у меня коленей, Олег!
- ?..
- Ты сделаешь это?!
- ...не могу, Иван, не проси. Не возьму я такой грех на душу...
- Грех - когда сам жизнь прерываешь! Не проститься такое, самоубийцам
дорога в рай закрыта.
- ...
- Сегодня, Олег, когда сестричка заснет, она обязательно заснет, я
которую ночь не сплю, я знаю. Придушишь меня подушкой. Никто не услышит...
...мне тебя очень жаль...
- Ты, Олег, крещеный?
- Нет, то есть, вроде бы крещеный, я точно не знаю...
...какое ему до этого дело?..
мать говорила, бабушка была набожной, наверняка, крестила, тайком... А
что, это важно?
- Не знаю, просто спросил. Знаешь, мы ведь все почти некрещеные...
- Ты к чему это?
- Сам не знаю... Почему-то вдруг подумалось, что будь у меня
ангел-хранитель, и будь у меня настоящая вера во что-то, может жил бы я
иначе, и воздержался бы от многого, и зла бы от меня увидел мир чуть меньше,
и тогда по-иному сложилась бы моя судьба... И еще, знаешь, хотелось бы
исповедаться...
...кто-то сказал однажды, что если человек отказался от надежды - он
вошел во врата ада... и оставил позади все человеческое... я не
отказался от надежды, я буду бороться до конца, я скоро вернусь в
строй...
- Не отказывайся от надежды, Иван. Еще не все потеряно.
- Перестань, старлей. Мы ведь договорились...
Глава четырнадцатая. МЕДСЕСТРА
Тяжелые веки поднимались долго, как бархатный занавес в театре, и
медленно приоткрывалась пустая гладь потолка, залитого желто-голубым светом.
Шея почти не двигалась, но он ухитрился чуть приподнять голову. Отовсюду
торчали какие-то трубки.
... даже в рот засунули одну...
Что же произошло? Откуда - госпиталь?
...была засада, нас крепко тряханули... потери были...
слева сидит медсестра, не та, которой я подарил четки, и
не та, что была в операционной... пишет что-то за столом, вторая
медсестра рядом сидит, читает... а ведь я выжил!.. как бы
отхаркнуться... чудак какой-то лежит... под аппаратом искусственного
сердца, что ли?.. медсестра встала, заговорила с офицером у окна,
ампутантом... ничего себе! чудаку ногу по бедро оттяпали, а он
смеется, шутит... аппараты жужжат и булькают, я своим шипеньем
никого не дозовусь... сестричка слишком увлеклась офицером
безногим... ну же, сестренка! взгляни в мою сторону! мочи нет
терпеть, накопилась гадость во рту, отхаркнуться бы!.. ну, наконец-
то! милая ты моя, заметила!..
- Пришел в себя? Вот и слава Богу! Тяжелая была операция. Сам главный
хирург оперировал, больше трех часов. Скажи спасибо ему - вернул с того
света!
...да что мне твои рассказы, милая, мне сплюнуть надо, отхаркнуться
как следует... подавлюсь сейчас этой гадостью...
- Плюй сюда. Вот, хорошо. Теперь легче будет. Слышишь меня?! Что с
тобой?! Позови врача!..
...куда я все время проваливаюсь? где я, жив ли я?.. тьма, одна
тьма... я ничего не различаю... просто пустота... кто это
разговаривает?.. Галя?.. кому она рассказывает? мне? зачем она мне
это рассказывает? зачем мне знать о ее жизни?.. нет, не мне
рассказывает...
- И к тебе приставал?
- А куда ты от мужиков денешься?! Мы здесь, как на подводной лодке!
- Что же мне делать?!
- Уступить... Рано или поздно придется. Иначе врага наживешь в лице
начальства. Ищи постоянного мужика, тогда отстанут. Ты здесь уже три месяца,
неужели никого до сих пор не нашла?
- Есть один советник...
- Ишь ты какая.
- Да нет, не знаю, не то что ты думаешь...
- Капитана-майора мало, сразу генерала или советника подавай! А кто он?
Давай-давай, я никому не скажу. Тот, что на Жигулях приезжал на прошлой
неделе?
- Нет. Он в госпитале лежит, ногу сломал.
- С гипсом?
- Да.
- Губа не дура! Холеный. Москвич?
- Да.
- Женат?
- Не спрашивала.
- Ой, подруга, это не для тебя!
- ...
- У вас что-нибудь было?
- Нет.
- Дурашка, ты ж ему только для этого и нужна, а выпишется - поминай как
звали!
...зачем они так громко говорят? выходит, что я вроде бы
подслушиваю их... как это подло! но что я могу сделать?..
- Я тебе говорила, я в течение двух лет надеялась уехать. Афганистан -
это случайно, поначалу я и не думала, что окажусь здесь. Подруга одна из ГДР
вернулась. Так на нее было приятно посмотреть! Мы-то в нашей дыре свыклись.
Дальше местного универмага не дотянешься. А она, понимаешь, вернулась, как с
другой планеты: приоделась, ухоженная, не чета нам, деньги появились! Два
чемодана тряпок привезла! И самое главное, вернулась не одна, капитана
нашла, такой мужик! В отпуске расписалась, и упорхнула опять. Потом перевели
капитана обратно в Союз. Где-то в Прибалтике служит, тоже, считай, как за
границей. Письмо вот недавно прислала. Говорит, квартиру получили.
- Ну, а ты-то чего?
- Ой, не знаю. Я всегда считала себя неудачницей. Все думала: у людей
семьи нормальные, квартиры, дети, машины. А у меня все не ладилось. В
девятнадцать замуж выскочила. Парень знакомый со школы. Жил через дом. После
армии на завод устроился. Аленка родилась. Все думала: счастья сколько
будет! Измучилась я с ней. Он совсем не помогал, поиграет и уйдет
куда-нибудь с мужиками. Столько болезней детских, и сразу в первый год!
Аленка хворая с рождения самого была, не доносила я ее. Дома тяжко было.
Крутилась, как угорелая, вечно до получки занимала, не то, чтобы отложить на
что-нибудь там. Да и квартиры у нас своей не было. С родителями моими жили.
У нас на троих восемь метров, у стариков чуть побольше комната, вот и вся
жилплощадь.
- Можешь не рассказывать, я сама в коммуналке росла.
- Старики, конечно, помогали. С внучкой посидят, денег подбросят
малость, но все это не то, понимаешь. Хотелось вырваться, изменить что-то,
свежего воздуха хотелось. Свою квартиру, чтоб хозяйкой быть. Вот у
некоторых, знаешь, как-то складно все выходит. Что-то меняется к лучшему. А
у нас все на одном месте. Помню, Светка, одноклассница моя, так они с мужем
каждый год что-то покупали. Оба в торговле работали. Сначала на цветной
телевизор скопили, затем стенку импортную достали, диван, холодильник
поменяли. У людей все время что-то менялось.
- Вот я и говорю, не от хорошей жизни бабоньки наши сюда едут.
- Потом запил. Год прошел всего, как Аленка родилась. А после совсем
загулял. Аленке четыре исполнилось, когда он ушел. Женился. Она старше на
восемь лет, с ребенком. Что он в ней нашел?.. У той квартира, правда,
отдельная, однокомнатная.
...замолчала... почему она замолчала?.. может быть, я снова
оглох?.. плачет...
- Ну-ну, перестань...
- Понимаешь... До сих пор, как вспомню... Зачем я начала? Не хотела
ведь рассказывать.
- Успокойся.
- Думала, все забыто. Нет. Как сейчас помню... Вернулся пьяный, в
двенадцатом часу, не позвонил, ногой долбил в дверь. Родители легли. Я
открыла, а он стоит заросший щетиной, пиджак надет на майку, ботинки
грязные, без носок, рваные тренировочные штаны. Аленка проснулась, вышла в
прихожую. Надеялась наконец папу увидеть. Три дня его не было. А он даже не
поздоровался с ребенком, вошел, и сразу прямиком на кухню, к холодильнику.
Вытащил остатки водки, выпил из горла, и в туалет направился. А там на пол
свалился. Туалет у нас настолько маленький, что я никак не могла даже войти,
чтобы помочь ему встать. Пришлось его за ногу тащить в коридор. А потом он
немного пришел в себя, и начал ругаться. Говорил, что я виновата, жизнь ему
всю испортила. Что не надо было никакого ребенка заводить. А Аленка тут же
рядом стоит и плачет, папочка говорит, папочка, а он будто и не видит ее.
Хотела выпроводить, а он меня бить начал. Искалечил бы, если б отец не
вмешался. И все на глазах у Аленки...
- Мерзавец!
- Развелись. Пять лет прожили. Вычеркнутые году... Работала в
поликлинике тогда. Восемьдесят рублей зарплата. Как хочешь, так и
выкручивайся.
- На алименты подала?
- Какие там алименты! Он почти никогда на работу не ходил. И женщина та
его выгнала. Даже одно время жалко его было...
- Поделом ему!
- Первый раз подумала о загранице месяцев через шесть после развода.
Так, подумала и забыла. А когда приехала подружка из ГДР, наслушалась
рассказов, и засосало под сердцем. Заснуть не могла, думала, мечтала. Одна
бы и не раздумывала. А Аленку куда девать? Как я металась! Чувствовала, что
если сейчас не вырвусь, погибну в этой дыре. Пошла в военкомат. Там сходу
заявили, что надо оформлять опекунство над ребенком. При живой-то матери
передавать ребенка!
- Так все делают.
- Это я сейчас понимаю, но тогда... И родители пожилые. Я поздний
ребенок у них. Как они справятся? Мать сразу сказала, что против. Отец, как
обычно, промолчал. Значит: делай как знаешь, не маленькая. После замужества
он считал, что воспитание окончено. А как-то вечером, мать в гости к подруге
ушла, опрокинул отец пару стопок, зашел ко мне в комнату, Аленка уже спала,
и говорит: "Завтра, пойдем в райисполком оформлять опекунство. Будь готова.
С матерью я переговорил". Я, помню, оцепенела от неожиданности! И радостно
было услышать это, и страшно. Раз отец сказал, я знала, он не отступит
никогда. Он у меня упрямый, батя мой. До замужества столько натерпелась!
Воспитывал! Стоило вечером из гостей задержаться на полчаса, ремнем порол.
До сих пор не понимаю, что случилось с ним. Мать действительно уговорил. Не
знаю, как это у него получилось, но уговорил. Я по дурости решила, что
вопрос решится в считанные дни, собирала чемоданы. Наивная была, не
представляла, сколько волокиты впереди...
- Ну, а дальше?
- Дальше? Райисполком опекунство не утвердил... Ни в первый раз, ни во
второй. Вы - мать, вы и воспитывайте, сказали на комиссии. А то знаем вас,
сказали! Особенно там одна старая дева все выступала! Найдете, сказала,
кого-нибудь, и про ребенка позабудете.
- А ты?
- Вначале держалась, надеялась на что-то. Мать твердила: пора
успокоиться, ничего у тебя не получится, что тебя, говорила, тянет в эту
заграницу, вон сколько молодых парней!
...снова замолчали... нет, какой-то шум, пошла к больному,
действительно, кто-то стонал...
- Так как же ты все-таки?
- Прошел год, подожди, да, почти год прошел. И вот однажды после работы
забирала Аленку из сада, и увидела на улице председателя райисполкома. Чудно
как-то было глядеть на него: в руках авоська с хлебом, кефиром. Помню, так
поразило это: большой человек, персональная машина, кабинет, вопросы решает
масштабные, и вдруг в магазин за кефиром ходит. А сама думаю: что если
поговорить с ним по-человечески, с глазу на глаз? Объяснить все, как есть?
Вдруг поможет? Неделю ходила с этой идеей, обдумывала, что говорить буду. И
решилась. Записалась на прием. Ему было лет пятьдесят. Интересный, надо
сказать, мужчина, добрый с виду, немного только толстоват. Жена его, я даже
позавидовала ей, наверняка, как за каменной стеной себя чувствует. Раз
десять репетировала, что скажу. У зеркала репетировала, поверишь? Что-то
подсказывало, что надо сказать прямо и коротко. Он внимательно слушал,
кивал. У него в глазах, у него такой взгляд был...
- Какой?
- Не то, что ты подумала... Взгляд настоящего мужика, порядочного, не
кобеля. Знаешь, какой-то и оценивающий с одной стороны, но не похабный, и
жалеющий, с другой, сочувствующий взгляд, я бы сказала даже отцовский.
Выслушал меня внимательно, набрал номер телефона и говорит: "Принесите мне,
пожалуйста, личное дело Макеевой". И через минут пять, пока я досказывала
свою историю, вошел мужчина с папкой. Валентин Павлович, так его звали,
раскрыл папку, пробежался взглядом по документам и сказал: "Вот, смотрите, я
подписываю. И члены комиссии тоже подпишут. Удачи вам..."
- Ничего себе!
- За пятнадцать минут вопрос решился. Целый год билась, а тут раз, и
оформили опекунство. Хотела сразу побежать в военкомат, но подумала, что
сперва надо обнять, поцеловать Валентина Павловича, сказать ему какой он
хороший, добрый. А он протянул руку и сухо так немного сказал: "До
свидания". Но затем заметил мое разочарование, и радость, и слезы, и
улыбнулся. Родителям ничего не говорила, сглазить боялась. Мать обрадовалась
и сразу потом скисла. Видимо, свыклась с тем, что я никуда не уеду. Плакала,
вплоть до отъезда плакала. Как тут заснуть?! Вставала, открывала форточку,
курила, подходила к кровати Аленки, укрывала ее, хотя она девчонка спокойная
у меня, обычно не ворочается во сне. Мне казалось, что я предала ее. Так
жалко стало. Курила одну за другой в форточку и плакала. Даже, честно
сказать, подумывала бросить всю эту затею. А как пошла на работу, ветер дул
пронизывающий, стояла на остановке, мерзла, ждала автобус, автобус, как
всегда опаздывал, стояла и смотрела на усталых женщин, и решила: если сейчас
не вырвусь, никогда уже не соберусь.
- Да-а-а.
- Так вот, слушай дальше. В военкомате оказалось не все так просто.
Начальник отделения был майор один. Мерзкий тип, перхоть у него на плечах и
спине, он рукой ее стряхивал. Сейчас вспоминаю, прямо тошнит. Именно майор
занимался оформлением служащих. И этот гад сразу дал понять, что я ему
понравилась. Говорит: "Вы знаете, сколько у меня лежит заявлений!" Тихо так,
а сам, сволочь, глазами облапал всю. Если, говорит, вы оставите заявление,
оно может пролежать и полгода и год, а может и дольше. У нас, говорит,
столько желающих, что оформление займет месяцы. Я рассердилась, и говорю
ему: "Вы в прошлый раз сказали, что главное - опекунство оформить!" Он
стряхнул перхоть с погон, направился ко мне. Видите ли, говорит, в прошлый
раз я не хотел обсуждать с вами все подробности, тогда еще не решен был
вопрос с опекунством. Я на стуле сидела, а он подошел вплотную почти, рукой
своей погладил меня по голове. В другой ситуации я бы не растерялась.
- Мразь!
- Врезала б пощечину! Но ведь от него все зависело. Захочет, заявление
похоронит. Все пойдет насмарку! Не забуду эту морду! Говорит: "Вы заявление
оставьте, а сами подумайте, и приходите через недельку, мы поговорим". Так
откровенно меня никогда не покупали. Я уже встала уходить, чувствую рука его
по спине скользит. Вечером звоню подруге, посоветоваться. Она рассмеялась,
говорит: "Что ты дура, что ли, что тут такого? Переспишь с майором, зато
будешь уверена, что через месяц документы оформят! А там кто узнает?" Честно
говоря, я тогда и на Валентина Павловича подумала, грешным делом, что, будь
другая ситуация, он бы так же, наверное, повел себя.
- Все они, мужики, одинаковые! Ничего, все позади. Ты уж прости меня.
- За что?
- Ну, что так резко тогда сказала. Что от начальства никуда не
денешься, что на подводной лодке, мол.
- Да ну что ты! Ты ведь права, в принципе.
- Эх, все бабы, что бы ни говорили, приезжают сюда в надежде найти свое
счастье...
...счастье... что такое счастье на войне?.. это то, что осталось дома,
та жизнь, которая не с нами, вымышленная, это время в конце
войны, когда кажется, что впереди будет только любовь, это надежда,
которая живет в каждом из нас, это когда тебя не заносят в списки
убитых, когда после боевых рота приезжает без потерь...
Он остановился у столика медсестры, как если бы собрался что-то
спросить, однако сообразил, что медсестры нет, и, к тому же, вдруг понял,
что забыл, что вылетела из головы нужда, изначально приведшая его сюда.
В палате находилось человек тридцать. Все лежали. Некоторые -
накрывшись простыней с головой. Выделялись те, что на вытяжках. Одна нога у
таких раненых была подвешена, либо покоилась на наклонной плоскости.
Шарагин направился в дальний конец комнаты, где после нескольких
двухъярусных кроватей, отделенная от основной, находилась комната для
офицеров.
Стену перед офицерской комнатой расписали яркими красками. Какой-то
непрофессиональный художник изобразил русский пейзаж: березки, речка,
избушка.
...капельницы, торчащие на длинных палках прямо под потолком... как
надоели мне капельницы, синяки одни на руках, живого места не
оставили, изверги...
И он приподнял рукав больничной пижамы, сначала на левой, затем на
правой руке, осматривая желто-синие пятна. Длинные голубоватые вены,
напоминавшие притоки Волги, или Амазонки, или Нила безжалостно искололи
толстой иглой.
...белое все кругом, белое и синее... все одеты в одну форму...
пацаны лежат плечо к плечу почти что, точно не госпиталь это, а в
строю они продолжают стоять... и у каждого свое неразделенное
горе...
Он пытался вспомнить и не мог. Что привело его в эту палату? Какая
такая необходимость была кого-то искать среди этих лиц, зачем ему нужна была
травматология? И правильно ли вообще пришел в это отделение? Он искал
кого-то, но кого именно он не знал, подводила память, забыл, надеялся, что
узнает, если увидит.
...третий слева - парень с забинтованной головой, рука в гипсе,
пальцы испачканы зеленкой... знакомое лицо... похож на... впрочем,
нет, я не знаю его... все солдатики похожи один на другого...
Парень был накрыт простыней. На месте правой ноги простыня прижималась
к кровати.
- Дневальный! Принеси утку! Оглох что ли?!
...из дальнего правого угла кричит еще один ампутант...
...и кровати целой не надо - половины кровати достаточно...
На крик спешил дневальный, затюканный боец, из молодых, в пижаме, тоже
на излечении, только явно идущий на поправку. Дневальный порхал по комнате
бабочкой.
...голый торс, хорошо развитая мускулатура...белобрысый мальчишка,
чем-то на Сыча похож... смотрит на меня, будто я виноват... я тоже
ранен и контужен... что это я оправдываюсь?..
Дневальный помог парню подняться с кровати, поднес сосуд. Солдатик
откинул простыню. Обе ноги у него были ампутированы почти у самых бедер. Он
облокачивался одной рукой о кровать, другой держал стеклянную баночку -
"утку".
И чего это офицер с замотанной бинтами шеей так уставился?
Разволновался, и
...желтая моча...
потекла мимо "утки", по рукам и на простыню.
Шарагин отвернулся. Все еще в растерянности, стоял он посреди комнаты,
рассматривал остальных ребят. Но взгляд непроизвольно вновь вернулся к парню
с ампутированными ногами.
...как он будет передвигаться? он же будет всем по пояс... кто
заметит его, такого маленького, точно распиленного пополам?..
Вошла медсестра. На принесенном ее подносе стояли стаканы и
малюсенькие, грамм по сто, баночки с яблочным соком. Дневальный отнес утку,
присел за стол, а рядом устроился, прислонив костыли к стене, второй раненый
солдатик, и оба они стали ковырять банки консервным ножом, проделывая
отверстия.
...ведь тысячи таких вот "огрызков" оставит Афган! и всем будет
наплевать, за что они воевали, где, когда... хорошо, что меня пощадила
судьба!..
Пришла еще одна медсестра, низенькая, с распущенными волосами. Из под
белого халата виднелось легкое хлопковое синее платьице в белый горошек. Она
несла "хэбэ" и солдатский ремень.
...все в белых и синих тонах...
Она тронула за руку солдата, который спал на животе и сопел.
- Одевайся, борт приходит, через полчаса отправляем тебя в Ленинград, -
сказала медсестра тихо, но настойчиво.
...как сказала бы мама, если бы хотела быть строгой...
Худенький паренек понял, закивал головой, сел на кровати. Одна нога
была ампутирована по колено.
Медсестра помогла надеть майку.
- Извини, на складе была форма только пятидесятого размера, - она
подвернула штанину на отрезанной ноге, заколола английской булавкой. Солдат
с соседней койки встал, похлопал по плечу отъезжающего приятеля, вынул из
тумбочки лист бумаги, стал записывать адрес.
Шарагин по-прежнему стоял посреди комнаты, в проходе между кроватями.
- Вы кого-то ищите? - спросила медсестра, разносившая сок.
- Я?
...кого-то я ищу... медсестру, как же ее звали? Галя... нет, кого-то
еще...
- Вам плохо?
- Мне?
- Вы из какого отделения?
- Не помню...
- А фамилия ваша как?
- Шарагин, старший лейтенант Шарагин...
- Пойдемте со мной.
В коридоре, около перевязочной, он остановился:
- Понимаете, я ищу друга. Нет, не так. Не совсем он друг - знакомый. Мы
лежали вместе в реанимации.
- Как фамилия?
- Шарагин...
- Нет же, приятеля вашего.
- Не з
...Закладка в соц.сетях
