Жанр: Драма
Сильные мира сего
...свежим, прохладным воздухом; здесь была
больничная чистота и слегка пахло лекарствами.
- Ну, дружок, что с вами стряслось? - спросил Лартуа. - Задержка на
пять недель? Быть может, ложная тревога? Сейчас посмотрим. Разденьтесь,
пожалуйста.
Не переставая говорить, он вымыл руки и тщательно их вытер.
- Как давно мы с вами не виделись? Пожалуй, около полугода? Да, со
времени кончины вашего дяди, даже больше, чем полгода. Вы, верно, слыхали,
как низко со мной поступили в Академии? Позор да и только! Мое избрание
было предрешено, ни у кого не вызывало сомнений... Да, да, раздевайтесь
совсем, так удобнее... Но вот за неделю до выборов Домьер решает выставить
свою кандидатуру и пускает в ход все свои связи. Старая песня: "Бедняга
Домьер при смерти, мы должны доставить ему последнюю радость! Бедняга
Домьер не дотянет до лета, у него рак горла, он не в силах даже ездить с
визитами!" И в результате Домьер избран.
Лартуа открыл стеклянный шкафчик, достал оттуда несколько зазвеневших
никелированных инструментов и разложил их на столе.
- А вечером в день выборов, - продолжал он своим резким голосом и, как
всегда, манерно, - меня посетили двадцать академиков. Все рассыпались в
любезностях. Еще бы! Ведь я постоянно вожусь с их старческими недугами и
чаще всего делаю это бесплатно... Если их послушать, все они голосовали за
меня. Правда, одни в первом туре, а другие во втором. "Поверьте, для
первого раза двенадцать голосов - это прекрасно!.. Если бы не этот бедняга
Домьер... На следующих выборах вы обязательно одержите блистательную
победу, вот увидите..." Нет, дорогая, чулки можете не снимать... И что же,
прошло уже больше двух месяцев, а "бедняга Домьер" чувствует себя так же
хорошо, как мы с вами. Согласитесь, так вести себя просто неделикатно, это
похоже на злоупотребление доверием. Спрашивается, стоит ли после подобного
предательства вновь выставлять свою кандидатуру? Как вы думаете?
Лартуа надел на голову тонкий блестящий обруч и приладил ко лбу лампу с
рефлектором. Электрический шнур сбегал по пиджаку и тянулся по полу.
- Ну конечно, конечно, профессор, вы обязательно должны выставить свою
кандидатуру, - машинально ответила Изабелла.
Во взгляде ее сквозили беспокойство и страх. У нее была низкая грудь,
крутые бедра, пупок глубоко вдавливался в смуглый живот. По ее позе было
видно, что ей стыдно стоять перед Лартуа совершенно обнаженной.
- Да, именно так мне и советуют поступить друзья, - ответил Лартуа. -
Ну а теперь посмотрим, что с вами.
Он зажег лампу с рефлектором. Изабелла больше не видела его лица.
Внезапно он превратился в существо из другого мира, с другой планеты, в
какого-то циклопа, одетого в синий костюм и черные ботинки; два пальца его
левой руки были в резиновой перчатке, за чудовищным глазом марсианина
скрывался мозг.
- А знаете, милочка, вы очень, очень недурно сложены, - услышала она
его резкий голос.
Но слова, которые доносились из-под зеркального сверкающего диска,
звучали совсем необычно. Электрический луч пронзил ее зрачок, а палец,
одетый в резину, вывернул веко и обнажил глаз под слепящим светом. Затем
обе руки медленно и тщательно, даже слишком медленно, как казалось
Изабелле, принялись ощупывать ее грудь. Вместе с чувством тревоги росло и
ощущение неловкости. После того как Изабеллу ослепил резкий электрический
свет, перед ее глазами все расплывалось. Ей не терпелось поскорее узнать
правду о своем положении, и она спрашивала себя, так ли уж необходим этот
предварительный осмотр, вся эта процедура.
- Груди болят? - послышалось из-за рефлектора. - Нет? Немного? Так,
так... Теперь прилягте сюда.
И марсианин повернулся к гинекологическому креслу. Изабелла оказалась
распростертой на спине в унизительной позе, с запрокинутой головой, со
ступнями, вдетыми в металлические стремена. Она ощутила боль и вскрикнула.
Про себя она сулила пожертвовать деньги всем известным ей
благотворительным учреждениям, словно это обещание могло воздействовать на
диагноз. Резиновые пальцы исследовали слизистую оболочку, а тем временем
правая рука, нажимая на живот, помогала обнаружить зародыш, определить его
величину.
Наконец врач выпрямился, погасил лампу, снял головной убор робота и
вновь превратился в обычного Лартуа.
- Ну-с, дорогая... - произнес он.
Изабелла почувствовала облегчение. Не мог же профессор говорить так
спокойно, если бы то, чего она страшилась...
И все-таки она услышала:
- Вы беременны. Вы и сами подозревали это, не правда ли?
Лартуа еще что-то говорил, но его слова, казалось, потонули в шуме
урагана. Изабелла даже не почувствовала, что ноги ее уже освобождены из
стремян.
- Я была уверена, - прошептала она. - Это ужасно... Я была уверена...
Это ужасно.
- Да, конечно, конечно... Понимаю, это весьма досадно, - произнес
Лартуа. - Но ведь вы не первая и не последняя. Со многими это случается,
да и с вами еще не раз случится... Я, если хотите знать, даже доволен.
Часто, глядя на вас, я думал: бедняжка Изабелла начинает увядать,
превращается в старую деву. И вот наконец вы ожили. Очень хорошо!
Изабелла не отвечала. Его слова не доходили до нее. Она все еще лежала,
совершенно обессилев, и не чувствовала, что он продолжает осторожно ее
ощупывать.
- Как он выглядит? - продолжал Лартуа. - Кто-нибудь из вашего круга?
Женат?
Услышав последний вопрос, она утвердительно кивнула головой.
- Да, это не облегчает положения. Но иногда так лучше... Кто же он? Я
его знаю? Не тот ли молодой журналист, который был у вас, когда умер ваш
дядя? Мне показалось...
- Ах, разве я могла тогда себе представить! - воскликнула Изабелла.
- Вот видите! Я угадал. Почему же вы мне сразу не сказали? Этот молодой
человек недурен собой и очень неглуп. Не волнуйтесь, считайте, что я уже
забыл обо всем, - успокоил ее Лартуа.
Он улыбался.
- Но что же мне делать? Что со мной будет? - простонала Изабелла.
- Прежде всего не делайте глупостей, милочка!
Изабелла решила, что он намекает на самоубийство, так как в эту минуту
именно в самоубийстве она видела единственный выход.
- Если вы собираетесь что-либо предпринять, имейте в виду: раньше шести
недель ничего делать нельзя (впрочем, этот срок вы уже пропустили), но и
по прошествии двух с половиной месяцев тоже нельзя, - снова впадая в
резкий тон, продолжал Лартуа. - Должен сказать, не люблю я впутываться в
такого рода дела, вы меня понимаете? Если подобная история выплывет
наружу, двери Академии будут закрыты для меня навсегда, не говоря уже обо
всем прочем. Но я хочу предостеречь вас, чтобы вы по неопытности не попали
бог весть в какие руки. Ничего не предпринимайте, не повидав меня,
согласны?
Только теперь Изабелла разрыдалась.
- В чем дело? Что случилось? - всполошился Лартуа. - Я был груб? Но
есть вещи, которых никак не обойдешь.
Он взял ее голову обеими руками и запечатлел на лбу отеческий поцелуй.
- Уверяю вас, лет через пять все это покажется вам чем-то бесконечно
далеким... Каким-то незначительным эпизодом, - продолжал он мягко. - Когда
происходит что-либо неприятное, нужно всегда спросить себя: сколько
времени понадобится для того, чтобы случившееся потеряло всякое значение?
Изабелла продолжала плакать, но ей стало чуть спокойнее, когда он
уселся рядом и обнял ее за плечи.
- Испытали ли вы по крайней мере приятные ощущения? - вкрадчиво спросил
он. - Стоила ли игра свеч?
Она почувствовала, как руки Лартуа проделывают тот же путь, что
несколько минут назад; прерывистое, горячее дыхание обжигало ей плечо.
- Послушайте... что такое? - пролепетала Изабелла.
Она хотела закричать, но Лартуа впился поцелуем в ее губы;
изловчившись, он приподнялся и всей своей тяжестью навалился на Изабеллу.
- Профессор! Что с вами? Вы с ума сошли! - воскликнула она, отбиваясь.
Ей удалось вырваться и соскочить на пол. Он лежал одетый, а она стояла
перед ним обнаженная, со спущенными чулками. Не желая продлить смешное
положение, поднялся и он, дыхание его было прерывистым, щеки побагровели.
Изабеллу поразило выражение его глаз. Она вспомнила, что таким же странным
и упорным был его взгляд во время одного из званых обедов, когда Лартуа
говорил какой-то молодой женщине слегка завуалированные непристойности;
зрачки, в которых зажглись колючие искорки, были совершенно пусты и
бездушны и напоминали недавно ослепивший ее электрический глаз.
- Ваше поведение недостойно мужчины, профессор, - торопливо одеваясь,
сказала Изабелла.
- Напротив, милочка, именно такое поведение и достойно мужчины. К тому
же это был бы лучший способ успокоить ваши нервы. Однако вы оказались
сильнее, чем я думал.
Лартуа вел себя совершенно непринужденно, холеной рукой он приглаживал
седеющие волосы.
- Не понимаю! - продолжала Изабелла. - Я прихожу к вам на
консультацию... вы мне сообщаете о моем положении... и вы, врач...
- Но медицина такое скучное занятие, - произнес он и махнул рукой.
Затем, повернувшись к ней, сухо спросил:
- По-вашему, я слишком стар, не так ли?
- Не в этом дело... но я не понимаю... вы просто не отдаете себе
отчета...
- Все ясно. Врач не имеет права вести себя по-мужски, так же как
священник! Мне знакомы подобные суждения! Притом мужчина в моем возрасте
для вас уже вовсе и не мужчина? Вы поймете, почувствуете, что это такое,
когда сами постареете...
Можно было подумать, что оскорбление нанесено ему, а не ей!
- Вы обращаетесь так со всеми вашими... пациентками? - спросила
Изабелла.
- Нет, не со всеми, - с подчеркнутой галантностью ответил он. - Лишь с
некоторыми, и, надо признаться, они обычно бывают любезнее, чем вы.
Впрочем, не будем об этом больше говорить. Как врач я остаюсь в полном
вашем распоряжении, мой дружок, и помогу вам выйти из всех затруднений.
Изабелла собралась уходить.
- И все же благодарю вас, профессор, - сказала она, протянув ему руку.
- Ну, полноте, не за что, - ответил Лартуа. - Вот увидите, все
обойдется.
Он нажал кнопку звонка. Вошла медицинская сестра с накрашенными губами
и светлыми волосами, выбивавшимися из-под белого колпачка.
- Будьте добры, проводите даму, - обратился к ней Лартуа, - а потом
зайдите, пожалуйста, прибрать.
Колючие искорки продолжали светиться в его глазах.
Едва заметная усмешка тронула губы сестры. Она молча проводила Изабеллу
до дверей и покорным, вялым шагом направилась обратно к кабинету.
В тот же день госпожа де Ла Моннери, следуя привычке, установившейся у
нее с самого начала лечения, прогуливалась перед заходом солнца по берегу
озера Баньоль-де л'Орн. Она была в траурном платье из легкой черной шерсти
с белой шелковой вставкой, дряблую шею прикрывала матовая лента, над
головой она держала раскрытый зонт.
Как обычно, ее сопровождал пожилой господин в белом фланелевом костюме,
в высоком стоячем воротнике, белом галстуке и в канотье из слегка
пожелтевшей тонкой соломки. Пожилого господина с изысканными манерами
звали Оливье Меньерэ, его считали внебрачным сыном герцога Шартрского.
Они разговаривали мало; госпожа де Ла Моннери в последнее время стала
туговата на ухо, а ее спутник, застенчивый от природы, краснел каждый раз,
когда она властным тоном просила повторить сказанное.
- Надеюсь, завтра еще постоит хорошая погода, - заметила госпожа де Ла
Моннери.
- Да, хотя неизвестно, что предвещают эти маленькие облачка, - ответил
Оливье Меньерэ, подняв трость к небу и стараясь отчетливо произносить
каждое слово.
Несколько минут они шли молча. Над озером пронесся ветерок и поднял
легкую рябь. Госпожа де Ла Моннери чихнула.
- Не холодно ли вам, дорогая Жюльетта? - с тревогой в голосе спросил
старик.
- Да нет же, нет! Это просто цветочная пыльца. Ветер растормошил цветы
на клумбах, и я вдохнула пыльцу.
Они подошли к плакучей иве - конечному пункту их ежедневной прогулки -
и не сговариваясь повернули обратно.
- Сегодня вечером в казино концерт, не" хотите ли пойти? - спросил
Оливье Меньерэ.
Но тут же покраснел от допущенной бестактности: ведь он предложил ей
появиться в свете, хотя она еще была в трауре.
Госпожа де Ла Моннери заколебалась.
- Ну, один-то раз можно пренебречь приличиями, - сказала она. - Это же
концерт!.. Но не будет ли там резко звучащих инструментов? Они меня совсем
оглушают.
- Нет, в программе Шопен, его музыка успокаивает.
- Если так, я согласна.
Меньерэ проводил ее до дверей гостиницы "Терм". Сам он жил в соседнем
отеле. Держа шляпу и палку в левой руке, он поднес к губам руку госпожи де
Ла Моннери в черной кружевной перчатке.
- Я зайду за вами в половине девятого.
У себя в номере госпожа де Ла Моннери обнаружила ожидавшую ее Изабеллу.
- Что ты здесь делаешь? Почему не предупредила о своем приезде? -
удивилась госпожа де Ла Моннери.
Изабелла стояла возле стола, на котором были расставлены пять или шесть
балерин из хлебного мякиша в пачках из золотой бумаги.
- Да, да, - сказала старая дама, указывая на свои творения, - теперь я
леплю их из пеклеванного хлеба. Мне кажется, так получается гораздо
лучше... Чем объяснить твой внезапный приезд? А номер ты сняла? Нет? Ты ни
о чем не заботишься! Где твои вещи?
- Чемодан внизу, в вестибюле, - ответила Изабелла.
На ее поблекшем от горя лице еще видны были следы слез, пролитых ночью.
- Тетя, мне надо поговорить с вами...
- Я так и думала... Слушаю тебя! - сказала госпожа де Ла Моннери.
- Тетя, я беременна, - пролепетала Изабелла.
- Что? Говори громче!
- Я жду ребенка, - сказала Изабелла, повышая голос.
Госпожа де Ла Моннери бросила суровый взгляд на крохотных балерин и
вытащила длинные булавки, которыми была приколота к волосам ее шляпа.
- Ну что ж, - ответила она, передернув плечами, - можешь гордиться: ты
как никто умеешь портить людям отдых!.. В чьем обществе ты свершила сей
подвиг? Отвечай, я имею право знать!
- Это Симон Лашом, - отчетливо произнесла Изабелла. - И я люблю его, -
вызывающе добавила она, как бы защищаясь.
Будь Изабелла вполне искренна, она призналась бы, что ее любовь стала
менее пылкой с тех пор, как она узнала о своем положении.
- Час от часу не легче! - воскликнула госпожа де Ла Моннери. - Жалкий
учителишка, да еще и голова у него величиной с тыкву! Этот субъект - еще
один подарочек твоего покойного дядюшки! Конечно, все случилось в те
вечера, когда вы вместе разбирали бумажный хлам, оставшийся после Жана!
Все это следовало бы сразу сжечь!
- Но этот жалкий учителишка, как вы, тетя, его именуете, состоит сейчас
при особе министра! - ответила обиженная Изабелла.
- Вот обрадовала! Он еще и политикой занимается? Малый без стыда и без
совести, сразу видно!.. Войдите! - крикнула она, внезапно прерывая фразу.
- Никто не стучался, - сказала Изабелла.
- Мне показалось... Так или иначе, он женат, не правда ли? Стало быть,
о нем не может быть и речи. И давно длится эта... связь?
Изабелла страдала от того, что о ее запоздалой первой любви отзываются
так бесцеремонно, как люди обычно говорят за глаза о любви своих знакомых.
В некотором роде это было для нее не менее унизительно, чем врачебный
осмотр у Лартуа.
- Три месяца, - ответила она.
- И ты уже три месяца в положении?
- Нет, всего шесть недель.
- Ну, еще ничего не потеряно. К кому ты обращалась?
- К Лартуа.
- Лучше не придумаешь! Теперь об этом узнает весь Париж!
- Тетя! Я уверена в профессиональной порядочности Лартуа.
Госпожа де Ла Моннери только пожала плечами.
- Конечно, он не станет болтать на всех перекрестках: "Знаете, Изабелла
д'Юин..." Но при первом же удобном случае, плотно пообедав, он подойдет к
тебе в гостиной, потреплет по щечке и скажет: "Стало быть, мы уже больше
не думаем о постигшей нас неприятности? Все обошлось?" И каждому сразу
станет ясно, о чем идет речь.
- Какое это имеет значение, - устало возразила Изабелла, - если ребенок
все же появится на свет?
- Что ты сказала?
- Я говорю, - повторила Изабелла, - какое это имеет значение, если
ребенок все равно будет.
Госпожа де Ла Моннери подняла свое крупное лицо, увенчанное ореолом
седых, чуть подсиненных волос.
- Значит, ты решила оставить его?
- Ну да, - ответила Изабелла, произнеся эти слова как нечто само собой
разумеющееся.
- А я сразу и не поняла, - заметила госпожа де Ла Моннери. - Я думала,
что тебе в ближайшие дни придется вновь обратиться к Лартуа. И, как
видишь, готова была прервать курс лечения и поехать с тобой в Париж,
чтобы... Ну, словом, чтобы все прошло как можно тише. Не стану скрывать,
я, конечно, осуждаю тебя, но ты оказалась в таком тупике...
Изабелла была потрясена тем спокойствием, с каким эта почтенная дама
рассуждала о возможном аборте: тетка ее говорила так же бездушно, как и
врач накануне. Видно, люди старшего поколения заботились только о том,
чтобы соблюдать приличия и не называть вещи своими именами.
- Как, тетя, и это говорите вы? Ведь вы такая набожная, вы никогда не
пропускаете воскресной службы!..
- Ну, милая, уж не собираешься ли ты учить меня, как следует вести себя
христианке? Я ни разу в жизни не изменила мужу, хотя терпеть его не могла
и хотя он изменял мне на каждом шагу. Если у меня только одна дочь... -
Старая дама остановилась и снова с раздражением крикнула: - Войдите!
- Да там же никого нет!
- Нет, кто-то стучался в дверь, пойди посмотри!
Изабелла отворила дверь: коридор был пуст.
- Опять мне почудилось, - проговорила госпожа де Ла Моннери. - На чем я
остановилась? Так вот, если моя дочь появилась на свет только через десять
лет после того, как я вышла замуж, то это не моя вина, я бы охотно родила
ее раньше. Поэтому прошу тебя не сравнивать меня с собой.
Она подошла к окну, отдернула кисейные занавеси и некоторое время
смотрела на деревья в парке.
- За первым грехом, - продолжала она, повернувшись к Изабелле, - обычно
следует множество других. Ты, Изабелла, сошлась с мужчиной вне брака, это
первый грех. Любовник твой женат, стало быть, ваша связь - прелюбодеяние.
Это второй грех! Не будем говорить о том, что ты обманывала меня,
обманывала общество. Значит, ты грешила непрестанно. Скажем прямо, разве
всякий раз, ложась в постель со своим дружком, ты делала это для того,
чтобы иметь ребенка? Конечно, нет! В чем же тогда разница - отказаться от
ребенка в самом начале, когда он мог быть зачат, или же через полтора
месяца? Одним грехом больше и только, да и этот грех - неизбежное
следствие всех предыдущих.
- Ваши рассуждения просто чудовищны! Ведь вы отлично понимаете, что это
не одно и то же! - вскричала Изабелла. - Что" бы ни случилось, я сохраню
ребенка!
- Значит, ты добиваешься скандала! - воскликнула госпожа де Ла Моннери.
- Хочешь, чтобы вся семья была опозорена, хочешь, чтобы на тебя стали
указывать пальцем? Всевышний не любит сраму. Войдите! Если ты не умеешь с
честью носить свое имя, то по крайней мере не пачкай его хотя бы ради
своих близких.
Закрыв лицо руками, Изабелла разрыдалась.
- Но что же мне делать? - бормотала она сквозь слезы.
Изабелла знала жестокое упорство госпожи де Ла Моннери и предвидела,
что после нескольких мучительных дней ей все же придется покориться и
вторично посетить Лартуа.
- Чего вы хотите? Не могут же все бесприданницы оставаться бесплодными!
- внезапно рассердившись, воскликнула она и подняла голову. - Вы не
понимаете, как я страдаю, вам нет до этого никакого дела! Я заранее была
уверена... я предвидела, что все произойдет именно так. Я порчу вам отдых,
только это вас и волнует! Знайте же, что этой ночью я целый час просидела
перед газовой колонкой в ванной комнате... Такой выход был бы самым
разумным!
- Что еще за колонка?.. Зачем? - напрягая слух, сердито спросила
старуха.
- Чтобы покончить с собой! - вне себя крикнула Изабелла.
- Ну, тогда ты стала бы преступницей, а шуму было бы еще больше. В
таких семьях, как наша, не кончают самоубийством.
Мы предоставляем это мещанам и художникам! Ты страдаешь? Что ж, это
совершенно естественно. Впрочем, ответственность лежит не только на тебе:
твоя мать тоже была сумасбродкой... Кстати, я не желаю погибели грешников.
Раз уж ты непременно хочешь сохранить этот плод нелепой связи... Ну что ж,
посмотрим... я подумаю. Можно уехать за границу... Но потом придется дать
ребенку фамилию д'Юин? - прибавила она. - Нет, нет, это исключено. Даже
невозможно. Ступай, закажи себе номер и оденься к обеду.
Изабелла вышла.
"Хорошо же эта девчонка отблагодарила меня за все, что я для нее
сделала!" - возмущалась госпожа де Ла Моннери. Она вспомнила о свидании с
Оливье Меньерэ и поспешно написала записку с отказом. "Вот, вот, -
повторяла она про себя, - вздумала пойти в казино. Когда еще не кончился
траур. И наказана за это!"
Слуге, которому она позвонила, пришлось три раза постучать, прежде чем
она услышала.
Оливье Меньерэ один отправился в концерт и провел очень грустный вечер.
После новой перетасовки в составе кабинета Анатоль Руссо перешел из
министерства просвещения в военное министерство. Обновляя свой персонал,
он пригласил к себе Симона Лашома.
Симон, казалось, не обладал никакими данными для того, чтобы
осуществлять контакт министерства с прессой и сенатом. Его военный опыт
ограничивался тем, что он был лейтенантом запаса в пехоте и, несмотря на
слабое зрение, достойно выполнял свой долг на войне. Что же касается его
политических убеждений, то их у него не было вовсе, если не считать
нескольких весьма благородных и весьма туманных принципов.
Но после встречи с Анатолем Руссо на кладбище Симон несколько раз
виделся с министром, который показал молодому магистру наук свои работы о
Мэн де Биране, Паскале и Фурье, напечатанные в журналах, прекративших
существование еще сорок лет назад.
- Их надо объединить в книгу, - сказал Симон.
В сорочьих глазах Анатоля Руссо мелькнула улыбка, и он с симпатией
посмотрел на Лашома. Ему нравились и большая голова Симона, и честолюбие,
которое таилось за внешней почтительностью молодого человека.
"Этот по крайней мере отличается от людей своего поколения, - думал
министр, - и не считает, что земля начала вращаться лишь после того, как
он появился на свет. Если его подтолкнуть, он далеко пойдет".
Анатоль Руссо старел; среди его приближенных чувствовалось некоторое
охлаждение к нему, и это произошло именно тогда, когда он получил пост,
наиболее значительный в своей министерской карьере. Ему хотелось в
последний раз собрать вокруг себя людей с будущим, всем ему обязанных и
настолько молодых, чтобы их преданность длилась до конца его дней. Симон
оказался в их числе.
В тот день, когда Анатоль Руссо спешно вызвал Симона из лицея Людовика
Великого, чтобы предложить молодому преподавателю место пресс-секретаря в
своем министерстве, он сказал ему:
- Я буду рад видеть вас среди своих ближайших сотрудников. Но подумайте
хорошенько, дорогой Лашом. Я не хочу сказать, что переход в министерство
изменит всю вашу жизнь, но как знать... Вы стоите на распутье. Смотрите
же, не ошибитесь в выборе своего пути. Только вы сами можете решить, как
вам следует поступить, и если вы скажете "нет", я нисколько не буду на вас
в обиде.
Вопрос о том, чтобы Лашом "не ошибся в выборе пути", казалось, очень
волновал министра; он разыгрывал из себя человека, который сожалеет, что
отказался от литературной деятельности, хотя на самом деле его ничто не
трогало, кроме радостей и печалей собственной борьбы за власть.
Разговаривая с Симоном, он исподтишка разглядывал своего протеже,
стараясь установить, достаточно ли тот честолюбив.
Если бы Лашом отклонил предложение, Анатоль Руссо, несомненно,
почувствовал бы в глубине души уважение к такому стоику, но никогда больше
с ним не встретился бы. Однако Симон сразу же согласился, не выказав ни
малейшего колебания. И в самом деле, что он терял? Ничего, так по крайней
мере ему казалось, а выиграть мог все. Ему чудилось, что удача широко
распахнула перед ним свои двери.
Согласие Лашома обрадовало министра, но радость эта была какая-то
смутная: она напоминала чувство старого игрока, толкающего молодого
человека к карточному столу, или морфиниста, протягивающего новичку первый
шприц.
Анатоль Руссо не ошибся в выборе. Лобастая голова Симона заключала в
себе хорошо организованный мозг, отличную мыслительную машину, которую
можно было направить на разрешение любой проблемы, снабдив ее необходимым
материалом; это был мозг отнюдь не творческий, но вполне практический,
способный служить честолюбию куда лучше, чем гениальность.
По приказу попечителя учебного округа Симон Лашом был откомандирован в
министерство и получал сверх обычного преподавательского жалованья еще и
особое вознаграждение и жил теперь менее стесненно. А тут еще появилось
его исследование, которое было замечено и тоже принесло ему кое-какие
деньги. Он тотчас же воспользовался этим и перебрался с улицы Ломон на
улицу Варней. Новая квартира также помещалась на антресолях, была не
больше и не светлее прежней, но выглядела лучше, да и адрес звучал
внушительнее. Он переехал из квартала, где бедность нередко выставляют
напоказ, в квартал, где ее скрывают. Мало кто знал, что он женат, так как
он нигде не появлялся с супругой.
В тот день Симон прохаживался взад и вперед по своему кабинету в
министерстве и повторял: "Изабелла беременна... Изабелла беременна... Она
уехала в Баньоль.
...Закладка в соц.сетях
