Жанр: Драма
Сильные мира сего
.... Неужели ты не можешь
подождать каких-нибудь четверть часа? - шептала ему княгиня Тоцци.
- Знаю я твои четверть часа, они сведут меня в могилу! Тебе нравится,
когда я страдаю, - прохрипел Нейдекер, глядя в одну точку.
Но все же сел в машину.
Симон не часто посещал ночные рестораны. За всю свою жизнь он побывал в
таких заведениях всего раза два, да и то без всякого удовольствия. Но в
тот день он немало выпил за обедом, устроенным Лартуа. Длинный зал
"Карнавала", где в синеватой мгле плавала пелена табачного дыма,
понравился ему; он следил взглядом за танцующими парами, вмешивался в
разговоры, приветливо, как старинной знакомой, улыбался княгине Тоцци,
бокал за бокалом глотал ледяное игристое шампанское, и звуки музыки
усиливали его блаженное состояние. "В сущности ночные кабаки сближают
людей, - думал он. - Они разрушают сословные перегородки... Чувствуешь
себя свободней..."
Он все еще немного сердился на Мари-Элен Этерлен за то, что после обеда
она позволила себе предаться волнующим воспоминаниям о прошлом, и за то,
что она изо всех сил старалась превратить избрание Лартуа в своего рода
юбилейное торжество в честь ее былой связи с Жаном де Ла Моннери.
Он не помнил, в какую именно минуту все, что окружало его в тот вечер,
вдруг предстало перед ним в совершенно ином свете, приобрело совершенно
новую окраску. Это произошло, должно быть, в тот миг, когда Люсьен Моблан,
тоже сильно опьяневший, плюхнулся на стул между прославленным медиком и
княгиней Тоцци. Старому холостяку не часто доводилось встречать людей
своего поколения в злачных местах.
- А ты почему без треуголки? - воскликнул он, хлопнув Лартуа по плечу.
И тут же объявил о волнующем событии, которое решил немедленно
отпраздновать:
- Слыхал? Твоему Шудлеру крышка! Он зарезан, ощипан, выпотрошен! Через
неделю на дверях его особняка на авеню Мессины будет красоваться
объявление: "Продается". И люди станут говорить: "Вот оно, мщение
Моблана!" О, я буду беспощаден. У них нет больше ни гроша. Они теперь
судорожно ищут несколько миллионов, чтобы спасти свои сахарные заводы. И
представьте, вздумали просить денег у меня, дураки! Зарезаны, ощипаны,
выпотрошены!
"Невероятно, просто невероятно! - думал Симон. - Не следует ли мне
сейчас же позвонить Руссо? Где я видел этого субъекта? Ах да, на похоронах
Ла Моннери.
И он машинально протягивал бокал официанту.
- Сударь, если у вас есть Соншельские акции, или акции банка Шудлеров,
или еще какие-либо ценные бумаги, выпущенные этими бандитами, - неожиданно
обратился Люлю к Мишелю Нейдекеру, - продайте, продайте их завтра же,
послушайтесь моего доброго совета. Вы даже представить себе не можете,
какой их ожидает крах!
Мишель Нейдекер, человек с серым морщинистым лицом и мутным взглядом,
злобно посмотрел на Люлю и ничего не ответил. "Хорошо бы влепить ему в
физиономию заряд гороха, - подумал наркоман. - Эх, будь у меня сейчас
духовая трубка, как в детстве..."
Люлю пригубил шампанское и жестом подозвал метрдотеля.
- Унесите прочь это пойло! - рявкнул он. - Какая мерзость! Подайте
"Кордон руж", и побыстрее. Я угощаю твоих друзей, Лартуа, всех без
исключения! Нынче вечером я чувствую себя королем. Ну, как твои дела? Где
твоя треуголка?
- Послушайте, а вы мне нравитесь! - внезапно закричал Симон.
Госпожа Этерлен вздрогнула - так изменился его голос.
Симон протянул руку через весь стол и пожал длинные кривые пальцы Люлю
Моблана.
- Вы мне тоже симпатичны, молодой человек. Во-первых, у вас большая
голова, не такая, как у всех. Хотите сигару? Наконец-то я обрел друга!
- Да, да, - завопил Симон. - Мы оба большеголовые... И отлично
столкуемся.
Его глаза за стеклами очков в черепаховой оправе блестели, волосы
растрепались, шея взмокла.
- Симон, вы пьяны, - вполголоса произнесла госпожа Этерлен.
- Нет, нет, я никогда не бываю пьян, ни разу в жизни не напивался. Я
просто весел. Ах, понимаю, вас удивляет, как это кто-нибудь вообще может
быть весел и счастлив! Человечество не желает быть счастливым! Я пьян?
Ничего подобного! Уж мне-то известно, что такое человек во хмелю, да, да,
отлично известно. Все мое детство... все детство...
И Симон Лашом - с ним это случалось редко, не более чем раз в месяц -
вспомнил об отце. Нет, не было ничего общего между буйным поведением этого
деревенского алкоголика, часами горланившего за липким столом или
слонявшегося нетвердой походкой по улицам, и тем чувством сладкого
самодовольства и бездумного приятия жизни, которое владело в эту минуту
его сыном. "Я культурный человек, мне дано познавать истину", - мелькнуло
в голове у Симона.
Он протянул руку к ведерку с шампанским, чтобы наполнить бокал.
- Поверьте, Симон, вам лучше поехать домой.
- Да что вы, пусть себе развлекается, - послышался хищный, чуть
надтреснутый голос княгини Тоцци. - Так приятно пьянеть! Ведь именно для
этого мы и пьем. Люди, пугающиеся первых признаков опьянения, -
презренные, жалкие, трусливые существа. Во всех наслаждениях надо идти до
конца, во всех без исключения!
Она улыбалась Симону, растягивая свой огромный рот, который, по ее
мнению, нравился мужчинам. Румяна и белила на ее лице расплылись и стекали
по бороздкам морщин. В семь часов вечера, приняв ванну и умело наложив
слой косметики, она могла еще показаться привлекательной: нетрудно было
даже представить себе, что лет двадцать назад эта женщина слыла
красавицей. Но сейчас, под утро, ее измятое лицо говорило о грубых
страстях и неумолимых разрушениях времени.
Однако Симон видел все как бы сквозь дымку. Окружавшие его люди, за
исключением одной только госпожи Этерлен, вызывали в нем какое-то
удивительно теплое чувство.
- Вы тоже мне нравитесь, - обратился он к княгине Тоцци. - Вы, должно
быть, знаете множество интересных вещей.
Из чувства признательности она принялась гладить его колено. В это
время Люлю Моблан сказал Лартуа:
- Знаешь, в будущем она станет великой актрисой. А ведь это я ее
откопал, да, да. О, она удивительно умненькая девочка. Кладезь добродетели
и из хорошей семьи. Я привез ее сюда. Ты ее сейчас увидишь.
Сильвена Дюаль задержалась у зеркала, чтобы поправить прическу: стоя у
бархатной портьеры, закрывавшей вход, она слушала Анни Фере, перечислявшую
ей гостей Лартуа.
- ...А вон тот молодой, в очках, что так яростно жестикулирует,
большая, говорят, шишка в министерстве просвещения. И как им только не
стыдно посещать подобные кабаки! А потом проспится и начнет обучать детей.
Ты только взгляни, какие с ними женщины, размалеваны, будто вывески!
Рыжеволосая девица машинально повернула золотой браслет на руке. Она
уже не походила на прежнюю крошку Дюаль, ютившуюся в глубине грязного
двора на улице Фобур-Монмартр. Теперь ее называли только Сильвена Дюаль,
не иначе. Люлю, как он и обещал при первой встрече, сделал ее модной
актрисой. Имя Сильвены красовалось на афишах, возвещавших о премьере в
одном из театров на Больших бульварах, причем роль в этой пьесе ей
поручили только потому, что ее покровитель уплатил директору театра
солидную сумму. Но самым удивительным было то, что у Сильвены и на самом
деле обнаружился комедийный талант.
"Эта новенькая актриса благодаря своей пикантности и бесспорной
молодости спасла спектакль от полного провала", - писал театральный критик
газеты "Фигаро". Такого высказывания оказалось достаточно, чтобы Сильвена
приобрела определенную репутацию в узком театральном мирке и вызвала
зависть. Ее фотография в вечернем платье была опубликована в журналах мод.
- Надо признаться, ты сумела окрутить Люлю. И влетела ему в копеечку! -
сказала Анни. - Квартира на Неаполитанской улице, горничная, театр, где ты
всеми командуешь! А вот я по-прежнему торчу в этом грязном кабаке. Тебе
больше повезло, чем мне. Впрочем, это естественно. Но что ни говори, а
старушка Анни, когда ты подыхала с голоду, оказалась для тебя доброй
подружкой. Что бы ты делала без меня?
- Конечно, конечно! Я это отлично помню, - вяло отозвалась Сильвена. -
Но знаешь, не будь Люлю, нашелся бы другой. Если у человека есть талант,
рано или поздно он себе пробьет дорогу.
- Нахалка! - прошипела Анни Фере вслед отошедшей Сильвене.
Когда молодая актриса подошла к столику, все мужчины встали. Почти
тотчас же оркестр заиграл под сурдинку, и к столу приблизился толстый
венгр с торчащим вперед брюшком. В руках он держал скрипку.
- О, сколько хорошеньких женщин, сколько красоток! - воскликнул он. -
Настоящий букет! Что хотели бы послушать дамы?.. Ну, в таком случае
венгерский вальс, специально для вас!
Свет в зале померк, луч прожектора выхватил из темноты столик с важными
гостями, смычок заскользил по струнам.
- Восхитительно! Прелестно! - бормотал Симон.
Было что-то символическое в том, что в зале кабачка, где развлекалась
преимущественно парижская молодежь, в эти минуты свет падал лишь на один
столик, за которым сидели главным образом люди уходящего поколения. Луч
прожектора безжалостно показал, какие у них старые, изношенные лица. В
ярком пятне света все эти неподвижные, застывшие фигуры походили на
восковых кукол из музея Гревен. Они казались неодушевленными, а глаза их
напоминали осколки потускневшего зеркала. На помятых лицах этих людей
лежала не только печать усталости от утомительного в их годы ночного
кутежа, на них сказывалось и внутреннее разложение.
В беспощадном свете прожектора щеки Мари-Элен Этерлен вдруг стали
обвисшими и дряблыми; Нейдекер, несмотря на жару в зале, то и дело зябко
поеживался.
"Подумать только, ведь этот наркоман был героем! - сказал себе Лартуа,
сохранивший, к своему удивлению, ясную голову и критически взиравший на
окружающих. - Конечно, конечно... Все это меня уже не забавляет".
Даже Симон, которому еще не было тридцати пяти лет, уже не казался
молодым: алкоголь обнажил неумолимую работу времени.
Одна лишь двадцатилетняя Сильвена была действительно молода. Желая
подчеркнуть свою причастность к сцене, она приехала, не сняв театрального
грима. Но если румяна не могли скрыть морщин княгини Тоцци, они не могли
также скрыть молодости Сильвены. Глубокий вырез платья открывал ее
небольшую грудь. В ослепительном свете прожектора рыжая грива Сильвены
пламенела. Актриса уже была испорчена до мозга костей, но на ее облике это
еще не отразилось. И во взгляде Лартуа вспыхнули неподвижные металлические
огоньки.
В это мгновение Симон, не рассчитав голоса, громко сказал Сильвене:
- Вы красивы, очень красивы, слишком красивы для нас! Вам и только вам
принадлежит право выбрать музыку.
Скрипач, приняв величественный вид большого артиста, неожиданно
перестал играть и сказал:
- Говорите, сударь, не стесняйтесь, я буду продолжать, когда вы
кончите.
- Вы превосходно, великолепно играете, но, согласитесь, ведь красота, -
и Симон указал на Сильвену, - тоже музыка, и не менее прекрасная, чем все
творения Листа и Шопена.
- Симон! - воскликнула госпожа Этерлен.
- Чего, собственно говоря, от меня хотят? С каких это пор уже нельзя
говорить того, что думаешь? Значит, искренности тоже нет места на земле! -
возмутился Симон, приподнимаясь со стула. - Мы обязаны сказать ей, что она
красива, пусть она это знает! А вы, вы просто ревнуете, и мне понятно
почему. Ха-ха-ха! Но зато у вас есть утеха - ваши пресловутые
воспоминания!
Он выкрикивал все это среди полной тишины, и ему даже нравилось, что он
привлекает к себе внимание всего ресторана.
- Замолчите, Симон, прошу вас! - потребовала госпожа Этерлен.
- Ладно, ладно, молчу. Существуют вещи, которые вам недоступны. Их
может понять только еще незнакомая женщина, - прибавил он, пожирая глазами
Сильвену.
Щедрые чаевые умерили самолюбие скрипача, и он доиграл до конца
венгерский вальс.
В зале опять вспыхнул свет, официанты принесли новые бутылки, и столик,
только что походивший на уголок музея Гревена, вернулся к жизни. Все
громко разговаривали, перебивая друг друга.
Нейдекер рвался домой. Сильвена спрашивала Симона:
- Вы еще не видели меня в новой роли? Приходите в театр, когда
захочется. Моя ложа в вашем распоряжении.
Чувствуя себя предметом вожделения нескольких мужчин, она громко
смеялась, поминутно встряхивала своими рыжими волосами и курила, выпуская
длинные струйки дыма. У госпожи Этерлен на глаза навернулись слезы. Люлю
Моблан, с трудом ворочая языком, неожиданно спросил:
- Лартуа! Хоть ты и академик, но, быть может, еще не все позабыл? В
состоянии ли мужчина в пятьдесят восемь лет произвести на свет ребенка?
- Почему бы и нет? Это возможно и в более позднем возрасте, - ответил
Лартуа, не сводя взгляда с Сильвены.
Молодая актриса, повернувшись к Симону, напевала мелодию песенки,
которую исполнял оркестр.
- Ты слышишь, Сильвена? - многозначительно заметил Люлю. - Сам Лартуа
утверждает, что я могу стать отцом ребенка. Он даже говорит, что сейчас у
меня самый подходящий возраст. Я хочу от тебя ребенка, девочка!
Сильвена бросила на прославленного медика вопросительный взгляд, а
затем пронзительно рассмеялась.
- Что ты тут нашла смешного? - обиделся Люлю. - Мое желание лишь
свидетельствует о настоящей любви.
- Полно, Люлю, не говори глупостей.
- Почему глупостей? Или ты хочешь сказать, что...
Он побагровел и обозлился не на шутку. Сильвена поспешила поправить
дело.
- Люлю, миленький, что с тобой? Я же нисколько не сомневаюсь, что ты
можешь наградить меня ребенком! - проговорила она. - Но я-то не хочу
ребенка. Что я с ним стану делать? Подумай о моей артистической карьере. А
кроме того, дети - это дорогое удовольствие!
Она обняла Моблана за шею и стала к нему ластиться.
- Слушай, девочка, я хочу во что бы то ни стало насолить Шудлеру!.. Мне
противно слушать, как он хвастает своими внуками... Ради одного этого... -
хрипел Моблан. - Если ты мне родишь ребенка, я подарю тебе миллион.
Сильвена вздрогнула и бросила на него испытующий взгляд.
- Нет, нет, я вовсе не пьян, - настаивал Люлю, - я именно так и сказал:
миллион франков, иначе говоря, пятьдесят тысяч луидоров. Сразу же, в день
рождения младенца, наличными.
Он призвал в свидетели сидевших за столом.
- Слушайте все! - крикнул он. - Если эта крошка родит мне ребенка, я ей
дарю миллион.
Громкие возгласы и смех слились в общий гул.
- Браво!
- Когда это произойдет?
- Кто будет крестным отцом?
Люлю самодовольно выпятил грудь и смеялся, показывая длинные желтые
зубы.
- Напиши все это на бумаге, - попросила Сильвена, стараясь перекричать
присутствующих.
- Вот именно, на бумаге, чтобы сохранился документ для архива! -
завопил Симон. - Мне нравятся такие мужчины, как вы!
Он достал из кармана листок бумаги и смотрел, как Люлю Моблан пишет
обязательство по всей форме.
Глаза у Симона заволокло туманом. Лица соседей расплывались, внезапно
меняли очертания. Впрочем, он обращал теперь внимание лишь на Сильвену.
Симон был в том состоянии, когда у пьяного возникают навязчивые желания и
дьявольские планы их осуществления. Он хотел обладать этой девчонкой
немедленно, этой же ночью, а потому твердо решил оставаться в обществе
Люлю и Сильвены ровно столько, сколько потребуется. Лишь два
обстоятельства могли остановить его: если он напьется в дым либо если
дверь Сильвены захлопнется у него перед носом.
Сильвена спрятала листок в сумочку и, рассмеявшись неприятным, резким
смехом, засунула кусочек льда за воротник Симона и взъерошила ему волосы.
Не один Симон вынашивал дьявольские планы в отношении Сильвены. Княгиня
Тоцци внимательно следила за своим возлюбленным, которого била мелкая
дрожь, и в каких-то темных целях старалась понять, испытывает ли он
влечение к рыженькой.
Внезапно Тоцци наклонилась и что-то шепнула на ухо спутнику.
- Нет, я хочу домой, и все, - ответил он.
- Не к чему торопиться, ведь так или иначе сегодня ночью я буду с
тобой, - пробормотала княгиня Тоцци.
- Я вовсе не этого хочу, ты сама отлично знаешь!
- Невежа! Ты мне за все заплатишь.
- А я тебя брошу, слышишь? Сегодня же брошу! Не желаю больше сносить
рабство!
За соседним столиком сидела Анни Фере; она наблюдала за Сильвеной и
думала: "Если б она осталась одна, я увела бы ее к себе, эту потаскушку!
О, она еще когда-нибудь придет ко мне..."
Что касается Лартуа, то он, следуя своей привычной тактике, прикидывал,
как устроить, чтобы на обратном пути остаться вдвоем с Сильвеной и
проводить ее домой. "Впрочем, нет, ничего не получится, парочки уже
составились. Отвратительный вечер, пустая трата времени!.."
Он знал, что через три дня найдет упоминание о себе в "Кри де Пари", и
думал: "Глупо, ах, как глупо было приезжать сюда. Я чувствую себя еще
более одиноким, чем раньше". Окружавшие его люди, наполовину или совсем
утерявшие способность мыслить и рассуждать здраво, бормотали что-то
невнятное, смеялись, кричали, спорили и все же - вопреки всем законам
логики - понимали друг друга. Но его никто не понимал.
Сильвена и Симон с такой силой чокнулись, что бокал в руках Лашома
разлетелся вдребезги. Пальцы его окрасились кровью, но он даже не обратил
на это внимания. Чтобы не остаться в долгу, Сильвена разбила свой бокал о
край стола. Официант с салфеткой в руке, согнувшись, подобрал осколки и
вытер лужицу шампанского.
- Господин Нейдекер и я хотели бы вернуться домой, - проговорила
Мари-Элен Этерлен плачущим голосом.
- То есть как это вернуться? Жизнь только начинается! - воскликнул
Симон. - А впрочем, поезжайте, поезжайте! В сущности, так будет лучше.
Меня мучит жажда, страшная жажда!
- Да, пожалуй, пора уходить, - сказал Лартуа, поднимаясь.
Он подозвал метрдотеля, но тут вмешался Люлю.
- Нет, нет, за все плачу я, - заявил он. - Никогда в жизни не прощу
тебе, что ты, академик, явился сюда без треугольной шляпы. Пробираясь к
выходу, Симон то и дело задевал за столики; это сильно удивляло его - в
полумраке ему на каждом шагу чудились широкие проходы. Он и Люлю только
что решили перейти на "ты".
- Я тебя больше не покину, - повторял Симон, взяв Моблана под руку, -
наконец-то я отыскал настоящего человека! Нет, я тебя больше не покину!
- А я тебя уверяю, у нее от меня будет ребенок, - твердил в ответ Люлю,
обнимая Сильвену за талию.
- Чудесно! Я буду свидетелем, да, да, буду свидетелем.
Вдоль тротуара выстроилась вереница такси.
Ни с кем не простившись, Нейдекер забрался в первую же машину, втащив
за собой Ирэн Тоцци. Не успел автомобиль тронуться, как оттуда послышалась
перебранка.
Ни на шаг не отставая от Люлю и Сильвены, Симон охрипшим голосом
доказывал, что отныне у него нет ни иного дома, ни иных друзей, и упорно
порывался сесть с ними в одну машину.
- Симон, прошу вас! Если бы вы только могли взглянуть на себя со
стороны, вы бы ужаснулись! - укоризненно сказала госпожа Этерлен.
- Не беспокойтесь, мы его потом проводим, - проговорила актриса,
вцепившись в Симона.
Видя, какой оборот принимает дело, Лартуа решил воспользоваться удобным
случаем и сказал госпоже Этерлен:
- Пойдемте, пойдемте, Мари-Элен, я провожу вас.
- Но нельзя же его оставлять в таком состоянии!
- Можно, можно, ничего с ним не случится. Когда человек пьян, самое
лучшее - ему не перечить, уж поверьте моему опыту.
И он заставил ее сесть в такси.
Симон не заметил, сколько времени ушло на дорогу. Голова Сильвены
лежала на груди у Люлю, но, пользуясь темнотой, она просунула руку под
расстегнувшуюся манишку Симона и теребила волосы на его груди.
Симон очутился в незнакомой квартире, где так ничего и не успел
разглядеть: кто-то протянул ему крутое яйцо, и он с удовольствием съел
его. Потом растянулся в мягком кресле, перед глазами у него мелькали
золотые искры, белые стены стремительно вертелись.
До него донесся женский голос:
- Люлю, мой милый, мой обожаемый Люлю, теперь-то уж я непременно
забеременею.
Немного погодя задремавший Симон почувствовал, что его тянут за руку, и
тот же голос прошептал:
- Пойдем, он спит. Он еще пьянее тебя.
Симон разглядел Сильвену: она стояла возле него с обнаженной грудью и
настойчиво увлекала в соседнюю комнату; там она уложила Симона на диван и
помогла раздеться.
При этом Сильвена торопливо шептала:
- Если у него возникнут сомнения, я скажу, что ты был тут и все видел.
А ты подтвердишь, ладно? Надо, чтобы он обязательно поверил.
Он только прорычал в ответ.
И вдруг укусил ее в плечо, затем в грудь. Потом ему показалось, что и
сам он и все вокруг рухнуло в огненную бездну.
Острые ноготки впились ему в поясницу, и до него донеслось:
- Не уходи!
Затем все сковал сон.
Такси приближалось к площади Этуаль.
- Симон меня очень огорчил нынче вечером, - проговорила госпожа
Этерлен. - Он был невероятно груб и словно умышленно компрометировал меня!
Это глупо, я знаю, но мне хочется плакать. Вы уверены, что с ним ничего не
случится?
- Да нет же, нет, дорогая, - уговаривал ее Лартуа. - Успокойтесь. Все
это пустяки! Симон очень мил.
- Уж не знаю! Подумать только, он буквально повис на шее у этой
девицы!.. Видно, я старею, не правда ли?
- Ну что вы, Мари-Элен, как вы можете так говорить? У вас удивительно
свежее личико, клянусь, я любовался вами весь вечер.
- Вы очень добры, Эмиль. Но я чувствую, мне надо порвать с Симоном. Я
так привязалась к нему, что жизнь моя грозит превратиться в ад.
Из боковой улицы выехала встречная машина, шофер такси резко
затормозил. Госпожа Этерлен вскрикнула и неожиданно очутилась в объятиях
Лартуа. Он бережно усадил ее на место, обняв при этом за плечи.
- Слов нет, у молодости есть свои хорошие стороны, но немало и дурных,
- начал он. - Пожалуй, вам лучше бы иметь рядом с собою человека более
положительного, более солидного... А потом, мне думается, вы ведете в
последнее время слишком замкнутый образ жизни. Надо больше выходить, чаще
встречаться с людьми, возобновить светские связи.
Говоря это, он пытался ее поцеловать.
- Нет, нет, Эмиль, прошу вас, - запротестовала она, отталкивая Лартуа.
- Мне нездоровится, у меня голова болит.
- Не хотите ли на минутку заехать ко мне? Я дам вам таблетку.
- Нет, благодарю, я хочу поскорее вернуться домой.
Они помолчали. Автомобиль катился по аллее Булонского леса. Лартуа
перешел к прямой атаке.
- Нет, друг мой, прошу вас. Вам вовсе не обязательно поддерживать свой
мужской престиж, - произнесла госпожа Этерлен. - Мне очень лестно, что вы
заинтересовались мною, пусть даже на один вечер. Но давайте этим и
ограничимся.
- Почему на один вечер, Мари-Элен! Я уже давно мечтаю о вас... Давно
стремлюсь к вам.
- Полноте, полноте, зачем говорить то, чего вы вовсе не думаете, -
ответила она, легонько ударив его по руке. - Ведь мы с вами старые друзья,
и незачем было ждать сегодняшнего дня... Просто вы, как всегда, учтивы.
Снова наступило молчание, затем шофер услышал:
- Нет, Эмиль...
Через несколько мгновений снова раздался негодующий женский голос:
- Да перестаньте, Эмиль! Не то я остановлю такси!.. Ведь я же сказала
вам - нет!
Она открыла боковое стекло, и в машину ворвался свежий воздух. Госпожа
Этерлен забилась в угол и приготовилась к отпору.
- Нет, вы просто невыносимы, - сказала она. - Повторяю, у меня болит
голова, мне не до этого. Да и за кого вы меня принимаете? За женщину,
которая уступает через три минуты и отдается в такси? Право, вы либо
слишком высоко цените свое внимание, либо, напротив, ни во что его не
ставите! Полно, успокойтесь!
Он переменил тактику и, пока они ехали по Булонскому мосту, говорил ей
о своем большом чувстве, которое будто бы долго скрывал, о желании обрести
прочную привязанность, о поисках настоящей любви. Все, о чем он
рассказывал, было в какой-то степени правдой; неправда заключалась только
в том, что он адресовал все эти излияния госпоже Этерлен.
Автомобиль остановился на улице Тиссандр.
Лартуа вышел и проводил свою спутницу до садовой калитки.
- Мне хотелось бы еще немного побеседовать с вами, - произнес он.
- Нет, нет, повторяю...
- Вас даже не трогает, что сегодня день моего избрания в Академию? И вы
хотите оставить меня одного...
Он сказал это таким тоном, что она невольно была растрогана. Но у нее и
в самом деле сильно болела голова.
- Приходите в любой вечер, и мы побеседуем. Но сейчас я бесконечно
устала и, чего доброго, еще поверю вам. Еще раз благодарю за чудесный
обед.
И она захлопнула калитку.
"Я просто болван, - говорил себе Лартуа на обратном пути, - законченный
болван. Теперь мне придется послать ей завтра цветы, и она вообразит, что
я и впрямь в нее влюблен. И кто только тянул меня за язык! А сейчас..."
Доехав до авеню Иены, он расплатился с шофером и с минуту неподвижно
стоял на тротуаре, не решаясь вернуться домой. Затем взглянул на часы:
было четыре утра. На небе занималась бледная заря, угрожая затмить свет
звезд. Воздух был свежий, бодрящий, звуки, изредка нарушавшие тишину,
казалось, звенели, точно хрусталь. Призрачная предрассветная дымка
окутывала город. Лартуа еще чувствовал легкое опьянение, спать ему не
хотелось, и он с отвращением думал о своей пустой квартире, о том, как час
или два он будет шагать из угла в угол, размышляя, чего может он еще
ожидать от жизни.
"Я дост
...Закладка в соц.сетях
