Жанр: Драма
Трилогия желания (Финансист. Титан. Стоик)
...упервуду особенно отвратительной. Фрэнк не мог отделаться
от неприятного впечатления, которое произвели на него косые глаза этого
человека. У "старосты" была дурацкая и льстивая манера каждую минуту
отдавать честь, прикладывая руку к шляпе. Это был "домушник", и ему
"припаяли" десять лет, но благодаря хорошему поведению он добился чести
работать в канцелярии без унизительного мешка, натянутого на голову. За
это он был весьма признателен начальству. Сейчас он смотрел на Кендала
глазами боязливой собаки, а на Каупервуда поглядывал лукаво, как бы
показывая, что прекрасно понимает его положение и не питает к нему
доверия.
В глазах обычного арестанта все товарищи по несчастью одинаковы; более
того, он утешается сознанием, что все они не лучше его. Пусть судьба
жестоко расправилась с ним, - он в мыслях не менее жестоко расправляется с
другими заключенными. Малейший намек, преднамеренный или случайный, что я,
мол, праведнее тебя, в стенах тюрьмы считается самым тяжким, самым
непростительным грехом. Этот "староста" был так же неспособен понять
Каупервуда, как муха - понять движение маховика, но, мелкая сошка, он был
уверен, что раскусил новичка. Мошенник - мошенник и есть, а потому
Каупервуд для него ничем не отличался от последнего карманного воришки. Он
немедленно почувствовал желание унизить его, поставить на одну доску с
собой.
- Вам придется вынуть из карманов все, что у вас есть, - обратился
Кендал к Каупервуду. Обычно он просто приказывал: "Обыскать заключенного!"
Каупервуд шагнул к нему и вынул бумажник с двадцатью пятью долларами,
перочинный нож, карандаш, маленькую записную книжку и крохотного слоненка
из слоновой кости, подаренного ему Эйлин "на счастье", вещицу, которой он
очень дорожил именно потому, что это был ее подарок. Кендал с любопытством
посмотрел на слоненка.
- Можете увести, - кивнул он "старосте". Каупервуду еще предстояла
процедура переодевания и купанья.
- За мной, - сказал тот и, пройдя вперед, ввел Каупервуда в соседнюю
комнату, где за загородками стояли три старые чугунные ванны, а на грубых
деревянных полках лежало простое мыло, жесткое, застиранное полотенце и
прочие умывальные принадлежности. Рядом с полками были вбиты крючки для
одежды.
- Залазь сюда, - распорядился "староста" Томас Кьюби, показывая на одну
из ванн.
Каупервуд понял, что это было началом мелочного и неотступного надзора,
но счел за благо сохранить свое обычное благодушие.
- Сейчас, сию минуту, - сказал он.
"Староста" несколько смягчился.
- Сколько тебе припаяли? - осведомился он.
Каупервуд недоумевающе посмотрел на него. Он не понял вопроса.
"Староста", сообразив, что новичок не знает тюремного жаргона, повторил:
- Сколько же тебе припаяли? Ну, на сколько лет засадили?
- А! Понимаю, - ответил Каупервуд. - На четыре года и три месяца.
Он решил не раздражать этого человека. Так будет лучше.
- За что? - полюбопытствовал Кьюби.
Каупервуд на мгновение растерялся.
- За кражу, - отвечал он.
- Ну, ты легко отделался! - заметил Кьюби. - Меня закатали на целый
десяток. Судья попался дубина.
Кьюби никогда не слыхал о преступлении Каупервуда. А если бы и слыхал,
не мог бы понять всех тонкостей его дела. Каупервуд не испытывал ни
малейшего желания продолжать беседу, да и не знал, что говорить. Ему
хотелось, чтобы этот субъект поскорее убрался отсюда. Но тот продолжал
стоять. Лучше уж поскорее очутиться в камере наедине с собой!
- Да, это обидно! - посочувствовал он, и "староста" тотчас понял, что
перед ним не свой брат арестант, иначе он не сказал бы ничего подобного.
Кьюби открыл краны. Каупервуд тем временем разделся и теперь стоял
голый, не смущаясь присутствием этого дикаря.
- Не позабудь и башку ополоснуть! - сказал Кьюби и вышел.
Пока ванна наполнялась, Каупервуд размышлял над своей участью.
Поразительно, до чего жестоко обходилась с ним судьба в последнее время. В
отличие от большинства людей в его положении, он не терзался угрызениями
совести и не считал себя виновным в бесчестном поступке. Ему просто не
повезло. Подумать только, что он очутился здесь в этой огромной безмолвной
тюрьме, что он арестант и должен теперь стоять возле этой отвратительной
чугунной ванны, а за ним надзирает тронувшийся в уме преступник!
Он сел в ванну, наскоро помылся едким желтым мылом и вытерся грубым
серым полотенцем, потом потянулся за бельем, но оно исчезло.
В эту минуту вошел Кьюби.
- Поди-ка сюда! - бесцеремонно позвал он.
Каупервуд нагишом последовал за ним Его провели через канцелярию в
комнату, где были весы, измерительные приспособления, регистрационные
книги и прочее. К нему снова подошел Кьюби, ожидавший у двери, а писарь,
завидев его, машинальным движением взял чистый бланк. Кендал внимательно
оглядел статную фигуру Каупервуда, начинавшего уже полнеть в талии, и
мысленно отметил, что этот заключенный сложением выгодно отличается от
большинства своих собратьев.
- Становись на весы! - скомандовал Кьюби.
Каупервуд повиновался. Надзиратель подвигал гирями и тщательно проверил
цифры.
- Вес - сто семьдесят пять! - объявил он. - Теперь вот сюда!
Он указал на стену, по которой вверх от пола тянулась тонкая
вертикальная планка семи с половиной футов в высоту. По ней скользила
рейка, опускавшаяся на голову стоявшего у стены человека. Сбоку на планке
были отмечены дюймы и доли дюйма - половинки, четверти, осьмушки и так
далее, справа находилось приспособление, измеряющее длину руки. Каупервуд
понял, что от него требуется, и, став под рейку, застыл в неподвижности.
- Ноги вместе, плотней к стене! - командовал Кьюби. - Вот так! Пять
футов девять дюймов и десять шестнадцатых! - выкрикнул он, и писарь занес
эти данные в регистрационный бланк.
Затем Кьюби достал рулетку и принялся измерять плечи Каупервуда, его
ноги, грудь, талию, бедра. Он громко называл цвет его глаз, волос, усов и,
заглянув ему в рот, добавил в заключение:
- Зубы все целы!
После того как Каупервуд еще раз сообщил свой адрес, возраст, профессию
и на вопрос, знает ли он какое-нибудь ремесло, дал отрицательный ответ,
ему разрешили вернуться в ванную комнату и надеть приготовленную для него
тюремную одежду - грубое шершавое белье, белую бумажную верхнюю рубаху с
открытым воротом, толстые голубовато-серые бумажные носки, каких он
никогда в жизни не носил, и необыкновенно жесткие и тяжелые, словно
сделанные из дерева или железа, башмаки со скользкими подошвами. Затем он
облачился в мешковатые арестантские штаны из полосатой ткани и
бесформенную куртку. Он понимал, что в этом костюме у него нелепый и
жалкий вид. Когда он снова вошел в канцелярию надзирателя, его охватило
какое-то странное, мучительное чувство безнадежности, которое он никогда
еще не испытывал и сейчас всячески старался подавить в себе. Так вот,
значит, как поступает общество с преступником. Отталкивает его от себя,
срывает с него приличные одежды, облекает вот в эти отрепья. Тоска и злоба
овладели им; как он ни силился, ему не удавалось справиться с нахлынувшими
на него ощущениями. Он всегда ставил себе за правило - скрывать то, что он
чувствует, но сейчас это было ему не под силу. В подобной одежде он
чувствовал себя униженным, несуразным и знал, что таким же видят его и
другие. Огромным усилием воли он все же заставил себя казаться спокойным,
покорным и внимательным ко всем, кто теперь над ним начальствовал. В конце
концов, думал он, надо смотреть на это, как на игру, как на дурной сон,
или представить себе, что ты попал в болото, из которого, если повезет,
еще есть надежда благополучно выбраться. Он верил в свою звезду. Долго так
продолжаться не может. Это только нелепая и непривычная роль, в которой он
выступает на давно изученных им подмостках жизни.
Кендал тем временем продолжал разглядывать Каупервуда.
- Ну-ка подыщи для него шляпу! - приказал он своему помощнику.
Тот подошел к шкафу с нумерованными полками, достал оттуда безобразную
полосатую шляпу с высокой тульей и прямыми полями и предложил Каупервуду
примерить ее. Шляпа пришлась более или менее впору, и Каупервуд решил, что
настал конец его унижениям. Больше, казалось, уже не во что было его
наряжать. Но он ошибся.
- Теперь, Кьюби, отведи его к мистеру Чепину, - приказал Кендал.
Кьюби знал свое дело. Он отправился назад в ванную и принес оттуда
вещь, о которой Каупервуд знал лишь понаслышке: белый в синюю полоску
мешок, по длине и ширине размером приблизительно в половину обыкновенной
наволочки. Развернув мешок, Кьюби встряхнул его и приблизился к
Каупервуду. Таков был обычай. Применение мешка, установившееся еще в
ранние времена существования тюрьмы, имело целью лишить заключенного
ориентации и тем самым предупредить возможность побега. С этого мгновения
Каупервуд уже не имел права общаться с кем-либо из заключенных, вступать с
ними в беседу, даже видеть их; разговаривать с тюремным начальством тоже
воспрещалось, он обязан был лишь отвечать на вопросы. Это было жестокое
правило, но оно строго соблюдалось здесь, хотя, как позднее узнал
Каупервуд, и тут тоже можно было добиться известных послаблений.
- Придется тебе напялить эту штуку, - сказал Кьюби, раскрывая мешок над
головой Каупервуда.
Каупервуд понял. Когда-то давно он слышал об этом обычае. В первый миг
он, правда, опешил и взглянул на мешок с неподдельным удивлением, но тут
же с готовностью поднял руки, чтобы помочь натянуть его.
- Не надо, - сказал Кьюби. - Опусти руки! Я и сам справлюсь.
Каупервуд повиновался. Мешок, нахлобученный на голову, доходил ему до
груди, так что он ничего не видел. Он почувствовал себя несчастным,
пришибленным, почти раздавленным. Эта белая в синюю полоску тряпка едва не
лишила его самообладания. Неужели, подумал он, нельзя было избавить меня
от такого крайнего унижения?
- Пойдем! - сказал ему провожатый, и Каупервуда повели - куда, этого он
уже не видел.
- Оттяни малость нижний край да поглядывай под ноги, - посоветовал
Кьюби.
Каупервуд так и сделал, теперь он уже смутно видел ноги и кусок пола,
на который ступал. И так его, словно слепого, вели сначала по короткому
переходу, потом по длинному коридору, через комнату, где сидели дежурные
надзиратели, и, наконец, вверх по узенькой железной лестнице, к
надзирателю второго этажа. Здесь он услышал голос Кьюби:
- Мистер Чепин, я привел вам от мистера Кендала нового арестанта.
- Сейчас иду, - донесся откуда-то неожиданно приятный голос.
Чья-то большая, тяжелая рука подхватила Каупервуда за локоть, и его
повели дальше.
- Теперь уж недалеко, - произнес тот же голос. - А там я сниму с вас
мешок.
И Каупервуд почему-то, - возможно, потому, что в этих словах ему
послышалась нотка сочувствия, - почувствовал, как судорога свела ему
горло.
Оставалось сделать всего несколько шагов.
Они подошли к двери, и провожатый Каупервуда открыл ее огромным
железным ключом. Затем та же большая рука тихонько его подтолкнула. В ту
же секунду он был освобожден от мешка и увидел, что находится в тесной
выбеленной камере, довольно сумрачной, без окон, но с узким застекленным
отверстием под потолком. Посредине одной из боковых стен на крючке висела
жестяная лампочка, видимо, служившая для вечернего освещения. В одном углу
стояла железная койка с соломенным тюфяком и двумя синими, вероятно,
никогда не стиранными, одеялами. В другом была приделана небольшая
раковина с медным краном. На стене против койки находилась маленькая
полочка. В ногах стоял грубый деревянный стул с уродливой круглой спинкой;
в углу возле раковины торчала обмызганная метла. Там же красовалась и
чугунная параша, опорожнявшаяся в сточный желоб возле стены и, видимо,
промывавшаяся вручную, из ведра. В камере явно водились крысы и всякие
паразиты, отчего там стоял пренеприятный запах. Пол был каменный. Взгляд
Каупервуда, сразу охватив все это, остановился на тяжелой двери,
крест-накрест забранной толстыми железными прутьями и снабженной массивным
блестящим замком. Он увидел также, что за этой железной дверью имелась
вторая, деревянная, которая наглухо изолировала его от внешнего мира. О
ясном, живительном солнечном свете здесь нечего было и мечтать. Чистота
всецело зависела от охоты и умения заключенного пользоваться водой, мылом
и метлой.
Оглядев камеру, Каупервуд перевел взор на надзирателя, мистера Чепина;
это был крупный, тяжеловесный, медлительный человек, весь словно покрытый
толстым слоем пыли, но явно незлобивый. Мундир тюремного ведомства
мешковато сидел на его нескладной фигуре. Мистер Чепин стоял с таким
видом, словно ему не терпелось скорее сесть. Его грузное тело отнюдь не
казалось сильным, добродушная физиономия сплошь поросла седоватой щетиной.
Плохо подстриженные волосы смешными патлами выбивались из-под огромной
фуражки. И тем не менее Чепин произвел на Каупервуда очень неплохое
впечатление. Более того, сразу подумалось, что этот человек, пожалуй,
отнесется к нему внимательнее, чем до сих пор относились другие. Это его
ободрило. Он не мог знать, что перед ним лишь надзиратель "пропускника", в
ведении которого ему предстояло пробыть всего две недели, до полного
ознакомления с правилами тюремного распорядка, и что сам он - всего лишь
один из двадцати шести заключенных, вверенных мистеру Чепину.
Для упрощения знакомства сей почтенный муж подошел к койке и уселся на
нее. Каупервуду он указал на деревянный стул, и тот, пододвинув его к
себе, в свою очередь, на него опустился.
- Ну, вот вы и здесь! - благодушнейшим тоном произнес мистер Чепин; он
был человек немудрящий, благожелательный, многоопытный в обращении с
заключенными и неизменно снисходительный к ним. Годы, врожденная доброта и
религиозные убеждения - он был квакером - располагали его к милосердию, но
в то же время многолетние наблюдения, как позднее узнал Каупервуд, привели
его к выводу, что большинство заключенных по натуре скверные люди. Как и
Кендал, он всех их считал безвольными, ни на что не годными, подверженными
различным порокам, и, в общем, не ошибался. Но при этом он сохранял свое
старческое добродушие и отеческую мягкость в обращении, ибо, подобно
многим слабым и недалеким людям, превыше всего ставил человеческую
справедливость и добропорядочность.
- Да, вот я и здесь, мистер Чепин, - просто отвечал Каупервуд. Он
запомнил фамилию надзирателя, слышанную от "старосты", и старик был этим
очень польщен.
Старый Чепин чувствовал себя несколько озадаченным. Перед ним сидел
знаменитый Фрэнк А.Каупервуд, о котором он не раз читал в газетах, крупный
банкир, ограбивший городское казначейство. И ему и его соучастнику Стинеру
- это Чепин тоже вычитал из газет - предстояло отбыть здесь изрядный срок.
Пятьсот тысяч долларов в те дни были огромной суммой, гораздо более
крупной, чем пять миллионов сорок лет спустя. Чепина поражала даже самая
мысль о растрате такой неимоверной суммы, не говоря уж о махинациях,
которые, судя по газетам, проделал с этими деньгами Каупервуд. У старика
давно выработался перечень вопросов, которые он предлагал каждому новому
заключенному: жалеет ли тот, что совершил преступление, намерен ли он
исправиться, если обстоятельства будут тому благоприятствовать, живы ли
его родители и так далее. И по тому, как они отвечали - равнодушно, с
раскаянием или с вызовом, - он решал, заслуженное ли они несут наказание.
Он отлично понимал, что с Каупервудом нельзя говорить, как с каким-нибудь
взломщиком, грабителем, карманником или же простым воришкой и мошенником.
Но иначе разговаривать этот человек не умел.
- Так, так, - продолжал он. - Вы, надо полагать, никогда и не думали
попасть в такое место, мистер Каупервуд?
- Не думал, - подтвердил тот. - Несколько месяцев тому назад я не
поверил бы этому, мистер Чепин! На мой взгляд, со мной поступили
несправедливо, но теперь, конечно, поздно об этом говорить.
Он видел, что старому Чепину хочется прочесть ему маленькое
нравоучение, и готов был его выслушать. Скоро он останется один, и ему не
с кем будет даже перемолвиться словом; если можно установить с этим
человеком более или менее дружеское общение, тем лучше. В бурю хороша
любая гавань, а утопающий хватается и за соломинку.
- Да, конечно, все мы в жизни совершаем ошибки, - с чувством
собственного превосходства продолжал мистер Чепин, наивно убежденный в
своих способностях наставника и проповедника. - Мы не всегда знаем, что
выйдет из наших хитроумных планов, верно я говорю? Вот вы теперь попали
сюда, и вам, надо полагать, обидно, что многое обернулось не так, как вы
рассчитывали. Но если бы все началось сначала, я думаю, вы не стали бы
повторять то, что сделали, как вы скажете?
- Нет, мистер Чепин, в точности, пожалуй, не стал бы повторять, -
довольно искренне ответил Каупервуд, - хотя должен сказать, что я считаю
себя правым во всех своих поступках. Я нахожу, что, с точки зрения
юридической, со мной поступили незаконно.
- Н-да, так оно всегда бывает, - задумчиво почесывая свою седую голову
и благодушно улыбаясь, продолжал Чепин. - Я часто говорю молодым парням,
которые попадают сюда, что мы знаем гораздо меньше, чем нам кажется. Мы
забываем, что на свете есть люди не глупее нас и всегда найдется кому за
нами проследить. И суд, и сыщики, и тюремщики все время начеку; оглянуться
не успеешь, и тебя уже схватили. Этого не миновать тому, кто дурно себя
ведет.
- Да, вы правы, мистер Чепин, - согласился Каупервуд.
- Ну, а теперь, - заметил старик после того, как он важно изрек еще
несколько нравоучительных, но, в общем, вполне благожелательных сентенций,
- вот ваша койка и стул, а там вот умывальник и отхожее место. Смотрите,
держите все в чистоте и порядке! (Можно было подумать, что он вверяет
Каупервуду невесть какое ценное имущество.) Вы должны сами по утрам
застилать свою постель, подметать пол, промывать парашу и содержать камеру
в опрятном виде. Никто другой за вас этого делать не станет. Приступайте к
делу с самого утра, как только встанете, а потом, около половины седьмого,
вам принесут завтрак. Подъем у нас в половине шестого.
- Слушаю, мистер Чепин, - учтиво отвечал Каупервуд. - Можете быть
уверены, что я стану выполнять ваши указания в точности.
- Вот, собственно, и все, - произнес Чепин. - Раз в неделю вы должны
мыться с ног до головы, для этого я вам выдам чистое полотенце. Каждую
пятницу полагается мыть пол в камере. - Каупервуда при этих словах слегка
передернуло. - Если захотите, можно получить горячую воду. Я прикажу кому
следует. Что касается родных и друзей... - Он встал с койки и встряхнулся,
как огромный лохматый пес. - Вы женаты, не так ли?
- Да, - подтвердил Каупервуд.
- Ну, вот, по правилам, ваша жена и друзья могут посещать вас раз в три
месяца, а ваш адвокат... У вас ведь есть адвокат?
- Да, сэр, - отвечал Каупервуд, которого начал забавлять этот разговор.
- Ну, вот, ваш адвокат, если ему угодно, может приходить каждую неделю
или хоть каждый день. Насчет адвокатов никакого запрета нет. Писать письма
разрешается только раз в три месяца, а если захотите чего-нибудь из
тюремной лавки - табаку, скажем, или чего другого, - то напишите на
бумажке, и раз у начальника тюрьмы есть ваши деньги, я вам все доставлю.
Старик безусловно не польстился бы на взятку. В нем еще были живы
старые традиции, но со временем подарки или лесть несомненно сделают его
сговорчивее и покладистей. Каупервуд уразумел это довольно скоро.
- Хорошо, мистер Чепин, я все понял, - сказал он, вскакивая с места,
как только поднялся старик.
- Когда пробудете здесь две недели, - задумчиво добавил Чепин (он забыл
упомянуть об этом раньше), - начальник тюрьмы отведет вам постоянную
камеру где-нибудь внизу. К тому времени вам надо будет решить, какой
работой вы хотите заняться. Если будете примерно себя вести, то не
исключено, что вам предоставят камеру с двориком.
Он вышел, и дверь зловеще замкнулась за ним. Каупервуд остался один,
немало огорченный последними словами Чепина. Только две недели - потом его
переведут от этого славного старика к другому, неизвестному надзирателю, с
которым, возможно, не так-то легко будет поладить.
- Если я вам понадоблюсь - заболеете или еще чего случиться, у нас тут
есть особый сигнал. - Чепин вновь приоткрыл дверь. - Вывесьте полотенце на
прутьях дверной решетки, только и всего. Я увижу, когда буду проходить, и
зайду узнать, что вам нужно.
Каупервуд, сильно упавший духом, на миг оживился.
- Слушаю, сэр, - сказал он. - Благодарю вас, мистер Чепин!
Старик ушел, и Каупервуд слышал, как на цементном полу постепенно
замирали его шаги. Он стоял, напрягая слух, и до него долетал чей-то
кашель, глухое шарканье ног, гудение какой-то машины, металлический
скрежет вставляемого в замок ключа. Все эти звуки доносились едва слышно,
как бы издалека. Каупервуд приблизился к своему ложу: оно не отличалось
чистотой, постельного белья на нем вовсе не было; он пощупал рукой узкий и
жесткий тюфяк. Так вот на чем отныне предстоит ему спать, ему, человеку,
так любившему комфорт и роскошь, так умевшему ценить их! Что, если бы
Эйлин или кто-нибудь из его богатых друзей увидели его сейчас? При мысли о
насекомых, которые водились, вероятно, в этой постели, он почувствовал
приступ тошноты. Что тогда делать? Единственный стул был очень неудобен.
Свет, пробивавшийся сквозь отверстие под потолком, скудно освещал камеру.
Каупервуд старался внушить себе, что понемногу привыкнет к этой
обстановке, но взгляд его упал на парашу в углу, и он снова почувствовал
отвращение. Вдобавок здесь еще начнут шнырять крысы, на это очень похоже.
Ни картин, ни книг, ничего, что радовало бы глаз, даже размяться и то
негде, а кругом ни души, только четыре голые стены и безмолвие, в которое
он будет погружен на всю ночь, когда закроют наглухо наружную дверь. Какая
страшная участь!
Каупервуд сел и принялся обдумывать свое положение. Итак, он все же
заключен в Восточную тюрьму, где, по расчетам его врагов (в том числе и
Батлера), ему придется провести четыре долгих года, даже больше. Стинер,
вдруг промелькнуло у него в голове, сейчас, вероятно, подвергается всем
процедурам, каким только что подвергли его самого. Бедняга Стинер! Какого
он свалял дурака! Что ж, теперь пускай расплачивается за свою глупость.
Разница между ним и Стинером в том, что Стинера постараются вызволить
отсюда. Возможно, что уже сейчас его участь так или иначе облегчена, но об
этом ему, Каупервуду, ничего не известно. Он потер рукой подбородок и
задумался - о своей конторе, о доме, о друзьях и родных, об Эйлин. Потом
потянулся за часами, но тут же вспомнил, что их отобрали. Значит, вдобавок
ко всему он лишен возможности узнавать время. У него не было ни записной
книжки, ни пера, ни карандаша, чтобы хоть чем-нибудь отвлечься. К тому же
он с самого утра ничего не ел. Но это неважно. Важно то, что он отрезан от
всего мира, заперт тут в полном одиночестве, не знает даже, который теперь
час, и не может ничего предпринять - ни заняться делами, ни похлопотать об
обеспечении своего будущего. Правда, Стеджер, вероятно, скоро придет
навестить его. Это как-никак утешительно. Но все же, если вспомнить, кем
он был раньше, какие перспективы открывались перед ним до пожара... а что
стало с ним теперь! Он принялся разглядывать свои башмаки, свою одежду.
Боже!.. Потом встал и начал ходить взад и вперед, но каждый его шаг,
каждое движение гулом отдавались в ушах. Тогда он подошел к двери и стал
смотреть сквозь толстые прутья, но ничего не увидел, кроме краешка дверей
двух других камер, ничем не отличавшихся от его собственной. Усевшись,
наконец, на единственный стул, он погрузился в раздумье, но, почувствовав
усталость, решил все же испробовать грязную тюремную койку и растянулся на
ней. Оказывается, она не так уж неудобна. И все же немного погодя он
вскочил, сел на стул, потом опять начал мерить шагами камеру и снова сел.
В такой тесноте не разгуляешься, подумал он. Нет, это невыносимо - словно
ты заживо погребен! И подумать только, что теперь ему придется проводить
здесь все время - день за днем, день за днем, пока...
Пока - что?
Пока губернатор не помилует его, или он не отбудет своего срока, или не
иссякнут последние крохи его состояния... или...
Он думал, время шло и шло. Было уже около пяти часов, когда, наконец,
явился Стеджер, да и то лишь ненадолго. У него было много хлопот в связи с
вызовом Каупервуда в ближайшие четверг, пятницу и понедельник по целому
ряду исков, вчиненных его прежними клиентами. Но после ухода адвоката,
когда надвинулась ночь и Каупервуд подрезал обгоревший фитилек в своей
крохотной керосиновой лампочке и напился крепкого чая со скверным хлебом,
выпеченным из муки пополам с отрубями, который ему просунул сквозь окошко
в двери "староста" под присмотром надзирателя, у него стало и вовсе
скверно на душе. Вскоре после этого другой "староста", ни слова не говоря,
резко захлопнул наружную дверь. В девять часов - Каупервуд это запомнил -
где-то прозвонит большой колокол, и тогда он должен будет немедленно
погасить свою коптилку, раздеться и лечь. За нарушение правил несомненно
пол
...Закладка в соц.сетях
