Жанр: Драма
Трилогия желания (Финансист. Титан. Стоик)
...резано узкое окно, а
в другой - две тяжелые бронзовые двери, ведущие в склеп, где должно быть
место для двух саркофагов. Линвуд одобрил эту идею и был явно доволен, что
ему предстоит возвести такое сооружение. Слушая Каупервуда, он тут же
сделал несколько набросков, и тому это очень понравилось. Они договорились
об условиях контракта, и Каупервуд предложил Линвуду тотчас приступить к
работе. Собирая со стола свои наброски и пряча их в портфель, архитектор
вдруг остановился и посмотрел на Каупервуда.
- Послушайте, мистер Каупервуд, - сказал он уже в дверях, - судя по
вашему виду, вам еще очень не скоро понадобится склеп. По крайней мере я
искренне на это надеюсь.
- Очень вам признателен, - сказал Каупервуд. - Но не слишком на это
рассчитывайте!
65
Дни теперь проходили для Каупервуда в приятном ожидании вечера, когда
можно будет вернуться в Прайорс-Ков к Беренис. Впервые за многие годы он
наслаждался простыми радостями настоящего дома - места, где благодаря
Беренис все, начиная с игры в шашки и кончая небольшой прогулкой по берегу
Темзы, казалось особенно милым и значительным. Каупервуду хотелось, чтобы
это длилось вечно. Даже старость не такая уж пытка, если бы только
проводить время так, как сейчас.
Но вот однажды, когда Каупервуд сидел у себя в кабинете за письмом к
Эйлин, - это было месяцев через пять после того, как он вернулся к делам,
- он вдруг почувствовал такую острую боль, какой еще ни разу не испытывал
за все время своей болезни. Казалось, кто-то воткнул ему острый нож под
левую почку, медленно его повернул, и боль мгновенно отдалась в сердце.
Каупервуд попытался было подняться с кресла, но не смог. Как и тогда, в
Трегесоле, у него перехватило дыхание, и он не в состоянии был
пошевельнуться. Прошло несколько минут, боль стала успокаиваться, и
Каупервуд сумел дотянуться до звонка, чтобы вызвать Джемисона. Он уже
собрался нажать кнопку, но передумал и снял руку со звонка: по-видимому,
решил он, о таких вот острых приступах боли его и предупреждали врачи,
уверяя, однако, что они отнюдь не предвещают скорого конца, Несколько
минут он сидел не двигаясь, удрученный и подавленный. Стало быть, болезнь
не прошла, когда-нибудь вот так все и кончится! И самое скверное - никому
этого не расскажешь, ни с кем не поделишься. Достаточно одного слова,
чтобы опять пошли пересуды и кривотолки, как это было до его поездки по
Европе. А Беренис! Стэйн! Эйлин! Газеты! И много, много дней в постели!
Прежде всего, подумал он, нужно вернуться в Нью-Йорк. Там у него под
рукой будет доктор Джемс, а кроме того, он сможет еще раз повидать Эйлин и
поговорить с ней обо всем, что ее тревожит. Если смерть близка, надо
кое-что привести в порядок. А Беренис он скажет, не вдаваясь в
подробности, что ему необходимо вернуться - ей незачем знать о последнем
приступе, но надо, чтобы и она поехала в Нью-Йорк.
Придя к такому решению, Каупервуд с величайшей осторожностью поднялся с
кресла и через несколько часов уже был в Прайорс-Кове; он всячески
старался не подавать виду, что с ним что-то неладно. Но после обеда
Беренис, у которой в этот день было на редкость хорошее настроение,
спросила, все ли у него благополучно.
- Нет, не совсем, - ответил он. - Видишь ли, я получил письмо от Эйлин,
где она жалуется на то, как идут дела в Нью-Йорке - перестройка дома и
тому подобное. Она считает, что не хватит места для картин, которыми я
пополнил свою коллекцию. Она приглашала специалистов посмотреть, так ли
это, и кое-кто согласен с ней, хотя Пайн и другого мнения. Как видно, я
должен поехать туда - посмотрю сам, как обстоит дело с домом, а заодно
надо еще кое в чем разобраться - мне там предъявили иски в связи с
займами, которые я получил в свой последний приезд.
- Ты уверен, что достаточно окреп для такого путешествия? - спросила
Беренис, с тревогой глядя на него.
- Вполне, - ответил Каупервуд. - Я уже много месяцев не чувствовал себя
так хорошо. Да и нельзя мне так долго не показываться в Нью-Йорке.
- А как же я? - с беспокойством спросила она.
- Ты, конечно, поедешь со мной, а в Нью-Йорке остановишься в отеле
"Уолдорф", - это всего удобнее, только, разумеется, не под своим именем.
Горестное выражение тотчас исчезло с лица Беренис.
- Но на разных пароходах, как всегда?
- К сожалению, так будет лучше, хоть мне тяжело и подумать об этом. Ты
же знаешь, дорогая, как для нас опасны сплетни и газетная болтовня.
- Да, знаю. Я понимаю, каково тебе все это. Раз дела требуют, поезжай,
а я выеду тотчас за тобой, следующим пароходом. Когда мы отправляемся?
- Джемисон сказал, что ближайший пароход отплывает в среду. Ты можешь
собраться к этому времени?
- Я буду готова хоть завтра, если нужно, - ответила Беренис.
- Милая! Ты всегда так охотно идешь мне навстречу, всегда стараешься
помочь!.. Право, не знаю, чем была бы моя жизнь без тебя...
Беренис подошла к нему и крепко обняла его.
- Я люблю тебя, Фрэнк, - прошептала она, - потому я и стараюсь всеми
силами помочь тебе...
На борту парохода Каупервуд почувствовал себя одиноким - очень
одиноким. Он только сейчас понял, что ни он сам да и никто другой ничего
не знает о жизни и ее творце. Вот он стоит на пороге перемены, которая
приподнимет для него завесу над великой, удивительной тайной, а как это
получилось, почему - кто знает...
Он телеграфировал доктору Джемсу, чтобы тот встретил его на пристани, и
тотчас получил следующий ответ: "Добро пожаловать в Нью-Йорк. Буду
встречать. Ваш Джефф из Монте-Карло". Это послание рассмешило Каупервуда,
и в эту ночь он спал спокойно. Перед сном он взял бумагу и чернила и
набросал телеграмму Беренис, ехавшей на пароходе "Король Хокон" под именем
Кэтрин Трент: "Мы только день в разлуке, а мне кажется десять лет.
Спокойной ночи, моя прелесть, одна мысль, что ты рядом, приносит утешение
и отраду".
В воскресенье утром Каупервуд, проснувшись, почувствовал, что он совсем
ослаб. Одеваясь с помощью своего лакея, он не мог шевельнуть ни рукой, ни
ногой; пришлось снова лечь в постель на весь день. Сначала это нисколько
не взволновало его спутников - Джемисона, его помощника мистера Хартли и
лакея Фредериксона, - они думали, что Каупервуд просто отдыхает. Но к
вечеру он попросил Джемисона вызвать судового врача: что-то ему нехорошо.
Доктор Кэмден, осмотрев больного, заявил, что положение серьезное, да и
температура - 39,7; надо известить его личного врача, пусть встречает
утром пароход с каретой скорой помощи.
Услышав это, Джемисон на собственный страх и риск телеграфировал Эйлин,
что муж ее очень болен, что его надо будет увезти с парохода в карете
скорой помощи, и просил указаний - как быть дальше. Эйлин тотчас ответила,
что дом мистера Каупервуда сейчас переделывается, расширяется картинная
галерея, всюду невообразимый шум и беспорядок; поэтому самое правильное -
отвезти мистера Каупервуда в отель "Уолдорф-Астория", где можно будет
обеспечить ему должный уход и где ему несомненно будет удобнее.
Когда доктор Кэмден впрыснул Каупервуду морфий и ему стало немного
легче, Джемисон прочел вслух телеграмму Эйлин.
- Да, так будет лучше, - слабым голосом согласился Каупервуд, -
закажите для меня номер.
Рухнули все его планы, и о чем бы он ни думал - все вызывало в нем
чувство безграничной усталости. Что-то будет с его домом! С картинной
галереей! А больница, которую он собирался основать! И ведь он хотел
вернуться в Лондон, к своим делам, к постройке метрополитена! Но нет,
довольно - он не хочет больше думать ни о чем и ни о ком, кроме Беренис.
Так он пролежал до утра, когда пароход вошел в нью-йоркский порт и стал
пришвартовываться. По царившему вокруг шуму, грохоту и движению Каупервуд
понял, что путешествие окончено.
Тем временем доктор Джемс, наняв лодку, подъехал к борту "Императрицы",
все еще стоявшей на дальнем рейде, и, расспросив доктора Кэмдена и
Джемисона об их дальнейших планах, направился в каюту Каупервуда.
- Здравствуйте, Фрэнк! Вот и я! - провозгласил он с порога. - Ну, как
вы себя чувствуете? Вот увидите: все сразу пройдет, как только я дам вам
нужное лекарство. И извольте ни о чем не тревожиться. Предоставьте уж все
мне, своему сподвижнику по Монте-Карло.
- Я знал, что если вы придете. Джефф, - слабым голосом сказал
Каупервуд, - все будет в порядке.
И он благодарно сжал руку врача.
- Мы решили перевезти вас в "Уолдорф" в карете скорой помощи, -
продолжал Джемс. - Вы ведь не возражаете? Право, так будет лучше: вы легче
перенесете поездку, вот увидите.
- Я не возражаю, - отвечал Каупервуд. - Но только постарайтесь оградить
меня от репортеров - хотя бы, пока я не устроюсь в отеле. Я не уверен, что
Джемисон сумеет справиться с ними.
- Предоставьте это мне, Фрэнк. Я обо всем позабочусь. Для вас сейчас
главное - лежать и молчать. Я приеду попозже, тогда и поговорим. А сейчас
пойду займусь делами.
В эту минуту вошел Джемисон.
- Идемте, Джемисон, - сказал Джемс. - Прежде всего нам надо повидать
капитана.
И они вместе вышли из каюты.
Через три четверти часа карете скорой помощи, ожидавшей неподалеку от
порта, было приказано дать задний ход и подъехать к выходу N_4, где было
так пустынно, словно все уже сошли на берег и на судне не осталось ни
одного пассажира. Два санитара с полотняными носилками проследовали за
Джемисоном в каюту Каупервуда и перенесли его в карету. Дверцы
захлопнулись, шофер позвонил в гонг, и автомобиль помчался; в кучке
репортеров, стоявших поблизости, раздались удивленные восклицания:
- Что это значит? Ловко же нас провели! Кто бы это мог быть?
Попытка узнать, кто же это так серьезно болен, что пришлось вызывать
карету скорой помощи, ни к чему не привела; тогда один из репортеров
вспомнил, что у него есть на пароходе знакомая сиделка, и вскоре принес
потрясающую новость: неизвестный больной - не кто иной, как Фрэнк
Алджернон Каупервуд, знаменитый финансист. Но чем он болен? И куда его
отвезли? Кто-то предложил узнать это у миссис Каупервуд, и тотчас
несколько человек бросились к ближайшему телефону, чтобы расспросить
Эйлин, правда ли, что ее мужа увезли с "Императрицы" в карете скорой
помощи, и если да, то где он теперь. Это верно, ответила она, он болен и
его, разумеется, отвезли бы в особняк на Пятой авеню, но дело в том, что
особняк сейчас перестраивается, - ведь он должен будет вместить богатейшую
коллекцию живописи и скульптуры, которая все еще пополняется и со временем
станет собственностью города Нью-Йорка. А пока что мистер Каупервуд
пожелал поселиться в "Уолдорф-Астории" - там ему будет обеспечен должный
уход и покой, чего ему нельзя сейчас предоставить дома.
И вот к часу дня все газеты уже пестрели сообщениями о прибытии
Каупервуда, его болезни и о том, где он находится; однако доктор Джемс
распорядился, чтобы без его письменного разрешения к Каупервуду не
пропускали ни одного посетителя, - три сиделки были обязаны следить за
этим.
Меж тем Каупервуд, понимая, что до Беренис могут дойти тревожные вести
о его болезни, попросил доктора Джемса послать ей на пароход - она все еще
находилась в пути - следующую телеграмму: "Сообщения о моей болезни крайне
преувеличены. Поступай, как условились. Нахожусь на попечении доктора
Джемса. Он скажет, что тебе делать. Любящий тебя Фрэнк".
Вести были невеселые, но все же Беренис несколько утешило, что
Каупервуд был в состоянии телеграфировать, чтобы успокоить ее. Но что с
ним, неужели болезнь обострилась? Во всяком случае, как бы это ни
кончилось, ее место - рядом с ним.
Однако под вечер, проходя через салон, она увидела на доске для
сообщений известие, которое потрясло и испугало ее: "Знаменитый
американский финансист и железнодорожный магнат, владелец лондонской
подземки, Фрэнк Каупервуд внезапно заболел на борту парохода "Императрица"
и по прибытии в Нью-Йорк отвезен в отель "Уолдорф-Астория".
Ошеломленная, расстроенная холодными словами газетного сообщения,
Беренис все же облегченно вздохнула, узнав, что Каупервуд в отеле, а не у
себя дома. Ей ведь приготовлен там номер, так что она будет хотя бы
поблизости. Правда, не исключено, что она может столкнуться там с Эйлин, -
это было бы тягостно не только ей, но и Каупервуду. Да, но он просил,
чтобы она не отступала от прежних планов и остановилась в отеле, - значит,
он что-то придумал. Однако в какое двусмысленное положение она себя
ставит! Как это не похоже на уединение Прайорс-Кова, где можно было не
опасаться сплетен и пересудов! А хватит ли у нее решимости и сил, чтобы
пройти через такое испытание? И все же, как это ни трудно, как ни опасно,
она должна быть рядом с ним, а там будь что будет. Он нуждается в ней, и
она должна прийти ему на помощь.
Приняв это решение, Беренис, как только пароход пристал на следующее
утро к берегу и таможенники осмотрели ее багаж, тотчас отправилась в отель
"Уолдорф-Астория" и преспокойно зарегистрировалась под именем Кэтрин
Трент. Но оставшись одна в своем номере, она призадумалась. Как все сложно
и запутано! Что же теперь делать? Эйлин, наверно, уже у него. Ее
размышления были прерваны телефонным звонком: доктор Джемс сообщил, что
Каупервуд хочет ее видеть, он находится в номере 1020. Беренис от души
поблагодарила и сказала, что сейчас придет. Доктор Джемс добавил, что хотя
Каупервуду пока и не грозит особой опасности, он все же приказал никого к
нему не пускать в течение нескольких дней - никого, кроме Беренис;
больному прежде всего необходим отдых и покой.
В номере 1020 Беренис тотчас провели к Каупервуду; он полулежал, весь
обложенный подушками, очень бледный, с каким-то отсутствующим видом, но,
едва вошла Беренис, лицо его оживилось. Она наклонилась и поцеловала его.
- Дорогой мой! Какое несчастье! Я так боялась, что это путешествие
окажется тебе не под силу. И меня не было с тобой! Но доктор Джемс
уверяет, что это не опасно. Помнишь, ты ведь быстро оправился после
первого приступа; уж конечно, если как следует за тобой ухаживать, ты и на
этот раз скоро поправишься. Ах, если б только я могла быть все время с
тобой! Я бы тебя очень скоро поставила на ноги!
- Но, Беви, дорогая, - заметил Каупервуд, - уже от одного того, что я
смотрю на тебя, мне становится лучше. Конечно, мы устроим так, чтоб ты
бывала у меня. Правда, обо мне сейчас слишком много кричат в газетах, и
чем меньше это тебя коснется, тем легче у меня будет на душе. Но я
объяснил Джеффу, в чем дело, он все понимает и сочувствует нам. Больше
того - он будет сообщать тебе, когда можно меня навестить. Ты ведь знаешь,
тебе надо избегать только одного человека. Но ты будешь держать постоянную
связь с доктором Джемсом; я думаю, все обойдется благополучно, пока я
здесь. Я уверен, все будет в порядке.
- Какой ты у меня мужественный, мой Фрэнк. Ты же знаешь, я согласна на
все, лишь бы находиться подле тебя. Я буду как можно осмотрительнее и
осторожнее. А пока - я люблю тебя и буду все время за тебя молиться.
Она наклонилась и снова поцеловала его.
Сообщение о внезапной тяжелой болезни Каупервуда, появившееся прежде
всего в местных нью-йоркских газетах, выросло чуть ли не в международную
сенсацию. Это событие затрагивало интересы и капиталовложения тысяч людей,
не говоря уже о банках и банкирах. На следующий же день корреспонденты
крупнейших газет Англии, Франции и всех стран Европы, через агентства
Юнайтед Пресс и Ассошиэйтед Пресс, не только проинтервьюировали Джемисона
и доктора Джемса, но и обратились к известным американским финансистам с
вопросом - каковы могут быть последствия смерти Каупервуда.
Некоторые акционеры проявляли столько беспокойства, высказывали столько
опасений, что многим директорам лондонской подземки пришлось выступить с
заявлениями по поводу болезни Каупервуда и ее значения для дела. Например,
передавали, что мистер Лике, занимавший в то время пост председателя
правления Районной дороги и слывший доверенным человеком Каупервуда,
сказал, что "все необходимые меры на случай болезни мистера Каупервуда и
появления каких-либо затруднений в делах приняты давным-давно. В совете
директоров метрополитена по всем вопросам существует полное согласие. У
огромной системы подземных железных дорог - блестящее будущее, в нашем
предприятии нет и следа смятения или беспорядка".
А некто Уильям Эдмундс, директор лондонской компании по строительству
железнодорожного оборудования и прокладке дорог, заявил: "Все идет как по
маслу. Дело поставлено настолько хорошо, что болезнь или временное
отсутствие мистера Каупервуда не могут на нем отразиться".
Лорд Стэйн сказал: "Строительство подземных дорог идет как нельзя
лучше; мистер Каупервуд с самого начала так поставил дело, что, хотя он
сейчас и вынужден временно отстраниться от управления им, это не вызовет
никаких серьезных осложнений. Мистер Каупервуд слишком крупный
организатор, чтобы ставить работу целого огромного предприятия в
зависимость от какого-либо одного человека. Но, разумеется, мы надеемся,
что он скоро выздоровеет и вернется к делам, - его присутствие нам всегда
желательно".
Хотя доктор Джемс и пытался оградить Каупервуда от всех этих пересудов,
однако кое-кого ему все же пришлось допустить к больному, и это были люди,
которых он не мог заставить молчать: дочь Каупервуда Лилиан и его сын
Фрэнк Каупервуд-младший - он не видел их обоих много лет. Из разговора с
ними Каупервуд узнал, как относится публика к его болезни, и нельзя
сказать, чтобы это не польстило ему.
Вслед за детьми пришла Эйлин; она не на шутку встревожилась - таким
слабым и больным выглядел Каупервуд, так плохо он себя чувствовал. Доктор
Джемс настоятельно просил Эйлин не говорить пока с больным ни о каких
делах, хотя бы и неотложных; она послушно согласилась, и ее первый визит
был очень коротким.
После ухода Эйлин Каупервуд волей-неволей задумался над различными
практическими и финансовыми проблемами, возникшими в связи с его болезнью,
- надо как-то их решить, а удастся ли? В частности, нужно подобрать себе
заместителя - ведь сам он, разумеется, должен будет временно устраниться
от дел. Естественно, первая мысль Каупервуда была о Стэйне; но нет, Стэйн
не подходит, у него и так слишком много разнообразных и серьезных
обязанностей. Есть еще такой Гораций Олбертсон, президент
Электро-транспортной компании в Сент-Луисе и один из самых способных в
Америке железнодорожных дельцов, - с ним Каупервуд не раз встречался на
финансовом поприще. Вот Олбертсон, пожалуй, самый подходящий человек, на
него можно положиться в такой критический момент. И Каупервуд немедленно
поручил Джемисону съездить в Сент-Луис и повидаться с Олбертсоном: надо
изложить ему суть дела, и пусть он сам назначит, какое ему нужно
вознаграждение.
Однако Олбертсон отклонил предложение: он, конечно, очень польщен, но у
него с каждым днем прибавляется забот, и он не может сейчас даже и
подумать о том, чтобы расстаться с Америкой. Каупервуд был разочарован, но
он мог понять и оправдать отказ Олбертсона. Впрочем, через некоторое время
вопрос этот решился: Стэйн и директора лондонского метрополитена
телеграммой известили его о том, что они поручили сэру Хэмфри Бэббсу,
которого Каупервуд хорошо знал, временно занять его место и возглавить
дело. Пришло и еще несколько телеграмм от лондонских компаньонов
Каупервуда, в том числе от Элверсона Джонсона, - все они выражали свое
величайшее сожаление по поводу его болезни и горячо желали ему скорее
выздороветь и возвратиться в Лондон.
Но несмотря на все их любезности, Каупервуд не мог не тревожиться: дела
его принимали сложный и даже зловещий оборот. Прежде всего, Беренис - его
нежная и преданная возлюбленная - рискует очень многим ради того, чтобы
изредка - поздно вечером или рано утром - потихоньку навещать его при
содействии доктора Джемса. И Эйлин... ох, уж эта Эйлин, с ее необъяснимыми
странностями и причудами и полным непониманием жизни - она тоже время от
времени навещает его и не подозревая, что Беренис совсем рядом, здесь же в
отеле. Да, надо собраться с силами, надо выжить... Но как ни старайся, а
земля уходит из-под ног. Ощущение это было настолько явственным, что
однажды, оставшись наедине с доктором Джемсом, Каупервуд заговорил об
этом:
- Послушайте, Джефф, я болен уже около месяца, а мне ничуть не лучше.
- Бросьте, Фрэнк, - поспешно перебил доктор Джемс, - не надо так
говорить. Вы должны поправиться, только надо как следует постараться. Ведь
бывали у меня пациенты не в лучшем положении, чем вы, - и ничего,
выздоравливали.
- Знаю, мой друг, - сказал Каупервуд, - и вы, разумеется, хотите
подбодрить меня. Но только мне почему-то кажется, что я не встану. Так что
вы, пожалуйста, позвоните Эйлин и попросите ее зайти ко мне: нам надо с
ней поговорить о доме, об имуществе. Я уже и раньше думал об этом, но
сейчас чувствую, что больше откладывать не стоит.
- Как хотите, Фрэнк, - сказал Джемс. - Только выбросьте из головы, что
вы не поправитесь. Так не годится. Я-то ведь другого мнения. Окажите мне
такую услугу: попробуйте поверять, что вы выздоровеете.
- Попробую, Джефф, только вызовите Эйлин, хорошо?
- Ну, конечно, Фрэнк, но помните: вам нельзя говорить слишком долго!
И Джемс, вернувшись к себе, позвонил Эйлин и попросил ее зайти к мужу.
- Не могли бы вы прийти сегодня, скажем, часа в три? - спросил он ее.
Она помедлила минуту, потом ответила:
- Да, конечно, доктор Джемс.
И она пришла почти в назначенный срок, взволнованная, удивленная и
огорченная.
При виде ее Каупервудом овладело знакомое ощущение усталости, которое
он уже не раз испытывал за эти годы, - усталости не столько физической,
сколько моральной. Как не хватало всегда Эйлин душевной тонкости - редкого
качества, отличающего вот таких женщин, как Беренис! И все же Эйлин - его
жена, и он должен позаботиться о ней, отнестись к ней с уважением, ведь
она была так добра, так предана ему в те времена, когда он больше всего в
этом нуждался. Воспоминания смягчили его, и когда Эйлин подошла к его
постели, чтобы поздороваться, он ласково взял ее за руку.
- Как ты себя чувствуешь, Фрэнк? - спросила она.
- Что ж, Эйлин, я здесь уже целый месяц, а силы у меня все убывают,
хотя, по мнению доктора, дела мои не так плохи. Нам давно надо было
поговорить, вот я и решил послать за тобой. Но, может быть, ты сначала
расскажешь мне, как там перестраивается дом?
- Да, кое о чем надо бы посоветоваться, - с заминкой сказала Эйлин. -
Но, по-моему, все это может подождать, пока тебе не станет лучше, как ты
думаешь?
- Ну, видишь ли, мне едва ли когда-нибудь станет лучше. Вот почему я
хотел видеть тебя сегодня же, - мягко сказал Каупервуд.
Эйлин промолчала, не зная, что ответить.
- Видишь ли. Эйлин, - продолжал он, - почти все мое имущество переходит
к тебе, хотя я не забыл в завещании и о других, в частности о своем сыне и
о дочери. Но все заботы об имуществе падут на тебя. А ведь это не шутка,
ты будешь распоряжаться огромными деньгами. Вот я и хочу знать, как ты
сама считаешь - справишься ты? И скажи мне, выполнишь ли ты в точности
все, что сказано в моем завещании?
- Да, конечно, Фрэнк, я сделаю все, что ты скажешь.
Он вздохнул с чувством внутреннего облегчения и продолжал:
- По завещанию я предоставляю тебе полное право бесконтрольного
владения имуществом, но именно поэтому я хочу предостеречь тебя: никому
нельзя слишком верить. Как только меня не станет, тебя, разумеется, начнут
осаждать всякие прожектеры и просители, будут вытягивать у тебя деньги на
одно, на другое, на третье, будут добиваться, чтобы ты жертвовала в пользу
разных благотворительных учреждений. Правда, я принял меры, чтобы оберечь
свое имущество, - душеприказчики ничего не смогут предпринять без твоего
ведома и одобрения, а уж ты суди и решай, какой план принять, а какой -
отвергнуть. Один из моих душеприказчиков - доктор Джемс, на его суждение я
вполне могу положиться. Он не только опытный медик, он человек добрый и
глубоко порядочный. Я сказал ему, что тебе потребуется советчик, и он
обещал во всем тебе помогать, насколько хватит опыта и умения. Помни, это
человек на редкость верный и честный: я сказал, что оставлю ему кое-какие
деньги в благодарность за все, что он для меня сделал, - и, представь, он
отказался наотрез, хотя и согласился быть твоим советчиком. Так вот, если
ты когда-нибудь попадешь в затруднительное положение и не будешь знать,
как поступить, прежде всего обратись к нему и послушай, что он тебе
скажет.
- Да, Фрэнк, я все сделаю, как ты говоришь. Раз ты веришь ему, то и я,
конечно, буду верить.
- Должен сказать, - продолжал Каупервуд, - что в моем завещании имеются
особые пункты, ими ты займешься, когда все наследники получат свою долю.
Прежде всего, надо довести до конца перестройку моей картинной галереи и
позаботиться о ее сохранности. Наш дворец пусть будет музеем, открытым для
публики. Я оставляю достаточно денег на его содержание, и ты должна будешь
следить за тем, чтобы он всегда был в порядке. Право, не
...Закладка в соц.сетях
