Жанр: Драма
Соло на ibm
...од Сталинградом. Очень нелегко...
И добавил:
- Но и мы большевиков изрядно потрепали!
Я замолчал, потрясенный глубиной и разнообразием жизни.
Напротив моего дома висит объявление:
"Требуется ШВЕЙ"!
Дело происходит в нашей русской колонии. Мы с женой садимся в лифт. За нами -
американская семья: мать, отец, шестилетний парнишка. Последним заходит немолодой
эмигрант. Говорит мальчику:
- Нажми четвертый этаж.
Мальчик не понимает.
Нажми четвертый этаж!
Моя жена вмешивается:
- Он не понимает. Он - американец.
Эмигрант не то что сердится. Скорее - выражает удивление:
- Русского языка не понимает? Совсем не понимает? Даже четвертый этаж не
понимает?! Какой ограниченный мальчик!
Рассказывали мне такую историю. Приехал в Лодзь советский министр Громыко.
Организовали ему пышную встречу. Пригласили местную интеллигенцию. В том числе
знаменитого писателя Ежи Ружевича.
Шел грандиозный банкет под открытым небом. Произносились верноподданнические
здравицы и тосты. Торжествовала идея польско-советской дружбы.
Громыко выпил сливовицы. Раскраснелся. Наклонился к случайно подвернувшемуся
Ружевичу и говорит:
- Где бы тут, извиняюсь, по-маленькому?
- Вам? - переспросил Ружевич.
Затем он поднялся, вытянулся и громогласно крикнул:
- Вам? Везде!!!
Лично для меня хрущевская оттепель началась с рисунков Збарского. По-моему, его
иллюстрации к Олеше - верх совершенства. Впрочем, речь пойдет о другом.
У Збарского был отец, профессор, даже академик. Светило биохимии. В 1924 году он
собственными руками мумифицировал Ленина.
Началась война. Святыню решили эвакуировать в Барнаул. Сопровождать мумию
должен был академик Збарский. С ним ехали жена и малолетний Лева.
Им было предоставлено отдельное купе. Левушка с мумией занимали нижние полки.
На мумию, для поддержания ее сохранности, выдали огромное количество химикатов.
В том числе - спирта, который удавалось обменивать на маргарин...
Недаром Збарский уважает Ленина. Благодарит его за счастливое детство.
Молодой Александров был учеником Эйзенштейна. Ютился у него в общежитии
Пролеткульта. Там же занимал койку молодой Иван Пырьев.
У Эйзенштейна был примус. И вдруг он пропал. Эйзенштейн заподозрил Пырьева и
Александрова. Но потом рассудил, что Александров - модернист и западник. И старомодный
примус должен быть ему морально чужд. А Пырьев - тот, как говорится, из народа...
Так Александров и Пырьев стали врагами. Так наметились два пути в развитии
советской музыкальной кинокомедии. Пырьев снимал кино в народном духе ("Богатая
невеста", "Трактористы"). Александров работал в традициях Голливуда ("Веселые ребята",
"Цирк").
Когда-то Целков жил в Москве и очень бедствовал. Евтушенко привел к нему Артура
Миллера. Миллеру понравились работы Целкова. Миллер сказал:
- Я хочу купить вот эту работу. Назовите цену.
Целиков ехидно прищурился и выпалил давно заготовленную тираду:
- Когда вы шьете себе брюки, то платите двадцать рублей за метр габардина. А это,
между прочим, не габардин.
Миллер вежливо сказал:
- И я отдаю себе в этом полный отчет.
Затем он повторил:
- Так назовите же цену.
- Триста! - выкрикнул Целиков.
- Триста чего? Рублей?
Евтушенко за спиной высокого гостя нервно и беззвучно артикулировал:
"Долларов! Долларов!"
- Рублей? - переспросил Миллер.
- Да уж не копеек! - сердито ответил Целиков.
Миллер расплатился и, сдержанно попрощавшись, вышел. Евтушенко обозвал
Целикова кретином...
С тех пор Целиков действовал разумнее. Он брал картину. Измерял ее параметры.
Умножал ширину на высоту. Вычислял, таким образом, площадь. И объявлял неизменно
твердую цену:
- Доллар за квадратный сантиметр!
Было это еще при жизни Сталина. В Москву приехал Арманд Хаммер. Ему
организовали торжественную встречу. Даже имело место что-то вроде почетного караула.
Хаммер прошел вдоль строя курсантов. Приблизился к одному из них, замедлил шаг.
Перед ним стоял высокий и широкоплечий русый молодец.
Хаммер с минуту глядел на этого парня. Возможно, размышлял о загадочной
славянской душе.
Все это было снято на кинопленку. Вечером хронику показали товарищу Сталину.
Вождя заинтересовала сцена - американец любуется русским богатырем. Вождь спросил:
- Как фамилия?
- Курсант Солоухин, - немедленно выяснили и доложили подчиненные.
Вождь подумал и сказал:
- Не могу ли я что-то сделать для этого хорошего парня?
Через двадцать секунд в казарму прибежали запыхавшиеся генералы и маршалы:
- Где курсант Солоухин?
Появился заспанный Володя Солоухин.
- Солоухин, - крикнули генералы, - есть у тебя заветное желание?
Курсант, подумав, выговорил:
- Да я вот тут стихи пишу... Хотелось бы их где-то напечатать. Через три недели была
опубликована его первая книга - "Дождь в степи".
Шемякина я знал еще по Ленинграду. Через десять лет мы повстречались в Америке.
Шемякин говорит:
- Какой же вы огромный!
Я ответил:
- Охотно меняю свой рост на ваши заработки...
Прошло несколько дней. Шемякин оказался в дружеской компании. Рассказал о нашей
встрече:
"...Я говорю - какой же вы огромный! А Довлатов говорит - охотно меняю свой рост
на ваш...(Шемякин помедлил)...талант!"
В общем, мало того, что Шемякин - замечательный художник. Он еще и талантливый
редактор...
Когда-то я был секретарем Веры Пановой. Однажды Вера Федоровна спросила:
- У кого, по-вашему, самый лучший русский язык?
Наверно, я должен был ответить - у вас. Но я сказал:
- У Риты Ковалевой.
- Что за Ковалева?
- Райт.
- Переводчица Фолкнера, что ли?
- Фолкнера, Сэлинджера, Воннегута.
- Значит, Воннегут звучит по-русски лучше, чем Федин?
- Без всякого сомнения.
Панова задумалась и говорит:
- Как это страшно!..
Кстати, с Гором Видалом, если не ошибаюсь, произошла такая история. Он был в
Москве. Москвичи стали расспрашивать гостя о Воннегуте. Восхищались его романами, Гор
Видал заметил:
- Романы Курта страшно проигрывают в оригинале...
Отмечалась годовщина массовых расстрелов у Бабьего Яра. Шел неофициальный
митинг. Среди участников был Виктор Платонович Некрасов. Он вышел к микрофону, начал
говорить.
Раздался выкрик из толпы:
- Здесь похоронены не только евреи!
- Да, верно, - ответил Некрасов, - верно. Здесь похоронены не только евреи. Но лишь
евреи были убиты за то, что они - евреи...
У Неизвестного сидели гости. Эрнст говорил о своей роли в искусстве. В частности, он
сказал:
- Горизонталь - это жизнь. Вертикаль - это Бог. В точке пересечения - я, Шекспир и
Леонардо!..
Все немного обалдели. И только коллекционер Нортон Додж вполголоса заметил:
- Похоже, что так оно и есть...
Раньше других все это понял Любимов. Известно, что на стенах любимовского
кабинета расписывались по традиции московские знаменитости. Любимов сказал
Неизвестному:
- Распишись и ты. А еще лучше - изобрази что-нибудь. Только на двери.
- Почему же на двери?
- Да потому, что театр могут закрыть. Стены могут разрушить. А дверь я всегда на себе
унесу...
Спивакова долго ущемляли в качестве еврея. Красивая фамилия не спасала его от
антисемитизма. Ему не давали звания. С трудом выпускали на гастроли. Доставляли ему
всяческие неприятности.
Наконец Спиваков добился гастрольной поездки в Америку. Прилетел в Нью-Йорк.
Приехал в Карнеги-Холл.
У входа стояли ребята из Лиги защиты евреев. Над их головами висел транспарант:
"Агент КГБ - убирайся вон!"
И еще:
"Все на борьбу за права советских евреев!"
Начался концерт. В музыканта полетели банки с краской. Его сорочка была в алых
пятнах.
Спиваков мужественно играл до конца. Ночью он позвонил Соломону Волкову. Волков
говорит:
- Может после всего этого тебе дадут "Заслуженного артиста"?
Спиваков ответил:
- Пусть дадут хотя бы заслуженного мастера спорта".
У дирижера Кондрашина возникали порой трения с государством. Как-то не выпускали
его за границу. Мотивировали это тем, что у Кондрашина больное сердце. Кондрашин
настаивал, ходил по инстанциям. Обратился к заместителю министра. Кухарский говорит:
- У вас больное сердце.
- Ничего, - отвечает Кондрашин, там хорошие врачи.
- А если все же что-нибудь произойдет? Знаете, во сколько это обойдется?
- Что обойдется?
- Транспортировка.
- Транспортировка чего?
- Вашего трупа...
Дирижер Кондрашин полюбил молодую голландку. Остался на Западе. Пережил как
музыкант второе рождение. Пользовался большим успехом. Был по-человечески счастлив.
Умер в 1981 году от разрыва сердца. Похоронен недалеко от Амстердама.
Его первая, советская, жена говорила знакомым в Москве:
- Будь он поумнее, все могло бы кончиться иначе. Лежал бы на Новодевичьем. Все бы
ему завидовали.
Хачатурян приехал на Кубу. Встретился с Хемингуэем. Надо было как-то объясняться.
Хачатурян что-то сказал по-английски. Хемингуэй спросил:
- Вы говорите по-английски?
Хачатурян ответил:
- Немного.
- Как и все мы, - сказал Хемингуэй.
Через некоторое время жена Хемингуэя спросила:
- Как вам далось английское произношение?
Хачатурян ответил:
- У меня приличный слух...
Роман Якобсон был косой. Прикрывая рукой левый глаз, он кричал знакомым:
- В правый смотрите! Про левый забудьте! Правый у меня главный! А левый - это так,
дань формализму...
Хорошо валять дурака, основав предварительно целую филологическую школу!..
Якобсон был веселым человеком. Однако не слишком добрым. Об этом говорит
история с Набоковым.
Набоков добивался профессорского места в Гарварде. Все члены ученого совета были -
за. Один Якобсон был - против. Но он был председателем совета. Его слово было
решающим.
Наконец коллеги сказали:
- Мы должны пригласить Набокова. Ведь он большой писатель.
- Ну и что? - удивился Якобсон. - Слон тоже большое животное. Мы же не предлагаем
ему возглавить кафедру зоологии!
В Анн-Арборе состоялся форум русской культуры. Организовал его незадолго до
смерти издатель Карл Проффер. Ему удалось залучить на этот форум Михаила
Барышникова.
Русскую культуру вместе с Барышниковым представляли шесть человек. Бродский -
поэзию. Соколов и Алешковский - прозу. Мирецкий - живопись. Я, как это ни обидно, -
журналистику.
Зал на две тысячи человек был переполнен. Зрители разглядывали Барышникова.
Каждое его слово вызывало гром аплодисментов. Остальные помалкивали. Даже Бродский
оказался в тени.
Вдруг я услышал как Алешковский прошептал Соколову:
- Да чего же вырос, старик, интерес к русской прозе на Западе!
Соколов удовлетворенно кивал:
- Действительно, старик. Действительно...
Высоцкий рассказывал:
"Не спалось мне как-то перед запоем. Вышел на улицу. Стою у фонаря. Направляется
ко мне паренек. Смотрит как на икону:
"Дайте, пожалуйста автограф". А я злой, как черт. Иди ты, говорю...
Недавно был в Монреале. Жил в отеле "Хилтон". И опять-таки мне не спалось. Выхожу
на балкон покурить. Вижу, стоит поодаль мой любимый киноактер Чарльз Бронсон. Я к
нему. Говорю по-французски: "Вы мой любимый артист..." И так далее... А тот мне в ответ:
"Гет лост..." И я сразу вспомнил того парнишку..."
Заканчивая эту историю, Высоцкий говорил:
- Все-таки Бог есть!
Аксенов ехал по Нью-Йорку в такси. С ним был литературный агент. Американец
задает разные вопросы. В частности:
- Отчего большинство русских писателей-эмигрантов живет в Нью-Йорке?
Как раз в этот момент чуть не произошла авария. Шофер кричит в сердцах по-русски:
"Мать твою!.."
Вася говорит агенту: "Понял?"
Рубин вспоминал:
- Сидим как-то в редакции, беседуем. Заговорили о евреях. А Воробьев как закричит:
"Евреи, евреи... Сколько этот антисемитизм может продолжаться?! Я, между прочим, жил в
Казахстане. Так казахи еще в сто раз хуже!.."
Нью-Йорк.
Захожу в русскую книжную лавку Мартьянова. Спрашиваю книги Довлатова и
Уфлянда - взглянуть. Глуховатый хозяин с ласковой улыбкой выносит роман Алданова и
тыняновского "Кюхлю".
Удивительно, что даже спички бывают плохие и хорошие.
В Лондон отправилась делегация киноработников. Среди них был документалист
Усыпкин. На второй день он исчез. Коллеги стали его разыскивать. Обратились в полицию.
Им сказали:
- Русский господин требует политического убежища.
Коллеги захотели встретиться с беглецом. Он сидел между двумя констеблями.
- Володя, - сказали коллеги, - что ты наделал?! Ведь у тебя семья, работа, договоры.
- Я выбрал свободу, - заявил Усыпкин.
Коллеги сказали:
- Завтра мы отправляемся в Стратфорд. Если надумаешь, приходи в девять утра к
отелю.
- Навряд ли, - произнес Усыпкин, - я выбрал свободу.
Однако на следующий день Усыпкин явился. Молча сел в автобус.
Ладно, думают коллеги, сейчас мы тоже помолчим. Ну а уж дома мы тебе покажем.
Долго они гуляли по Стратфорду. Затем вдруг обнаружили, что Усыпкин снова исчез.
Обратились в полицию. В полиции им сказали:
- Русский господин требует политического убежища.
Встретились с беглецом. Усыпкин сидел между двумя констеблями.
- Что же ты делаешь, Володя?! - закричали коллеги.
- Я подумал и выбрал свободу, - ответил Усыпкин.
Лет двадцать пять назад я спас утопающего. Причем героизм мне так несвойственен,
что я даже запомнил его фамилию - Сеппен. Эстонец Пауль Сеппен.
Произошло это на Черном море. Мы тогда жили в университетском спортлагере. Если
не ошибаюсь, чуть западнее Судака.
И вот мы купались. И этот Сеппен начал тонуть. И я его вытащил на берег.
Тренер подошел ко мне и говорит:
- Я о тебе, Довлатов, скажу на вечерней поверке.
Я, помню, обрадовался. Мне тогда нравилась девушка по имени Люда, гимнастка. И не
было повода с ней заговорить. А без повода я в те годы заговаривать с женщинами не умел.
И вдруг такая удача.
Стоим мы на вечерней поверке - человек шестьсот. То есть весь лагерь. Тренер
говорит:
- Довлатов, шаг вперед!
Я выхожу. Все на меня смотрят. Люда в том числе.
Тренер говорит:
- Вот. Обратите внимание. Взгляните на этого человека. Плавает как утюг, а товарища
спас!
"Пока мама жива, я должна научиться готовить..."
Критик П. довольно маленького роста. Он спросил, когда мы познакомились, а это
было тридцать лет назад:
- Ты, наверное, в баскетбол играешь?
- А ты, - говорю, - наверное, в кегли?
Александр Глезер:
- Господа: как вам не стыдно?! Я борюсь с тоталитаризмом, а вы мне про долги
напоминаете!
В Союзе появилась рок-группа "Динозавры". А нашу "Свободу" продолжают глушить.
(Запись сделана до 89-го года). Есть идея - глушить нас с помощью все тех же
"Динозавров". Как говорится, волки сыты и овцы целы.
Что будет, если на радио "Либерти" придут советские войска?
Я думаю, все останется на своих местах. Где они возьмут такое количество новых
халтурщиков? Сколько на это потребуется времени и денег?
Наш сын Коля в детстве очень любил играть бабушкиной челюстью.
Челюсть была изготовлена американским врачом не по мерке. Мать ее забраковала.
Пошла к отечественному дантисту Сене. Тот изготовил ей новую челюсть. А старую мать
подарила внуку. Она стала Колиной любимой игрушкой.
Иногда я просыпался ночью от ужасной боли. Оказывалось, наш сынок забыл
любимую игрушку в моей кровати.
Мы купили дом в горах, недалеко от Янгсвилла. То есть в довольно глухой
американской провинции. Кругом холмы, луга, озера.. Зайцы и олени дорогу перебегают. В
общем, глушь.
Еду я как-то с женой в машине. Она вдруг говорит:
- Как странно! Ни одного чистильщика сапог!
Моя жена Лена - крупный специалист по унынию.
Арьев:
"...Ночь, Техас, пустыня внемлет Богу..."
Оден говорил:
- Белые стихи? Это как играть в теннис без сетки.
Как-то беседовал Оден с Яновским, врачом и писателем. Яновский сказал:
- Я увольняюсь из клиники. После легализации абортов мне там нечего делать. Я
убежденный противник абортов. Я не могу работать в клинике, где совершаются убийства.
Оден виновато произнес:
- I could.(Я бы мог).
К нам зашел музыковед Аркадий Штейн. У моей жены сидели две приятельницы.
Штейну захотелось быть любезным.
- Леночка, - сказал он, - ты чудно выглядишь. Тем более - на фоне остальных.
Парамонов говорил о музыковеде Штейне:
- Вот, смотри. Гениальность, казалось бы, такая яркая вещь, а распознается не сразу.
Убожество же из человека так и прет.
Алексей Лосев приехал в Дартмут. Стал преподавать в университете. Местные русские
захотели встретиться с ним. Уговорили его прочесть им лекцию. Однако кто-то из новых
знакомых предупредил Лосева:
- Тут есть один антисемит из первой эмиграции. Человек он невоздержанный и
грубоватый. Старайтесь не давать ему повода для хамства. Не сосредоточивайтесь целиком
на еврейской теме.
Началась лекция. Лосев говорил об Америке. О свободе. О своих американских
впечатлениях. Про евреев - ни звука. В конце он сказал:
- Мы с женой купили дом. Сначала в этом доме было как-то неуютно. И вдруг не
территории стал появляться зайчик. Он вспрыгивал на крыльцо. Бегал под окнами. Брал
оставленную для него морковку...
Вдруг из последнего ряда донесся звонкий от сарказма голос:
- Что же было потом с этим зайчиком? Небось подстрелили и съели?!
Когда "Новый американец" окончательно превратился в еврейскую газету, там было
запрещено упоминать свинину. Причем даже в материалах на сельскохозяйственные и
экономические темы. Рекомендовалось заменять ее фаршированной щукой.
Меттер говорил презираемой им сотруднице:
- Я тебя выгоню и даже не получу удовольствия.
Дело происходило в газете "Новый американец". Рубин и Меттер страшно враждовали.
Рубин обвинял Меттера в профнепригодности. (Не без основания). Я пытался быть
миротворцем. Я внушал Рубину:
- Женя! Необходим компромисс. То есть система взаимных уступок ради общего дела.
Рубин отвечал:
- Я знаю, что такое компромисс. Мой компромисс таков. Меттер приползает на
коленях из Джерси-Сити. Моет в редакции полы. Выносит мусор. Бегает за кофе. Тогда я
его, может быть, и прощу.
Меттер называл Орлова:
"Толпа из одного человека".
У Бори Меттера в доме - полный комплект электронного оборудования. Явно не
хватает электрического стула.
Орлова я, как говорится, раскусил. В Меттере же - разочаровался. Это совершенно
разные вещи.
В "Капитанской дочке" не без сочувствия изображен Пугачев. Все равно, как если бы
сейчас положительно обрисовали Берию. Это и есть - "милость к падшим".
Дело было лет пятнадцать назад. Судили некоего Лернера. Того самого Лернера,
который в 69 году был знаменитым активистом расправы над Бродским. Судили его за
что-то позорное. Кажется, за подделку орденских документов.
И вот объявлен приговор - четыре года.
И тогда произошло следующее. В зале присутствовал искусствовед Герасимов. Это был
человек, пишущий стихи лишь в минуты абсолютной душевной гармонии. То есть очень
редко. Услышав приговор, он встал. Сосредоточился. Затем отчетливо и громко выкрикнул:
"Бродский в Мичигане,
Лернер в Магадане!"
Двадцать пять лет назад вышел сборник Галчинского. Четыре стихотворения в нем
перевел Иосиф Бродский.
Раздобыл я эту книжку. Встретил Бродского. Попросил его сделать автограф.
Иосиф вынул ручку и задумался. Потом он без напряжения сочинил экспромт:
"Двести восемь польских строчек
Дарит Сержу переводчик".
Я был польщен. На моих глазах было создано короткое изящное стихотворение.
Захожу вечером к Найману. Показываю книжечку и надпись. Найман достает свой
экземпляр. На первой странице читаю:
"Двести восемь польских строчек
Дарит Толе переводчик".
У Евгения Рейна, в свою очередь, был экземпляр с надписью:
"Двести восемь польских строчек
Дарит Жене переводчик".
Все равно он гений.
Помню, Иосиф Бродский высказывался следующим образом:
- Ирония есть нисходящая метафора.
Я удивился:
- Что значит нисходящая метафора?
- Объясняю, - сказал Иосиф, - вот послушайте. "Ее глаза как бирюза" - это
восходящая метафора. А "ее глаза как тормоза" - это нисходящая метафора.
Бродский перенес тяжелую операцию на сердце. Я навестил его в госпитале. Должен
сказать, что Бродский меня и в нормальной обстановке подавляет. А тут я совсем растерялся.
Лежит Иосиф - бледный, чуть живой. Кругом аппаратура, провода и циферблаты.
И вот я произнес что-то совсем неуместное:
- Вы тут болеете, и зря. А Евтушенко между тем выступает против колхозов...
Действительно, что-то подобное имело место. Выступление Евтушенко на московском
писательском съезде было довольно решительным.
Вот я и сказал:
- Евтушенко выступил против колхозов...
Бродский еле слышно ответил:
- Если он против, я - за.
Разница между Кушнером и Бродским есть разница между печалью и тоской, страхом и
ужасом. Печаль и страх - реакция на время. Тоска и ужас - реакция на вечность. Печаль и
страх обращены вниз. Тоска и ужас - к небу.
Иосиф Бродский говорил мне:
- Вкус бывает только у портных.
Конечно, Бродским восхищаются на Западе. Конечно, Евтушенко вызывает
недовольство, а Бродский - зависть и любовь. Однако недовольство Евтушенко гораздо
значительнее по размерам, чем восхищение Бродским. Может, дело в том, что негативные
эмоции принципиально сильнее?..
Когда горбачевская оттепель приобрела довольно-таки явные формы, Бродский сказал:
- Знаете, в чем тут опасность? Опасность в том, что Рейн может передумать жениться
на итальянке.
Бродский говорил, что любит метафизику и сплетни. И добавлял:
"Что в принципе одно и то же".
Врачи запретили Бродскому курить. Это его очень тяготило. Он говорил:
- Выпить утром чашку кофе и не закурить?! Тогда и просыпаться незачем!
Шмаков говорил о Бродском:
- Мало того, что он гений. Он еще и весьма способный человек.
- Способный? Например, к чему?
- Да ко всему. К языкам, к автовождению, к спорту.
Иосиф Бродский любил повторять:
- Жизнь коротка и печальна. Ты заметил чем она вообще кончается?
Бродский обратился ко мне с довольно неожиданной просьбой:
- Зайдите в свою библиотеку на радио "Либерти". Сделайте копии оглавлений всех
номеров журнала "Юность" за последние десять лет. Пришлите мне. Я это дело посмотрю и
выберу, что там есть хорошего. И вы опять мне сделаете копии.
Я вошел в библиотеку. Взял сто двадцать (120!) номеров журнала "Юность".
Скопировал все оглавления. Отослал все это Бродскому первым классом.
Жду. Проходит неделя. Вторая. Звоню ему:
- Бандероль мою получили?
- Ах да, получил.
- Ну и что же там интересного?
- Ничего.
Иосиф Бродский (на книге стихов, подаренной Михаилу Барышникову):
Пусть я - аид, а он - всего лишь - гой,
И профиль у него совсем другой,
И все же я не сделаю рукой
Того, что может сделать он ногой!"
О Бродском:
"Он не первый. Он, к сожалению, единственный".
У Бродского есть дружеский шарж на меня. По-моему чудный рисунок.
Я показал его своему американцу. Он сказал:
- У тебя нос другой.
- Значит надо, говорю, сделать пластическую операцию.
Помню, раздобыл я книгу Бродского 64 года. Уплатил как за библиографическую
редкость приличные деньги. Долларов, если не ошибаюсь, пятьдесят. Сообщил об этом
Иосифу. Слышу:
- А у меня такого сборника нет.
Я говорю:
- Хотите, подарю вам?
Иосиф удивился:
- Что же я с ним буду делать? Читать?!
Бродский:
- Долго я не верил, что по-английски можно сказать глупость.
Бродский о книге Ефремова:
- Как он решился перейти со второго абзаца на третий?!
Бахчаняна упрекали в формализме. Бахчанян оправдывался:
- А что если я на содержании у художественной формы?!
Реклама фирмы "Мейсис". Предложение Бахчаняна:
"Светит Мейсис, светит ясный!.."
Заговорили мы в одной эмигрантской компании про наших детей. Кто-то сказал:
- Наши дети становятся американцами. Они не читают по-русски. Это ужасно. Они не
читают Достоевского. Как они смогут жить без Достоевского?
На что художник Бахчанян заметил:
- Пушкин жил, и ничего.
Бахчанян:
"Гласность вопиющего в пустыне".
Как-то раз я сказал Бахчаняну:
- У меня есть повесть "Компромисс". Хочу написать продолжение. Только заглавие все
еще не придумал.
Бахчанян подсказал:
- "Компромиссис".
Бахчанян предложил название для юмористического раздела в газете:
"Архипелаг Гуд Лак!"
Шел разговор о голливудских стандартах. Вагрич Бахчанян успокаивал Игоря Гениса:
- Да что ты нервничаешь?! У тебя хороший женский рост.
Бахчанян пришел на радио "Свобода". Тогда еще работали глушилки. Бахчанян
предложил:
- Все это можно делать заранее. Сразу же записывать на пленку текст и рев.
Представляете какая экономия народных денег!
Бахчанян говорил, узнав, что я на диете:
- Довлатов худеет, не щадя живота своего.
Бахчанян говорил мне:
- Ты - еврей армянского разлива.
Была такая нашумевшая история. Эмигрант купил пятиэтажный дом. Дал объявление,
что сдаются квартиры. Желающих не оказалось. В результате хозяин застраховал этот дом и
поджег.
Бахчанян по этому случаю выразился:
"Когда дом не сдается, его уничтожают!"
Владимир Яковлев - один из самых талантливых московских художников. Бахчанян
утверждает, что самый талантливый. Кстати, до определенного времени Бахчанян считал
Яковлева абсолютно здоровым. Однажды Бахчанян сказал ему:
- Давайте я запишу номер вашего телефона:
- Записывайте. Один, два, три...
- Дальше.
- Четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять...
И Яковлев сосчитал до пятидесяти.
- Достаточно, - прервал его Бахчанян, - созвонимся.
Как-то раз я спросил Бахчаняна:
- Ты армянин?
- Армянин.
- На сто процентов?
- Даже на сто пятьдесят.
- Как это?
- Мачеха у нас была армянка...
Вайль и Генис ехали сабвеем. Проезжали опасный, чудовищный Гарлем. Оба были
сильно выпившие. На полу стояла бутылка виски. Генис курил.
Вайль огляделся и говорит:
- Сашка, обрати внимание! Мы здесь страшнее всех!
Козловский - это непризнанный Генис.
Генис написал передачу для радио "Либерти". Там было много научных слов -
"аллюзия", "цензура", "консеквентный"... Редактор Генису сказал:
- Такие передачи и глушить не обязательно. Все равно их понимают лишь доценты
МГУ.
Кто-то сказал в редакции Генису:
- Нехорошо, если Шарымова поедет в типографию одна. Да еще вечером.
На что красивый плотный Генис мне ответил:
- Но мы-то с Петькой ездим и всегда одни.
Наш босс пришел в редакцию и говорит:
- Вы расходуете уйму фотобумаги. Она дорогая. Можно делать фото на
...Закладка в соц.сетях
