Жанр: Драма
Знак зверя
...паха. Ну,
после той, откликнулся свинопас, подозрительно глядя на него. А чего мне та операция?
Да я подумал... Думаешь, испугался? Да нет, просто показалось... Что тебе показалось?
Что тебе не по нутру пришлось... Чегой-то мне не по нутру, мне все по нутру, правда,
сперва с этими хрушками не хотелось возиться, а потом смотрю: чем плохо? смены,
наряды побоку, сапоги месяцами не чисти... Свинопас вдруг осекся, повернул лицо к горе.
Две темные, почти черные в горящем небе, громоздкие машины вывалились из-за
рогов Мраморной.
11
Ты ничего не слышала? Нет, ответила она. Ее голос был глух. Почудилось,
пробормотал он. Я ничего не слышала, сказала она. Ее голос был густ и пахуч. Он
взглянул на нее. По ее сумеречному лицу плыл пот, на губах мерцала улыбка, под мокрой
материей грузно подрагивало, глаза были темны... Она шагала все медленней. Обернулась
к нему, поправила спутанные жирно-черные волосы.
- Я, кажется, знаю... как тебя сейчас зовут, - не выдержав, проговорил он.
- Чего же ты ждешь?
Вертолеты доставили в город у Мраморной горы первую партию новобранцев. Все
вздохнули с облегчением: наконец, - наконец-то все встанет на свои места, все займут
надлежащие ступени на казарменной лестнице. Орелики, прилетели, где ж вы пропадали?!
- кричали дембеля. Бывшие чижи, а ныне полноправные фазаны с жадными улыбками
разглядывали новичков. Здесь у нас хорошо кормят, много солнца, имеются бассейны,
спортплощадки, - ворковали замполиты. Грузины, азербайджанцы, армяне, казахи,
туркмены, киргизы, узбеки, таджики, чеченцы искали земляков. Клуб имеется, по вечерам
демонстрируются фильмы... Бывшие чижи улыбались. Имеется также прекрасная
библиотека. Деды меняли свои ремни, сапоги и панамы на все новое, скрипучее,
невыгоревшее. В просторных ленинских комнатах регулярно проводятся политзанятия,
расширяющие кругозор; почти каждое подразделение имеет собственную баню; в полку
своя хлебопекарня... Вешайтесь, сквозь улыбки шипели бывшие чижи. Вешайтесь,
шипели они, зная, какой сильный яд это шипение, и с удовольствием наблюдая, как он
действует: выжигает глаза, замедляет движения, речь.
Дембеля понимали, что новобранцев слишком мало и они слишком новы, неловки,
чтобы командование их отправило на операцию, а дембелей - домой, но все же
надеялись, что так и будет. В конце концов когда-то надо же новичкам начинать. Конечно,
с корабля на бал - это не всякий выдюжит, но что делать, зато выдержавший уже будет
настоящим воином. Вон эвенки и чукчи бросали новорожденных в снег - мудрый
обычай. А почему бы командованию не отсеять хлипких сразу? не выбраковать огнем?
- Ты думал, я уйду? Я никуда не уйду, - говорила она, поглаживая, - никогда.
Коровы быстро привязываются к тем, кого они поят. Разве ты не слышал об этом?
- Нет, - откликнулся он и сел.
- Так вот, знай: никогда, никуда.
- Душно. Хотя бы слабый ветер... - Он помолчал. - Пошли?
- Что? Пора? - спросила светлая Утренняя Корова, привставая. Она поморщилась:
- Что с моей спиной? Посмотри. Ее как будто перцем натерли.
Он посмотрел: спина Утренней Коровы была в крови.
- Что это?! - вскричала она, ощупывая землю.
Он тоже потрогал землю и вскочил. Они смотрели друг на друга. Он топнул ногой.
Нога не провалилась, как обычно, по щиколотку. Утренняя Корова забарабанила по земле
ладонями, и земля сухо, утробно зазвучала. Он подпрыгнул. И вновь ноги не провалились.
Утренняя Корова засмеялась и встала.
- Я же говорила, что у меня чутье! Я же тебе говорила!
- Одевайся! Пойдем!
- Ах, зачем одеваться! Я никогда не любила одеваться! - восклицала она,
приплясывая на жесткой земле, стершей ей спину. - И в детстве прятала одежду в дупле
и ходила по лесу голая!
Они пошли, но не выдержали и побежали.
Они бежали по крепкой земле, ровно дыша, глядя вперед и иногда скашивая
блестящие глаза, чтобы увидеть друг друга.
Они бежали по твердой гудящей земле, стройный смуглый юноша и светлая Утренняя
Корова с танцующими бледными сосцами и окровавленной спиной, - в сторону
Восточного океана.
...красноватые скалы на песчаной земле. Повернул голову - позади степь. Колонна
шла по пыльной дороге среди песков и странных скал. Это было похоже на музей
восковых фигур - только фигуры не восковые, а каменные, красноватые, и неясно, что за
герои и какие великие люди воплощены в этих камнях.
Колонна уверенно идет среди скал, но никто ни в чем не уверен. Советник-генерал
встречался в степи с предводителями отрядов, контролирующих эти земли, и договорился,
что колонну пропустят к пакистанской границе, где сейчас идут бои между правительственными
войсками и отрядами Хекматияра, - и затем, после выполнения задачи,
выпустят. Предводители отрядов согласились и получили несколько машин с
продовольствием и медикаментами. И вот колонна идет среди причудливых скал, кое-где
в скалах чернеют пещеры, а на обочинах чернеют сгоревшие машины, дорога изрыта
воронками; скалы молчат, предводители держат слово, мирно впускают колонну в свои
владения, - пока впускают: что будет дальше, за следующим поворотом, неизвестно; и
неизвестно, не позабудут ли предводители данное обещание, когда колонна будет
возвращаться, - может быть, переводчик неверно перевел какое-нибудь слово, и
предводители согласились только впустить советскую колонну, иногда так поступают
овчарки, стерегущие дом: вход свободен, а назад продирайся сквозь зубы.
Колонна уходит все глубже в огненный мир песков и камней. Далеко впереди стоят
горы. Мухобой дремлет за пулеметом. По горячей зеленой броне тягача скользит серый
прах, серый прах осыпает руки, одежду. Жирно коптит выхлопная плоская широкая труба.
Качаются гибкие антенны. Мелодично звенят и хрустят траки гусениц. Тягач, покачиваясь,
объезжает воронки, идет мимо скал с пустыми глазницами. Фляжка. Немного
отхлебнуть, смочить пересохшее горло. Нагретая вода увлажняет язык. Скалы молчат.
Колонна идет, роя песок, взвихряя пыль, раскалывая камешки, идет между скал, ощетинившись
стволами. Остановка. Мухобой вздрагивает, открывает глаза, мутно глядит по
сторонам. Это что? Рио-де-Жанейро. Фуу, башка... Глаза Мухобоя налиты кровью, по
толстым щекам течет грязный пот; он морщится, трет виски. Колонна трогается.
Начинаются горы. Скалы позади. Впереди серые хребты, сизые вершины. На зубах песок,
на губах пыль. Вверху синее небо, солнце, в синеве парит птица. Изнуряющий лязг,
изнуряющее тарахтенье, изнуряющий рокот. Во рту вкус солярки. По горячему лицу текут
струйки. Липкие руки лежат на автомате.
Пускай они ударят.
Пускай ударят сейчас, если они должны ударить. Пускай начинают. Мы ответим. И
этот нарыв, наполненный лязгающей, тарахтящей и грохочущей вонючей тишиной,
наконец лопнет.
Пускай начинают.
Начинайте.
Я жду.
Не отвечают, молчат, купленные жратвой и бинтами, и мне уже нечем дышать в этой
гнойной гремучей тишине, - ее нужно прорвать и освежить кровью металл, песок и
камни.
Корректировщик-Черепаха свинтил крышку, приник к фляжке, судорожно глотает,
позабыв, что воду следует беречь. В горящей синеве картонный темный силуэт.
Завинчивает фляжку, глядя на птицу. Колонна идет по долине между невысоких конусообразных
гор, въезжает в ущелье, проходит его, пересекает реку - солнечные фонтаны
бьют из-под колес и гусениц; впереди зеленеют деревья, в их тени стоят глиняные дома.
Колонна проходит через кишлак, движется дальше, к хребтам, поросшим редкими
деревьями, и вдруг открывается тесная долина, сжатая столообразными хребтами, поперек
долины лежит небольшой хребетик, испещренный кедрами, над ним возвышается второй
крапленый хребет, загибающийся к югу, уводящий взор в даль, застроенную вершинами,
хребтами, скалами. В долине стоят палатки, машины, орудия, на краю обоих столообразных
хребтов также белеют палатки, а на правом рядом с палатками сидит вертолет,
может быть, два вертолета, снизу не разглядишь.
По ближнему поперечному кедровому хребту прыгают огни, среди деревьев
вырастают коричневые грибы. И уже сквозь лязг и грохот машин долетают звуки пальбы
и взрывов. Колонна приближается к лагерю, и все вдруг слышат музыку, самую настоящую
живую музыку: трубят трубы, звенят тарелки, бухают барабаны. Колонна входит в
лагерь, солдаты и офицеры, оглушенные музыкой духового оркестра, растерянно смотрят
на белозубо кричащих афганских солдат, забрасывающих запыленные танки, бронетранспортеры
и тягачи букетами из трав, кедровых веток и цветов. Шурави! Шурави
аскар! Шурави Ваня! Душман мурд! - орут белозубые рты. Смуглые руки тянутся снизу к
тем, кто сидит на броне. Смущенно улыбаясь, солдаты и офицеры, закиданные травами и
цветами, пожимают протянутые руки. Шурави Ваня! Душман - мурд! Ура! Салям
алейкум! Ура! Друг! Оркестранты, вылупив глаза и напыжив щеки, исполняют какой-то
варварский марш. Появляется усатый офицер с мегафоном. Оркестр продолжает терзать
слух дикарской музыкой. К нему подбегает солдат и что-то кричит, оркестр понемногу
успокаивается; но один трубач с закрытыми в экстазе глазами еще трубит, трубит и ничего
не слышит, как токующий глухарь, - его пихают в бок, он открывает глаза и умолкает,
радостно улыбаясь советским: ну как мое соло? Усатый офицер в щегольской
заломленной фуражке, начищенный и бравый, кричит по-русски в мегафон: Брать!я! по
оружь!ю! Слава! Победа! Ура!
Видно, туго им здесь приходится.
Весь вечер советские обустраиваются, роют окопы для себя и для орудий и капониры
для машин. В сумерках появляются афганские солдаты с чанами и мешками, - в чанах
рис с бараниной, изюмом и морковью, в мешках лепешки и связки зелено-желтых
бананов. Бакшиш, Ваня! Пришедший с ними советник, пожилой обрюзгший мужчина в
форме защитного цвета без погон и знаков, говорит, что здесь есть река и можно пойти
умыться. Офицеры уводят подразделения под столообразный хребет, где среди
раскаленных камней, песка и кедров журчит и колышется, дышит влагой в лицо река.
Солдаты сбрасывают одежду, лезут в воду. Река холодна, быстра. Смолисто благоухают
черные в сумерках кедры. В темно-синей молчащей пустоте над хребтом вдруг зажигается
голубой свет - Вечерняя Звезда наполняет гаснущее небо. Освеженные солдаты возвращаются
в свой лагерь. И мгновение спустя - ночное небо над хребтами исполнено
звезд и засыпано стеклянной пылью.
Солдаты ужинают афганским пловом на дне афганской долины, посматривая
исподлобья на звезды - афганские над долиной и пакистанские, горящие над дальним
хребтом. После ужина курят, ждут последнего построения, засылают гонцов к афганцам за
анашой, но те быстро возвращаются, отпугнутые страшными воплями часовых: дреш!
(стой!). Приходят отужинавшие офицеры, начинается вечерняя поверка... зеленым не
доверять, не расслабляться - вспомните дивизию, переметнувшуюся в прошлом году к
духам, - из лагеря ни шагу! - Хекматияр за живого шурави платит дорого, часовые
меняются через час, пароль -
(так по тексту книги, строчка не закончена - прим.OCR)
Днем они продолжали рыть окопы и готовиться к броску на кедровый хребет. Перед
обедом вновь ходили на реку. Дневная река пылала и слепила, но вода, как и вечером,
была ледяной, - солдаты окунались, крича, выскакивали на берег и прижимались к
жаркому белому песку. Со стороны кедрового хребта доносились звуки ленивой
перестрелки. Под вечер на площадку между афганским и советским лагерями проехали
бронетранспортеры; через некоторое время здесь приземлился вертолет, и афганские
солдаты понесли тела в зеленой одежде и черных запыленных ботинках.
Вечер был жарок, настоян на кедровом и полынном духе. От жары и запахов тошнило.
Пехотинцы лежали в тени машин, истекая потом, хмуро смотрели на кедровый хребет,
курили сигареты. Ночью они полезут на него. Артиллерия обработает склоны, и они
полезут. Они и так забрались в самый дремучий угол этой страны, но ночью им предстоит
проникнуть еще глубже. Обдирая шкуру. И за ночь они, конечно, не управятся. Наступит
знойный день, а они все будут ползти на кедровый хребет. И неизвестно, скоро ли
переломят хребет здешнему отряду. И кто кому переломит, - неизвестно. Не известно
никому, ничего. Глаза щурятся от сигаретного дыма, коричневые лица влажно-солены,
стары. Скорее бы проваливало солнце, - и каменный мир начнет остывать. Но солнце
скроется, наступит ночь, и артиллерия ударит, над кедровым хребтом зажгутся
осветительные ракеты.
- Товарищ капитан, на реку бы.
Вечером река голуба, на клубящихся перекатах качаются красные лодчонки
солнечного света, песок между камней розоват. Река всасывает загорелые тела, влечет
вниз по долине, назад, в степь, прочь от лагеря, нацелившего дула орудий и носы машин
на кедровые горы, вон из смолистых каменных теснин... песок обжигает замерзшую
спину, руки быстро высыхают - и уже можно размять сигарету, чиркнуть спичкой. Дым
обволакивает зубы, горчит на языке и нёбе; опускается по горлу, наполняет грудь, - устремленные
в синеву глаза туманятся... Какой странный цвет. Какое странное, зовущее,
томящее пространство - небо... Как приятно и печально пахнет кедрами и полынью,
рекой, песком и камнями. Как ласково льнет к чистому смуглому телу берег, заросший
мельчайшей белой шерсткой. Рядом река с сильной спиной и нежно клубящимися
грудями, река, зовущая прозрачными голосами и переливами бедер. Но офицер
приказывает одеваться.
Отряхнув с локтей, икр, спины прилипшую шерстку, одеваются: натягивают штаны в
пятнышках солярки, томатного соуса, мазута, пеленают ступни просохшими корявыми
портянками, обувают сбитые, пыльные, потрескавшиеся кирзовые сапоги, надевают
белесые куртки, застегивают широкие ремни с желтыми бляхами, поднимают с камней
панамы и автоматы.
Знойный вечер. Солнечный свет уже не окрашивает палатки; на левом хребте,
похожем на ржавый утюг без ручки, лежит массивная тень правого хребта, верхняя,
озаренная часть хребта-утюга на глазах уменьшается, тень растет. Ужин. Есть не хочется.
В долине бессветно и все равно жарко, ржавый утюг тяжел, темен, и лишь узкая
полоска латунно горит, и оттого он кажется еще тяжелее. А на верху поперечного хребта
сияют зеленью освещенные кедры. Освещенные кедры в лазурном небе ликующи, и в
сумеречной долине особенно мрачно: мрачны молчащие машины, молчащие орудия,
походные кухни, танки, палатки и машины с красными крестами, голоса и лица.
Что же это? последний день?
Солнечные знаки гаснут. Поют цикады. Поздний вечер. Душно. Пехотинцы
собираются возле бронетранспортеров. Артиллеристы идут к орудиям.
Сейчас заведутся танки, заведутся бронетранспортеры, сейчас они устремятся к
кедровому хребту. Странно, что все кончится.
Но, может, нет? не здесь? не сейчас? Почему именно здесь? почему именно сейчас?
Все будет хорошо. Ведь осталось совсем немного.
А в общем... так ли уж это страшно?
Пронзительно зарокотал бронетранспортер, загудели танки.
Нет!.. не здесь! не сейчас!
- По машинам!
Машины тронулись, проехали немного и остановились. Они стояли, тяжело дыша,
порыкивая. Наверху сидели люди в касках и панамах, с вещмешками и автоматами. Время
шло, машины не двигались, артиллерия молчала. Не здесь! не сейчас! Время шло, машины
одна за другой умолкали.
Минуло полчаса, а все оставалось по-прежнему: машины стояли, артиллерия
немотствовала. Солдаты громко переговаривались, закуривали, соскакивали на землю,
расхаживали возле машин... Прошел слух, что наступление откладывается. Откладывается
на час. Спать. Да ну, только разоспишься. Но вскоре стало известно, что наступление
перенесено на утро. Солдаты снимали каски, спускались внутрь машин, кто-то стлал
шинель на броне... И вдруг было приказано выступать. Механики-водители, чертыхаясь,
вставали, усаживались на свои места, заводили моторы. Однако головная машина не
трогалась. Время шло, а она не двигалась. И батареи молчали. Машины рокотали под
звездами, в душистой тьме. В час ночи поступил приказ: отбой. Но солдаты улеглись не
сразу, и механики медлили оставлять рычаги и рули. И все же это действительно был
последний приказ. А утром разнеслась весть, что мятежники свои позиции оставили.
Впрочем, этому не все поверили - очередной слух. Однако наступление не начиналось. В
полдень над горами прошли вертолеты. После обеда офицеры сказали, что это правда,
позиции оставлены. Но никто не мог сказать, что же они будут делать дальше:
преследовать или возвращаться? Под вечер артиллеристы стали загружать полные ящики
в машины, цеплять гаубицы к тягачам. Но и теперь еще не было ясно, в какую сторону
отправится полковая колонна - дальше, в каменную маревую глубь, или назад, в степь.
Настал вечер, долину наполнили сумерки. Колонна была готова выступить. И час спустя
после захода солнца машины двинулись.
Колонна прошла мимо афганского лагеря, оставила позади тесную, перегороженную
кедровыми хребтами долину. В темноте показались серые дома, стены, черные деревья, -
кишлак остался позади. Колонна въехала в ущелье, ущелье привело ее в долину,
окруженную невысокими округлыми горами, - и вот долина остается позади, колонна
вступает в музей каменных героев занесенной песком неведомой цивилизации: герои
закутаны в черные плащи, они огромны, мрачны, молчаливы, их шлемы осыпаны
звездами; колонна медленно ползет между ними, звезды медленно движутся на запад,
прячутся за горами, но остальные слишком медленно движутся и не успевают за горы -
растворяются. Рассвет. Герои обнажаются, сереют лбы и плечи, но в глазницах стоит
ночь, - ночь смотрит в спины солдат... Нет, не здесь, нет, не сейчас, и колонна идет
дальше, и горы, ущелья, пески, скалы уже позади, все позади, впереди степь и восходящее
солнце.
Дышалось легче. Земля была все такой же голой и плоской, но ее цвет постепенно
менялся. Теперь она была не коричневой, а зеленоватой. Они бежали рядом, их груди
равномерно вздымались и опускались. Ноздри были раздуты. По лицам скатывались
прозрачные капли.
- Растут там деревья?
Он ответил не сразу:
- Да.
Ноги сгибались и выпрямлялись, ступни едва касались земли.
- Значит, скоро подует ветер.
Они бежали, и воздух был свеж.
- Там нет звезд, - вспомнил он.
- Вечный день! Я знала! Любила!
- На берегу раковина.
- Я буду трубить в нее!
"Черепаха".
Они бежали, и уже почти дул ветер, и земля была бледна.
- Нежно трубить для тебя! - Она засмеялась.
"Черепаха".
Он посмотрел на нее.
"Она будет трубить, а ты - играть с крабом, не отирая влажных глаз? Но глаза твои
давно не влажны. Куда ты бежишь, Черепаха? "
Ее губы молчали.
"Позади твоя равнина, впереди - Восточный океан, ты там чужой. Куда ты бежишь,
Черепаха?"
Он оглянулся.
Сухо щелкнула в небе бурая птица.
- Птах Ацит!.. - вскричала Утренняя Корова, Ева-ения, защищая рукою глаза,
набухшие светом.
Часть VII
Пересылка
Дверь бани скрипнула, открылась, на пороге появился дневальный и что-то сказал.
Тихо! Что ты сказал? Повтори. Железный стук, плеск, голоса стихли. Слышно было, как
стекает грязная мыльная вода в щели. Дневальный повторил. Еще мгновенье длилась
тишина.
Штаб работал день и всю ночь напролет; вокруг штаба гудела толпа, солдаты
всходили по ступеням крыльца с настороженными хмурыми лицами, через некоторое
время они возвращались, листая заполненные и проштампованные страницы красных книжечек,
и с растерянными и тупыми улыбками озирались и вновь читали: "Уволен в запас
по окончании срока..." Уволен.
На рассвете был проштампован последний военный билет. В полдень за дембелями
должны были прийти вертолеты. В десять часов все дембеля, облаченные в парадную
форму, собрались на плацу для проверки. Штабные осмотрели их, заставили нескольких
солдат выдавить зубную пасту - из одного тюбика выскочила палочка анаши; сержанту
вскрыли ножом каблук и обнаружили там золотые серьги, вскрыли второй - здесь были
цепочки и кольца, - для свадьбы, сказал, чуть не плача сержант; один чемоданчик
оказался с двойным дном, на втором дне лежали часы без браслетов, тридцать штук; и у
одного кавказца нашли пистолет под мышкой. Под мышки и в чемоданчики заглядывали
не ко всем и не всех принуждали выдавливать пасту, проверяли выборочно и, как правило,
что-нибудь находили. Особый отдел не зря ел свой хлеб.
В одиннадцать пришел командир полка и произнес речь. В пятнадцать минут
двенадцатого появился оркестр. С музыкой дембеля дошагали до взлетной полосы. Лица
обратились к Мраморной горе, из-за которой должны были прилететь вертолеты. В двенадцать
солнце подернулось дымкой, на зубах захрустел песок. Вертолеты все не
показывались. Вскоре солнце скрылось, далеко в степи вспучился, как тесто на мощных
дрожжах, самум. В час все услышали сквозь скрип, вой и хлопанье брезента стрекот вертолетов.
Вертолеты покружили над городом, затопленным самумом, и ушли. Самум
бушевал почти до вечера. Вечером дембеля вернулись в свои подразделения, чтобы еще
одну ночь провести в казармах.
- Что? назад? решили остаться на сверхсрочную? - шуткой встретил батарейных
дембелей старшина и тут же был вдавлен в глиняную стену офицерского домика.
- Ты что?.. взбесился? - закричал бледный старшина.
- Не ори, задавлю.
- Товарищ прапорщик, не обостряйте, мы всю ночь будем здесь, - предупредили
его.
- С-салабоны, - пробормотал взбешенный прапорщик, поправляя куртку и уходя
прочь. Но обострять не стал, скрылся в своей каптерке.
Все ужинали. А вас сняли с довольствия, виновато сказал дежурный сержант. Но у
дембелей был сухой паек на дорогу, и на обычном месте, за баней, они развели огонь и
вскипятили воду, заварили чай, разогрели консервы. Мухобой разрезал три куска мыла и
достал всю анашу: если здесь такой шмон устроили, что же будет в Кабуле? И они
выкурили несколько косяков и потом приступили к ужину, глядя на вечернее зарево за
мраморно-брезентовым городом.
Тьма наступала с востока. На западе еще тлели багровые знаки, и оттуда еще веяло
призрачным светом, и хорошо были видны палатки и строения города, трубы хлебозавода,
котельных и темные фигурки людей. Солнечные знаки серели, таяли, Мраморная
наливалась тяжестью, тускнело ее разодранное снежное брюхо. С востока надвигалась
знойная ночь, - и вскоре она вошла в город и уставилась на дома и палатки, на часовых и
машины воспаленными звездами.
В час ночи степь ударила минами. Одна из мин разорвалась посреди двора, между
ленкомнатой и палаткой, - но в палатке не было ни души, все бежали на позицию. А
вторая мина попала в цель - в свинарник, и ночь огласилась визгом и надсадным наждачным
хрипом. Ответный огонь форпостов все усиливался, и степь захлебнулась и
умолкла.
В первой батарее на весь полк голосили раненые свиньи. Решено было добить их. Но
едва старшина и двое солдат вошли с автоматами и фонариком в свинарник, на них
ринулся рычащий хряк, старшина успел пальнуть в него, и все трое вылетели из
свинарника, захлопнули и закрыли на засов дверь. Наверное, старшина промахнулся или
ранил хряка, - он сотрясал дверь ударами и ночь - хриплым рыком. Старшина хотел
стрелять сквозь дверь, но комбат не позволил, сказав, что так можно всех свиней уложить.
Все разошлись, солдаты - в палатку, офицеры - в глиняный домик, дембеля - в
баню, где они, опасаясь вшей, ночевали. Но до утра дембеля уже не заснули: курили, пили
холодный чай, выходили на улицу посмотреть, не гаснут ли звезды, не светится ли восток.
И всю ночь в свинарнике стонали свиньи.
Утром возле свинарника собрались солдаты и офицеры, старшина с автоматом
наготове приоткрыл дверь, осторожно заглянул внутрь. Щель стала шире. Из щели
показался розовый пятак, старшина отворил дверь пошире, и из свинарника выбежала забрызганная
кровью, но, кажется, невредимая свинья, за ней вторая, третья. Хряк не
появлялся. Прапорщик распахнул дверь. Две свиньи были мертвы; еще одна лежала на
боку в крови и навозе, - ее взяли за ноги и поволокли на улицу, она не сопротивлялась и
не визжала, только шумно дышала, пуская алые пузыри, ее выволокли, прапорщик выстрелил
ей в ухо. В свинарнике оставался один хряк. Он был жив. Он лежал в дальнем углу,
прижав морду к стене и наблюдая за людьми одним глазом. Э, видно, не жилец, надо
кончать. А может, оклемается? может, просто контужен? Подойти и осмотреть хряка
никто не решался, - он грозно всхрапывал.
Решено было пока не трогать его, подождать до вечера. К свинарнику подогнали
грузовик, мертвых свиней положили в кузов, и машина уехала на дивизионную кухню. А
мы уже не попробуем свежатинки, радостно сокрушались дембеля. Ваша свежатинка в
борще дома, отвечали им с печальными вздохами. Не вешай носа, ребята, дембель
неизбежен, как крах империализма! Это ясно, откликались солдаты, поддавая ногами
осколки мин.
Из полка позвонили после завтрака. Все дембеля сидели в курилке. Услышав треск
телефона, они замолчали, повернули лица к грибку, уставились на дневального.
Дневальный, поправив на плече ремень автомата, шагнул к грибку, протянул руку к
аппарату на полочке, снял черную трубку. Первая гаубичная, дневальный рядовой
Васильев. Дневальный замолчал. Кивнул. Понятно. Понятно. Опустил трубку, сдвинул
панаму на затылок, обернулся к курилке. Просили передать, что вертолеты будут. В
десять. Дембеля отвернулись и как ни в чем не бывало продолжили прерванный разговор.
И никто не взглянул сразу на часы. В девять они отправились в баню за кителями и вскоре
вернулись во двор, держа в руках узкие кожаные и пластмассовые чемоданчики, сияя
козырьками фуражек с черными околышами, блестя значками и медалями. Солдаты,
выстроившиеся перед палаткой на утренний развод, смотрели на дембелей. Ну! Мы пошли!
Дембеля прошли мимо глиняного домика и столовой. Позади скрипнула дверь. Из
глиняного домика во двор выходили офицеры.
- Пошли? - крикнул комбат. - Счастливо!
Дембеля поравнялись с баней, слыша команды, отдаваемые дежурным сержантом:
батарея! рав-няйсь!.. смирно!.. Они молча прошли мимо бани, построенной их руками,
ставшей в последнее время их домом. Батарея позади: баня, свинарник, столовая,
ленкомната, офицерский дом
...Закладка в соц.сетях
