Жанр: Драма
Сестра Керри
...о, сэр! - ответила мисс Элверс, между тем как остальные девушки
смущенно улыбались, нервно переступая с ноги на ногу.
- Вы разговариваете во время репетиции?
- Нет, сэр!
- В таком случае не шевелите губами!.. А теперь все вместе еще раз!
Пришла наконец и очередь Керри. Ее старание исполнять возможно лучше
все, что требовалось, как раз и навлекло на нее беду.
- Мейсон! - раздался голос режиссера. - Мисс Мейсон!
Керри оглянулась, желая узнать, к кому это относится.
Девушка, стоявшая позади, слегка подтолкнула Керри, но та все еще не
понимала.
- Вы! Вы! - рявкнул режиссер. - Оглохли вы, что ли?
- О! - вырвалось у Керри.
Она густо покраснела, и ноги у нее подкосились.
- Разве ваша фамилия не Мейсон? - спросил режиссер.
- Нет, сэр, меня зовут Маденда.
- Так вот скажите, что такое делается с вашими ногами? Неужели вы
совсем не умеете танцевать?
- Умею, сэр! - ответила Керри, давно уже овладевшая этим искусством.
- Почему же вы не танцуете? Почему вы волочите ноги, точно мертвая? Мне
нужны девушки, в которых жизнь бьет ключом.
Лицо Керри пылало. Губы ее слегка дрожали.
- Слушаю, сэр! - сказала она.
Три часа продолжались беспрестанные окрики раздражительного и
неугомонного режиссера. Керри ушла из театра, утомленная физически, но
слишком возбужденная, чтобы обращать на это внимание. Она хотела поскорее
добраться домой, чтобы попрактиковаться в пируэтах, как это было ей
ведено. Впредь она постарается ни в чем не ошибаться.
Герствуда не было дома. "Очевидно, он отправился искать работу!" -
догадалась Керри. Она лишь слегка закусила и сейчас же стала упражняться,
окрыленная надеждами на освобождение от материальных забот.
"И славы звон звучал в ее ушах..."
Герствуд вернулся домой далеко не в том радостном настроении, в каком
он покинул квартиру. Керри вынуждена была прервать упражнения и приняться
за стряпню. Это вызвало в ней сильное раздражение. Разве мало ей работы?
Неужели она будет одновременно играть в театре и заниматься хозяйством?
"Нет, я на это не согласна, - решила она. - Как только я начну играть,
ему придется обедать где-нибудь в другом месте!"
Каждый день приносил новые заботы. Керри убедилась, что быть статисткой
далеко не такая радость, как ей казалось. Узнала она также, что ей
назначили всего двенадцать долларов в неделю. Через несколько дней она
впервые узрела "сильных мира сего" - артистов и артисток, игравших первые
роли. Сразу бросалось в глаза, что это привилегированные особы, к которым
все относились с уважением. Она же ничто, просто ничто!
А дома Керри ждал Герствуд, который не доставлял ей ничего, кроме
огорчений. Он, по-видимому, и не думал искать работу. Тем не менее он
позволял себе расспрашивать Керри о ее успехах в театре. Судя по тому, с
какой настойчивостью он задавал ей одни и те же вопросы, можно было
заподозрить, что он и в дальнейшем собирается жить на ее счет. И теперь,
когда у Керри появились собственные средства существования, поведение
Герствуда особенно раздражало ее. Этот человек готов был позариться на ее
жалкие двенадцать долларов!
- Ну, как дела, справляешься? - участливо спрашивал он.
- О, вполне, - отвечала Керри.
- Тебе не очень трудно?
- Я думаю, что привыкну.
И Герствуд снова углублялся в газету.
- Я купил по дороге немного масла, - сказал он как-то, словно случайно
вспомнив об этом. - Может быть, ты захочешь испечь печенье?
Спокойствие, с каким этот человек относился к своему положению,
изумляло Керри. Забрезжившая перед нею независимость сделала ее более
смелой в своих наблюдениях, и у нее часто возникало желание высказать
Герствуду несколько неприятных истин. И тем не менее она не могла
разговаривать с ним так, как говорила в свое время с Друэ. Что-то в этом
человеке всегда внушало ей особое уважение. Казалось, в нем еще таилась
какая-то скрытая сила.
Однажды, приблизительно через неделю после первой репетиции, выплыло
то, что Керри давно уже ждала.
Вернувшись домой и положив на стол мясо, Герствуд заметил:
- Нам придется экономить. Ведь ты еще не скоро получишь жалованье?
- Нет, - ответила Керри, возившаяся у плиты.
- У меня осталось всего тринадцать долларов сверх квартирной платы, -
добавил он.
"Вот и начинается! - подумала Керри. - Теперь я должна буду отдавать
свой заработок".
Она вспомнила, что рассчитывала приобрести кое-какие вещи, в которых
очень нуждалась. Ей почти нечего было надеть. Старая шляпка имела жалкий
вид.
"Разве может хватить моих двенадцати долларов на хозяйство и на
квартиру? - думала она. - Мне одной с этим не справиться. Почему он не
возьмется за какую-нибудь работу?"
Настал наконец вечер первого представления. Керри даже не предложила
Герствуду пойти посмотреть спектакль, да и у него самого не явилось
подобного желания. Это было бы лишь ненужной тратой денег, а роль у Керри
была ничтожная.
В газетах уже появились объявления о премьере, повсюду были расклеены
афиши с именами примадонны и других артистов. Керри была ничто.
Как и в Чикаго, Керри охватил страх сцены, когда настало время выхода
кордебалета. Но постепенно она пришла в себя. Явная и обидная
незначительность ее роли отогнала прочь страх. Керри чувствовала себя
каплей в море. Не все ли равно, как она будет держать себя? Хорошо еще,
что ей не пришлось выйти в трико. Она была в числе двенадцати девушек,
одетых в красивые золотистые юбочки, на дюйм не доходившие до колен.
То стоя на месте, то расхаживая по сцене и время от времени присоединяя
свой голос к общему хору, Керри имела возможность мельком наблюдать за
публикой и понимала, что оперетта имеет большой успех. Зрители не
скупились на аплодисменты, но Керри прекрасно видела, как плохо играют
некоторые из признанных актрис.
"Я сыграла бы несравненно лучше!" - не раз отмечала она про себя.
И надо отдать Керри справедливость: она была права.
Едва спектакль кончился, она быстро переоделась. Режиссер дал нагоняй
нескольким девушкам, но Керри он не тронул, и она поняла, что
удовлетворительно справилась со своей ролью. Ей хотелось поскорее уйти из
театра; она почти никого там не знала, а "звезды" принялись сплетничать
между собой.
На улице перед театром вытянулся ряд экипажей, у подъезда толпились
расфранченные юнцы. Керри сразу заметила, что к ней присматриваются.
Стоило ей только мигнуть, и у нее оказался бы спутник. И тем не менее,
когда она прошла мимо, не обращая на них внимания, один из ловеласов все
же решил рискнуть.
- Надеюсь, вы не собираетесь ехать домой одна? - сказал он.
Но Керри только ускорила шаг и, дойдя до Шестой авеню, села в трамвай.
Голова ее была так полна впечатлениями вечера, что она ни о чем, кроме
театра, даже и думать не могла.
В конце недели Керри как бы вскользь спросила Герствуда, желая хоть
немного расшевелить в нем желание действовать:
- Что слышно о месте, которое тебе обещали на пивоваренном заводе?
- Там пока еще ничего нет, - ответил он. - Но я все-таки надеюсь, что
это дело выгорит.
Керри ничего не сказала. Мысль, что ей придется отдавать свой
заработок, возмущала ее, но она чувствовала, что все идет к этому. Видя
приближение кризиса, Герствуд решил сыграть на чувствах Керри. Он давно
уже убедился в ее доброте и знал, как долго можно испытывать ее терпение.
Правда, ему было немного стыдно, что приходится прибегать к подобным
методам, он оправдывал себя тем, что, несомненно, скоро найдет
какую-нибудь работу.
Случай поговорить представился ему, когда наступил срок уплаты за
квартиру.
- Ну, вот, - сказал он, отсчитывая деньги. - Это почти все, что у меня
осталось. Придется спешно подыскивать работу.
Керри искоса взглянула на него, смутно подозревая, что за этим
последует просьба.
- Если бы я мог продержаться еще хоть немного, я, наверное, что-нибудь
нашел бы. Дрэйк непременно откроет здесь отель в сентябре.
- В самом деле? - протянула Керри, невольно подумав при этом, что до
сентября оставался еще целый месяц.
- Ты не могла бы поддержать меня до тех пор? - умоляющим тоном
продолжал Герствуд. - Я уверен, что тогда сумею стать на ноги.
- Конечно! - ответила Керри, с грустью думая о том, что судьба ставит
ей ловушки на каждом шагу.
- Мы как-нибудь проживем, если будем бережливы. А потом я тебе все
верну.
- О, я охотно помогу тебе! - повторила Керри, упрекая себя в
черствости.
Ей было совестно, что она заставляет его так унизительно просить, но
все-таки желание употребить заработок на свои личные нужды вынудило ее к
легкому протесту.
- Почему ты не возьмешься за какую-нибудь работу, Джордж, хотя бы
временную? - сказала она. - Не все ли равно, что делать? А потом ты,
возможно, нашел бы что-нибудь получше.
- Я возьмусь за любую работу, - сказал Герствуд, облегченно вздохнув,
но невольно понурив голову от ее упрека. - Я согласился бы хоть канавы
рыть! Ведь меня здесь никто не знает.
- Ну, до этого дело еще не дошло! - воскликнула Керри, которой сразу
стало жаль его. - Но ведь не может быть, чтобы не было какой-нибудь другой
работы!
- Я обязательно что-нибудь найду! - повторил Герствуд, стараясь придать
себе решительный вид.
И снова взялся за газету.
39. СВЕТ И ТЕНИ. НА РАЗНЫХ ПУТЯХ
Теперь в Герствуде еще больше окрепла уверенность, что поиски работы
нужно начинать когда угодно, только не сегодня, - и это было единственным
последствием принятого им решения. А в душе Керри все эти тридцать дней
происходила непрерывная борьба. Необходимость приобрести себе приличное
платье (уж не говоря о желании купить кое-какие украшения) становилась все
острее, а между тем было ясно, что, сколько ни работай, она ничего не
сможет потратить на себя. Потребность быть одетой прилично постепенно
вытеснила ту жалость, которую она почувствовала к Герствуду, когда он
просил поддержать его. Он не повторял этой просьбы, а желание становилось
все настойчивее, и Керри все больше досадовала, что Герствуд ей мешает.
Когда Герствуд дошел до последних десяти долларов, он решил оставить их
себе, чтобы не зависеть от Керри в мелких расходах - на трамвай, на бритье
и тому подобное. Поэтому, еще имея на руках эту небольшую сумму, он
заявил, что у него больше ничего нет.
- У меня в кармане пусто, - сказал он однажды. - Я сегодня уплатил за
уголь, и теперь у меня осталось десять или пятнадцать центов.
- У меня в кошельке есть немного денег.
Герствуд взял их и отправился за банкой томатов. Керри смутно
сознавала, что это было началом нового порядка. Герствуд взял из кошелька
пятнадцать центов - ровно столько, сколько ему было нужно на покупку. С
тех пор так и повелось, что он стал покупать всякого рода мелочи.
Как-то утром Керри вдруг вспомнила, что вернется домой лишь к самому
обеду.
- У нас вышла вся мука, - обратилась она к Герствуду. - Ты бы сходил в
лавку. Мяса тоже нет. Может, возьмем печенки и свиной грудинки?
- Ничего не имею против, - отозвался Герствуд.
- Тогда возьми полфунта или даже три четверти фунта того и другого, -
распорядилась она.
- Хватит и полфунта, - отозвался Герствуд.
Керри открыла кошелек, достала оттуда полдоллара и положила на стол.
Герствуд сделал вид, будто не замечает денег.
Вскоре он отправился в лавку и купил муку, продававшуюся в кульках по
три с половиной фунта, а также печенку и свиную грудинку. Все эти покупки
он положил на кухонный стол вместе со сдачей. Керри заметила, что счет
сходится в точности, и у нее сердце сжалось при мысли, что в конце концов
этот человек ничего от нее не требует, кроме еды. И она подумала, что,
быть может, слишком строго судит его. Пороков у Герствуда не было никаких.
Может быть, он еще найдет себе работу.
Но в тот же вечер, когда Керри входила в здание театра, мимо нее прошла
одна из артисток кордебалета, нарядно одетая, с букетиком фиалок на груди
и, очевидно, в прекрасном расположении духа. Она ласково улыбнулась Керри,
показав красивые, ровные зубы. Керри ответила ей такою же улыбкой,
невольно подумав при этом:
"Она может позволить себе хорошо одеваться. И я могла бы быть такой же
нарядной, если бы тратила все деньги на себя. А сейчас у меня нет даже
приличного бантика к блузке".
Выставив вперед ногу, Керри задумчиво поглядела на свою обувь.
"Будь что будет, но в субботу я непременно куплю себе туфли!" - решила
она.
С ней подружилась одна из самых хорошеньких и милых девушек в труппе,
которая почувствовала, что от Керри можно не ждать каверз. Это была
веселая маленькая Манон, не признававшая суровых требований общества в
вопросах морали, зато обладавшая отзывчивым сердцем и всегда готовая
помочь другому.
Кордебалету почти не разрешалось переговариваться, но все же девушкам
иногда удавалось обменяться несколькими фразами.
- Жарко сегодня, правда? - сказала маленькая актриса, обращаясь к
Керри.
Она была в розовом трико, с золотым шлемом на голове. В руке она
держала сверкающий щит.
- Да, жарко, - ответила Керри, радуясь тому, что хоть кто-нибудь
захотел поболтать с нею.
- Я прямо вся изжарилась, - продолжала девушка.
Керри взглянула на ее очаровательное личико с большими голубыми глазами
и заметила, что на лбу у девушки выступили мелкие капли пота.
- Мне никогда еще не приходилось так маршировать, как в этой оперетте!
- сказала девушка в золотом шлеме.
- А вы и раньше играли? - спросила Керри, удивленная тем, что у этой
крохотной особы уже есть кое-какой сценический опыт.
- Очень много! А вы?
- Нет, я впервые.
- Вот как? А мне казалось, что я вас уже видела однажды, когда ставили
"Друга королевы".
- Нет, - покачала головой Керри.
Их разговор был прерван громом оркестра и шипением магния, зажженного
за боковыми кулисами. Кордебалет должен был быстро построиться для нового
выхода. Другого случая поговорить им в этот день не представилось, но в
следующий вечер, одеваясь для сцены, маленькая девушка снова очутилась
возле Керри.
- Я слышала, что наша труппа через месяц выезжает в турне, - сообщила
она.
- Неужели? - испугалась Керри.
- Да. А вы поедете?
- Не знаю. Вероятно, поеду, если меня возьмут.
- О, конечно, возьмут! А я вот не поеду. Во время турне больше платить
не будут, а в дороге все уходит на жизнь. Я никогда не уезжаю из
Нью-Йорка: тут для меня вполне достаточно театров.
- И вы всегда находите другое место?
- Разумеется! А в этом месяце как раз открывается новый театр на
Бродвее. Как только наша труппа уедет, я постараюсь устроиться там.
Керри с интересом слушала ее. Очевидно, не так уж трудно получить место
в театре. Может быть, она тоже устроится где-нибудь, когда труппа уедет из
города.
- Скажите, платят везде более или менее одинаково? - спросила она.
- Да, - ответила маленькая девушка. - Иногда немного больше. У нас тут,
между прочим, платят неважно.
- Я получаю двенадцать, - сказала Керри.
- Да что вы? - изумилась та. - Я получаю пятнадцать. А вы, я замечаю,
стараетесь куда больше моего! На вашем месте я бы этого не потерпела. Вам
платят меньше, пользуясь вашей неопытностью. Вы тоже должны были бы
получать пятнадцать.
- Но мне не дают, - сказала Керри.
- Уверяю вас, что вы получите больше в другом месте, если только
захотите, - продолжала маленькая девушка, которой Керри очень нравилась. -
Вы прекрасно справляетесь с делом, и режиссер это знает.
Надо сказать правду: Керри, сама того не сознавая, держала себя на
сцене с достоинством и грацией, выделявшими ее среди других. Этим она была
обязана естественности своих движений и полному отсутствию самомнения.
- И вы думаете, что в театре на Бродвее я могла бы зарабатывать больше?
- спросила она.
- Безусловно! - ответила ее новая приятельница. - Вот мы вместе пойдем
и узнаем. А говорить уж буду я!
Керри слушала ее, исполненная благодарности.
Этот маленький воин рампы очень нравился ей. Девушка в золотом шлеме и
воинском облачении казалась такой опытной, такой уверенной в себе!
"Если бы я тоже могла так находить работу, мне нечего было бы
беспокоиться за будущее", - размышляла Керри.
Зато по утрам, когда на нее обрушивались всякие хозяйственные
обязанности, а Герствуд, по обыкновению, сидел и всем своим видом
заставлял ее думать, какое он тяжкое бремя, Керри горько сетовала на
судьбу. Правда, благодаря расчетливости Герствуда прокормиться им было
нетрудно и, пожалуй, могло бы хватить и на квартиру. Но сверх того не
оставалось ни цента. И когда Керри купила себе туфли и еще кое-какие
необходимые мелочи, проблема квартирной платы весьма осложнилась.
За неделю до рокового дня Керри вдруг сообразила, что их средства на
исходе.
- Мне кажется, у меня не хватит денег, чтобы внести плату за квартиру!
- воскликнула она во время завтрака, заглядывая в сумочку.
- Сколько у тебя есть? - спросил Герствуд.
- У меня осталось двадцать два доллара, но надо еще всю неделю покупать
продукты. А если я истрачу на это деньги, которые получу в субботу, то
ничего не останется на следующую неделю. Скажи, пожалуйста, Джордж, этот
друг твой, Дрэйк, не скоро еще откроет отель?
- Нет, думаю, скоро, - ответил Герствуд. - По крайней мере, он уверял
меня в этом.
Через некоторое время он добавил:
- Ничего, не тревожься! Лавочник, наверное, согласится обождать. Мы
столько времени покупаем у него, что на неделю или две он не откажет нам в
кредите.
- Ты думаешь, он согласится ждать?
- Я в этом уверен.
В тот же день, зайдя в лавку за фунтом кофе, Герствуд сказал, глядя
прямо в глаза лавочнику:
- Вы бы не согласились, мистер Эслодж, рассчитываться за все сразу в
конце недели?
- Пожалуйста, пожалуйста, мистер Уилер! - ответил тот. - Отчего же нет?
Герствуд, даже в тяжелые времена продолжавший держаться с известным
тактом, больше ничего не добавил. Все оказалось так просто. Он захватил
свою покупку и отправился домой.
Началось отчаянное метание человека, очутившегося в тупике.
Квартирная плата была внесена, и на очереди был расчет с лавочником.
Герствуд уплатил ему из своих десяти долларов, а в конце недели получил
деньги от Керри. В следующий раз он отложил расчет с лавочником и таким
образом сохранил свои десять долларов, а Эслодж получил в четверг или
пятницу по субботнему счету.
Эти неурядицы заставили Керри искать каких-нибудь новых впечатлений.
Герствуд, очевидно, не понимал, что у нее могут быть еще и иные
потребности. Он мысленно распределял ее заработок так, чтобы его хватило
на все насущные расходы, но, видимо, и не собирался вносить что-либо сам.
"И он еще говорит мне: "Не тревожься!" - размышляла Керри. - Если бы он
хоть немного тревожился, он не сидел бы тут целыми днями, дожидаясь моего
возвращения! Он нашел бы себе какую-нибудь работу. Не может быть, чтобы
мужчина за семь месяцев не сумел, при желании, подыскать себе какое-то
занятие!"
Вид Герствуда, всегда неряшливо одетого и хмурого, побуждал Керри
искать развлечений вне дома. Два раза в неделю в театре бывали утренники,
и тогда Герствуду приходилось довольствоваться холодной закуской, которую
он сам себе готовил. Были еще два дня, когда репетиции начинались в десять
утра и кончались в час. А помимо того, Керри стала навещать некоторых
подруг из кордебалета, в том числе голубоглазого маленького воина в
золотом шлеме. Это вносило разнообразие в ее скучную, тоскливую жизнь в
уединенной квартире, где сидел и бездельничал ее угрюмый муж.
Голубоглазого воина звали Лола Осборн. У нее была комната на
Девятнадцатой улице, близ Четвертой авеню, в районе, теперь сплошь
застроенном конторскими зданиями. Окна комнатки выходили во двор, где
росло несколько тенистых деревьев.
- Разве ваша семья живет не в Нью-Йорке? - спросила однажды Керри свою
подругу.
- Да, но я не могу ужиться с родителями, - ответила та. - Они хотят,
чтобы я делала то, что им нравится... А вы постоянно живете здесь?
- Да.
- С вашей семьей?
Керри было стыдно сказать, что она замужем. Она столько раз жаловалась
Лоле на то, что очень мало получает, и так часто делилась с подругой
своими тревогами за будущее, что теперь ей было неприятно говорить о муже.
- Нет, я живу у родственников, - солгала она.
Мисс Осборн считала само собой разумеющимся, что Керри тоже вольна
распоряжаться своим временем по собственному усмотрению. Она постоянно
зазывала ее к себе, предлагала маленькие совместные прогулки, и в конце
концов Керри перестала вовремя приходить домой. Герствуд заметил это, но
его положение не позволяло ему ссориться с ней. Несколько раз Керри
возвращалась домой так поздно, что, едва успев приготовить что-нибудь на
скорую руку, тотчас же мчалась в театр.
- Разве во второй половине дня у тебя тоже бывают репетиции? -
осведомился как-то Герствуд. При этом он постарался скрыть свою горечь и
сомнения, побудившие его задать этот вопрос.
- Нет, но я подыскиваю себе другое место, - ответила Керри.
Так оно в действительности и было, но все-таки это лишь с большой
натяжкой могло сойти за объяснение. Мисс Осборн побывала с Керри у
режиссера, собиравшегося ставить на Бродвее новую оперетту, а когда от
него подруги вернулись в комнату Лолы, было только три часа дня.
Вопросы Герствуда Керри поняла как покушение на ее личную свободу. Она
совсем упускала из виду, что уж и так пользовалась большой свободой. Но
человек всегда дорожит последними своими достижениями и бдительно охраняет
то, что ему удалось завоевать.
Герствуд прекрасно понимал создавшееся положение. Он был для этого
достаточно умен. В то же время в нем сохранилась еще известная доля
порядочности, не позволявшая ему открыто протестовать. Находясь в
состоянии необъяснимой апатии, Герствуд все глубже и глубже погружался в
какое-то оцепенение и спокойно взирал на то, как Керри постепенно уходит
из его жизни, - точно так же он добровольно выпускал из рук все
возможности вновь выбраться на поверхность. Все же он не мог удержаться от
мягких, бесполезных и надоедливых замечаний, которые с каждым днем все
более и более расширяли пропасть, образовавшуюся между ним и Керри.
Однажды, глядя из-за кулис на ярко освещенную сцену, где кордебалет,
сверкая бутафорией, занимался упражнениями, главный режиссер спросил
балетмейстера:
- Кто эта девушка, четвертая справа? Вот та, что поворачивается сейчас
к нам лицом?
- Ее зовут мисс Маденда, - ответил балетмейстер.
- Хорошенькая, - сказал главный режиссер. - Почему бы вам не поставить
ее во главе цепи?
- Хорошо, поставлю, - согласился тот.
- Да, непременно так и сделайте! Она несравненно лучше той, которая
сейчас ведет цепь.
- Отлично, я так и сделаю.
На следующий день Керри вызвали из ряда. Похоже было, что ее ждет
выговор.
- Сегодня вы поведете колонну, - сказал ей балетмейстер.
- Слушаю, сэр, - ответила Керри.
- Постарайтесь вложить побольше жизни в ваши движения, - добавил он. -
Побольше огня.
- Слушаю, сэр.
Керри была изумлена. Она подумала было, что девушка, возглавлявшая
кордебалет, внезапно заболела, но, убедившись, что та стоит тут же, в
ряду, и с явной враждебностью глядит на нее, все поняла: эта честь
предоставлена ей за "заслуги". Керри умела красиво склонить голову набок и
при этом изящно держала руки, так что они не висели у нее плетьми. И
теперь, оказавшись во главе колонны, она постаралась очень эффектно
использовать свое уменье.
- Эта девчонка знает, как держаться на сцене! - заметил в другой раз
режиссер.
У него даже мелькнула мысль побеседовать с ней лично. Если бы он не
придерживался неизменного правила не заводить никаких дел с артистками
кордебалета, он уже давно заговорил бы с ней.
- Поставьте ее во главе белой колонны! - снова посоветовал он
балетмейстеру.
Белая колонна состояла из двадцати с лишним девушек в белоснежных, с
голубой каймой, фланелевых костюмах, отделанных серебром. На девушке,
возглавлявшей колонну, был роскошный костюм тех же цветов, но в отличие от
остальных на ней были эполеты и серебряный поясок, а сбоку болталась
коротенькая шпага. Керри снабдили всеми этими доспехами, и несколько дней
спустя она появилась в них на сцене, гордясь своими лаврами.
Но приятнее всего было то, что ей повысили жалованье с двенадцати до
восемнадцати долларов.
Герствуд так и не узнал об этой перемене.
"Не стану отдавать ему все деньги! - решила Керри. - Достаточно и того,
что я плачу за все. Мне нужно купить столько вещей!"
Следует заметить, что за второй месяц службы в театре Керри накупила
немало всевозможных вещей, нисколько не считаясь с тем, какие это будет
иметь последствия. Пусть себе Герствуд изворачивается, как знает, с
квартирной платой, пусть ищет кредита в соседних лавках. Ей необходимо
больше следить за собой!
Первым ее шагом была покупка блузки, и при этом она убедилась, как мало
можно приобрести на то, что у нее остается, и как много - если тратить
весь заработок на себя. Керри совсем забывала о том, что, живя одна, она
все равно вынуждена была бы платить за стол и квартиру и не могла бы
тратить все восемнадцать долларов на наряды.
А однажды Керри остановила свой выбор на платье, которое не только
съело всю прибавку к жалованью, но и заставило ее взять из
неприкосновенных двенадцати долларов. Она понимала, что заходит слишк
...Закладка в соц.сетях
