Жанр: Драма
Компромисс
...енностей и точки отсчета, сам посуди...
Другой по-прежнему возражал:
- Есть факт, Коля! А факт - есть факт, как его ни оворачивай. Факт -
это реальность, Коля! То есть нечто фактическое...
Девочка со звоном уронила чайную ложку. Родители тихо произнесли что-то
укоризненное. Мальчик взглянул на часы...
Возникла буфетчица с локонами цвета половой мастики. За ней - официант
с подносом. Обслужил еврейскую семью.
- Конечно, - обиделся Жбанков, - евреи всегда первые... Затем он
подошел к стойке.
- Бутылочку водки, естественно... И чего-нибудь легонького, типа на
брудершафт...
Мы чокнулись, выпили. Изредка поезд тормозил, Жбанков придерживал
бутылку. Потом - вторую.
Наконец он возбудился, порозовел и стал довольно обременителен.
- Дед, - кричал он, - я же работаю с телевиком! Понимаешь, с телевиком!
Я художник от природы! А снимаю всякое фуфло. Рожи в объектив не помещаются.
Снимал тут одного. Орденов - килограммов на восемь. Блестят, отсвечивают,
как против солнца... Замудохался. Ты себе не представляешь! А выписали шесть
рублей за снимок! Шесть рублей! Сунулись бы к Айвазовскому, мол, рисуй нам
бурлаков за шестерик... Я ведь художник...
Был уже первый час. Я с трудом отвел Жбанкова в купе. С величайшим
трудом уложил. Протянул ему таблетку аспирина.
- Это яд? - спросил Жбанков и заплакал. Я лег и повернулся к стене.
Проводник разбудил нас за десять минут до остановки.
- Спите, а мы Ыхью проехали, - недовольно выговорил он.
Жбанков неподвижно и долго смотрел в пространство. Затем сказал:
- Когда проводники собираются вместе, один другому, наверное, говорит:
"Все могу простить человеку. Но ежели кто спит, а мы Ыхью проезжаем - век
тому не забуду..."
- Поднимайся, - говорю, - нас же будут встречать. Давай хоть рожи
умоем.
- Сейчас бы чего-нибудь горячего, - размечтался Жбанков.
Я взял полотенце, достал зубную щетку и мыло. Вытащил бритву.
- Ты куда?
- Барана резать, - отвечаю, - ты же горячего хотел...
Когда я вернулся, Жбанков надевал ботинки. Завел было философский
разговор: "Сколько же мы накануне выпили?.." Но я его прервал.
Мы уже подъезжали. За окном рисовался вокзальный пейзаж. Довоенное
здание, плоские окна, наполненные светом часы... Мы вышли на перрон, сырой и
темный.
- Что-то я фанфар не слышу, - говорит Жбанков.
Но к нам уже спешил, призывно жестикулируя, высокий, делового облика
мужчина.
- Товарищи из редакции? - улыбаясь, поинтересовался он. Мы назвали свои
фамилии. - Милости прошу.
Около уборной (интересно, почему архитектура вокзальных сортиров так
напоминает шедевры Растрелли?) дежурила машина. Рядом топтался коренастый
человек в плаще.
- Секретарь райкома Лийвак, - представился он. Тот, что нас встретил,
оказался шофером. Оба говорили почти без акцента. Наверное, происходили из
волосовских эстонцев...
- Первым делом - завтракать! - объявил Лийвак.
Жбанков заметно оживился.
- Так ведь закрыто, - притворно сказал он.
- Что-нибудь придумаем, - заверил секретарь райкома.
Небольшие эстонские города уютны и приветливы. Ранним утром Пайде
казался совершенно вымершим, нарисованным. В сумраке дрожали голубые,
неоновые буквы.
- Как доехали? - спросил Лийвак.
- Отлично, - говорю.
- Устали?
- Нисколько.
- Ничего, отдохнете, позавтракаете...
Мы проехали центр с туберкулезной клиникой и желтым зданием райкома.
Затем снова оказались в горизонтальном лабиринте тесных пригородных улиц.
Два-три крутых поворота, и вот мы уже на шоссе. Слева - лес. Справа -
плоский берег и мерцающая гладь воды.
- Куда это мы едем, - шепнул Жбанков, - может, у них там вытрезвиловка?
- Подъезжаем, - как бы угадал его мысли Лийвак, - здесь у нас что-то
вроде дома отдыха. С ограниченным кругом посетителей. Для гостей...
- Вот я и говорю, - обрадовался Жбанков.
Машина затормозила возле одноэтажной постройки на берегу. Белые дощатые
стены, вызывающая оскомину рифленая крыша, гараж... Из трубы, оживляя
картину, лениво поднимается дым. От двери к маленькой пристани ведут
цементные ступени. У причала, слегка накренившись, белеет лезвие яхты.
- Ну вот, - сказал Лийвак, - знакомьтесь.
На пороге стояла молодая женщина лет тридцати в брезентовой куртке и
джинсах. У нее было живое, приветливое, чуть обезьянье лицо, темные глаза и
крупные ровные зубы.
- Белла Ткаченко, - представилась она, - второй секретарь райкома
комсомола. Я назвал свою фамилию.
- Фотохудожник Жбанков Михаил, - тихо воскликнул Жбанков и щелкнул
стоптанными каблуками.
- Белла Константиновна - ваша хозяйка, - ласково проговорил Лийвак, -
тут и отдохнете... Две спальни, кабинет, финская баня, гостиная... Есть
спортивный инвентарь, небольшая библиотека... Все предусмотрено, сами
увидите...
Затем он что-то сказал по-эстонски. Белла кивнула и позвала:
- Эви, туле синне!
Тотчас появилась раскрасневшаяся, совсем молодая девчонка в майке и
шортах. Руки ее были в золе.
- Эви Саксон, - представил ее Лийвак, - корреспондент районной
молодежной газеты. Эви убрала руки за спину.
- Не буду вам мешать, - улыбнулся секретарь. - Программа в целом
такова. Отдохнете, позавтракаете. К трем жду в райкоме. Отмечу ваши
командировки. Познакомитесь с героиней. Дадим вам необходимые сведения. К
утру материал должен быть готов. А сейчас, прошу меня извинить, дела...
Секретарь райкома бодро сбежал по крыльцу. Через секунду заработал
мотор. Возникла неловкая пауза.
- Проходите, что же вы? - спохватилась Белла. Мы зашли в гостиную.
Напротив окна мерцал камин, украшенный зеленой фаянсовой плиткой. По углам
стояли глубокие низкие кресла.
Нас провели в спальню. Две широкие постели были накрыты клетчатыми
верблюжьими одеялами. На тумбочке горел массивный багровый шандал, озаряя
потолок колеблющимся розовым светом.
- Ваши апартаменты, - сказала Белла. - Через двадцать минут приходите
завтракать.
Жбанков осторожно присел на кровать. Почему-то снял ботинки. Заговорил
с испугом:
- Серж, куда это мы попали?
- А что? Просто идем в гору.
- В каком смысле?
- Получили ответственное задание.
- Ты обратил внимание, какие девки? Потрясающие девки! Я таких даже в
ГУМе нс видел. Тебе какая больше нравится?
- Обе ничего...
- А может, это провокация?
- То есть?
- Ты ее, понимаешь, хоп...
- Ну.
- А тебя за это дело в ментовку!
- Зачем же сразу - хоп. Отдыхай, беседуй...
- Что значит - беседуй?
- Беседа - это когда разговаривают.
- А-а, - сказал Жбанков.
Он вдруг стал на четвереньки и заглянул под кровать. Затем долго и
недоверчиво разглядывал штепсельную розетку.
- Ты чего? - спрашиваю.
- Микрофон ищу. Тут, натурально, должен быть микрофон. Подслушивающее
устройство. Мне знакомый алкаш рассказывал...
- Потом найдешь. Завтракать пора.
Мы наскоро умылись. Жбанков переодел сорочку.
- Как ты думаешь, - спросил он, - выставить полбанки?
- Не спеши, говорю, - тут, видно, есть. К тому же сегодня надо быть в
райкоме.
- Я же не говорю - упиться вдрабадан. Так, на брудершафт...
- Не спеши, - говорю.
- И еще вот что, - попросил Жбанков, - ты слишком умных разговоров не
заводи. Другой раз бухнете с Шаблинским, а потом целый вечер: "Ипостась,
ипостась..." Ты уж что-нибудь полегче... Типа - Сергей Есенин, армянское
радио...
- Ладно, - говорю, - пошли.
Стол был накрыт в гостиной. Стандартный ассортимент распределителя ЦК:
дорогая колбаса, икра, тунец, зефир в шоколаде.
Девушки переоделись в светлые кофточки и модельные туфли.
- Присаживайтесь, - сказала Белла. Эви взяла поднос. - Хотите выпить?
- А как же?! - сказал мой друг. - Иначе не по-христиански.
Эви принесла несколько бутылок.
- Коньяк, джин с тоником, вино, - предложила Белла.
Жбанков вдруг напрягся и говорит: - Пардон, я этот коньяк знаю...
Называется КВН... Или НКВД...
- КВВК, - поправила Белла.
- Один черт... Цена шестнадцать двадцать... Уж лучше три бутылки водяры
на эту сумму.
- Не волнуйтесь, - успокоила Белла. А Эви спросила: - Вы - алкоголик?
- Да, - четко ответил Жбанков, - но в меру...
Я разлил коньяк.
- За встречу, - говорю.
- За приятную встречу, - добавила Белла.
- Поехали, - сказал Жбанков. Воцарилась тишина, заглушаемая стуком
ножей и вилок.
- Расскажите что-нибудь интересное, - попросила Эви. Жбанков закурил и
начал:
- Жизнь, девчата, в сущности - калейдоскоп. Сегодня - одно, завтра -
другое. Сегодня - поддаешь, а завтра, глядишь, и копыта отбросил... Помнишь,
Серж, какая у нас лажа вышла с трупами?
Белла подалась вперед:
- Расскажите.
- Помер завхоз телестудии - Ильвес. А может, директор, не помню. Ну,
помер и помер... И правильно, в общем-то, сделал... Хороним его как
положено... Мужики с телестудии приехали. Трансляция идет... Речи,
естественно... Начали прощаться. Подхожу к этому самому делу и вижу - не
Ильвес... Что я, Ильвеса не знаю?.. Я его сто раз фотографировал. А в гробу
лежит посторонний мужик...
- Живой? - спросила Белла.
- Почему живой? Натурально, мертвый, как положено. Только не Ильвес.
Оказывается, трупы в морге перепутали...
- Чем же все это кончилось? - спросила Белла.
- Тем и кончилось. Похоронили чужого мужика. Не прерывать же
трансляцию. А ночью поменяли гробы... И вообще, какая разница?! Суть одна,
только разные... как бы это выразиться?
- Ипостаси, - подсказал я. Жбанков погрозил мне кулаком.
- Кошмар, - сказала Белла.
- Еще не то бывает, - воодушевился Жбанков, - я расскажу, как один
повесился... Только выпьем сначала.
Я разлил остатки коньяка. Эви прикрыла рюмку ладонью.
- Уже пьяная.
- Никаких! - сказал Жбанков.
Девушки тоже закурили. Жбанков дождался тишины и продолжал:
- А как один повесился - это чистая хохма. Мужик по-черному гудел.
Жена, естественно, пилит с утра до ночи. И вот он решил повеситься. Не
совсем, а фиктивно. Короче - завернуть поганку. Жена пошла на работу. А он
подтяжками за люстру уцепился и висит. Слышит - шаги. Жена с работы
возвращается. Мужик глаза закатил. Для понта, естественно. А это была не
жена. Соседка лет восьмидесяти, по делу. Заходит - висит мужик...
- Ужас, - сказала Белла.
- Старуха железная оказалась. Не то что в обморок... Подошла к мужику,
стала карманы шмонать. А ему-то щекотно. Он и засмеялся. Тут старуха - раз и
выключилась. И с концами. А он висит. Отцепиться не может. Приходит жена.
Видит - такое дело. Бабка с концами и муж повесивши. Жена берет трубку,
звонит: "Вася, у меня дома - тыща и одна ночь... Зато я теперь свободна.
Приезжай..." А муж и говорит: "Я ему приеду... Я ему, пидору, глаз
выколю..." Тут и жена отключилась. И тоже с концами...
- Ужас, - сказала Белла.
- Еще не такое бывает, - сказал Жбанков, - давайте выпьем!
- Баня готова, - сказала Эви.
- Это что же, раздеваться? - встревоженно спросил Жбанков, поправляя
галстук.
- Естественно, - сказала Белла.
- Ногу, - говорю, - можешь отстегнуть.
- Какую ногу?
- Деревянную.
- Что? - закричал Жбанков. Потом он нагнулся и высоко задрал обе
штанины. Его могучие голубоватые икры были стянуты пестрыми немодными
резинками.
- Я в футбол до сих пор играю, - не унимался Жбанков. - У нас там
пустырь... Малолетки тренируются... Выйдешь, бывало, с охмелюги...
- Баня готова, - сказала Эви.
Мы оказались в предбаннике. На стенах висели экзотические плакаты.
Девушки исчезли за ширмой.
- Ну, Серж, понеслась душа в рай! - бормотал Жбанков.
Он разделся быстро, по-солдатски. Остался в просторных сатиновых
трусах. На груди его синела пороховая татуировка. Бутылка с рюмкой, женский
профиль и червовый туз. А посредине - надпись славянской вязью: "Вот что
меня сгубило!"
- Пошли, - говорю.
В тесной, стилизованной под избу коробке было нестерпимо жарко.
Термометр показывал девяносто градусов. Раскаленные доски пришлось окатить
холодной водой.
На девушках были яркие современные купальники, по две узеньких
волнующих тряпицы.
- Правила знаете? - улыбнулась Белла. - Металлические вещи нужно снять.
Может быть ожог...
- Какие вещи? - спросил Жбанков.
- Шпильки, заколки, булавки...
- А зубы? - спросил Жбанков.
- Зубы можно оставить, - улыбнулась Белла и добавила: - Расскажите еще
что-нибудь.
- Это - в момент. Я расскажу, как один свадьбу в дерьме утопил... -
Девушки испуганно притихли. - Дружок мой на ассенизационном грузовике
работал. Выгребал это самое дело. И была у него подруга, шибко грамотная.
"Запах, - говорит, - от тебя нехороший". А он-то что может поделать? "Зато,
- говорит, - платят нормально". "Шел бы в такси", - она ему говорит. "А
какие там заработки? С воробьиный пуп?"... Год проходит. Нашла она себе
друга. Без запаха. А моему дружку говорит: "Все. Разлюбила. Кранты..." Он,
конечно, переживает. А у тех - свадьба. Наняли общественную столовую, пьют,
гуляют... Дело к ночи... Тут мой дружок разворачивается на своем говновозе,
пардон... Форточку открыл, шланг туда засунул и врубил насос... А у него в
цистерне тонны четыре этого самого добра... Гостям в аккурат по колено. Шум,
крики, вот тебе и "Горько!"... Милиция приехала... Общественную столовую
актировать пришлось. А дружок мой получил законный семерик... Такие дела...
Девушки сидели притихшие и несколько обескураженные. Я невыносимо
страдал от жары. Жбанков пребывал на вершине блаженства.
Мне все это стало надоедать. Алкоголь постепенно испарился. Я заметил,
что Эви поглядывает на меня.
Не то с испугом, не то с уважением. Жбанков что-то горячо шептал Белле
Константиновне.
- Давно в газете? - спрашиваю.
- Давно, - сказала Эви, - четыре месяца.
- Нравится?
- Да, очень нравится.
- А раньше?
- Что?
- Где ты до этого работала?
- Я не работала. Училась в школе.
У нее был детский рот и пушистая челка. Высказывалась она поспешно,
добросовестно, слегка задыхаясь. Говорила с шершавым эстонским акцентом.
Иногда чуть коверкала русские слова.
- Чего тебя в газету потянуло?
- А что?
- Много врать приходится.
- Нет. Я делаю корректуру. Сама еще не пишу. Писала статью, говорят -
нехорошо...
- О чем?
- О сексе.
- О чем?!
- О сексе. Это важная тема. Надо специальные журналы и книги. Люди все
равно делают секс, только много неправильное...
- А ты знаешь, как правильно?
- Да. Я ходила замуж.
- Где же твой муж?
- Утонул. Выпил коньяк и утонул. Он изучался в Тарту по химии.
- Прости, - говорю.
- Я читала много твои статьи. Очень много смешное. И очень часто
многоточки... Сплошные многоточки... Я бы хотела работать в Таллинне. Здесь
очень маленькая газета...
- Это еще впереди.
- Я знаю, что ты сказал про газету. Многие пишут не то самое, что есть.
Я так не люблю.
- А что ты любишь?
- Я люблю стихи, люблю битлз... Сказать, что еще?
- Скажи.
- Я немного люблю тебя.
Мне показалось, что я ослышался. Чересчур это было неожиданно. Вот уж
не думал, что меня так легко смутить...
- Ты очень красивый!
- В каком смысле?
- Ты - копия Омар Шариф.
- Кто такой Омар Шариф?
- О, Шариф! Это - прима!..
Жбанков неожиданно встал. Потянул на себя дверь. Неуклюже и
стремительно ринулся по цементной лестнице к воде. На секунду замер,
Взмахнул руками. Произвел звериный, неприличный вопль и рухнул...
Поднялся фонтан муаровых брызг. Со дна потревоженной реки всплыли
какие-то банки, коряги и мусор.
Секунды три его не было видно. Затем вынырнула черная непутевая голова
с безумными, как у месячного щенка, глазами. Жбанков, шатаясь, выбрался на
берег. Его худые чресла были скульптурно облеплены длинными армейскими
трусами.
Дважды обежав вокруг коттеджа с песней "Любо, братцы, любо!", Жбанков
уселся на полку и закурил.
- Ну как? - спросила Белла.
- Нормально, - ответил фотограф, гулко хлопнув себя резинкой по животу.
- А вы? - спросила Белла, обращаясь ко мне.
- Предпочитаю душ.
В соседнем помещении имелась душевая кабина. Я умылся и стал одеваться.
"Семнадцатилетняя провинциальная дурочка, - твердил я, - выпила три
рюмки коньяка и ошалела..." Я пошел в гостиную, налил себе джина с тоником.
Снаружи доносились крики и плеск воды. Скоро появилась Эви, раскрасневшаяся,
в мокром купальнике.
- Ты злой на меня?
- Нисколько.
- Я вижу... Дай я тебя поцелую...
Тут я снова растерялся. И это при моем жизненном опыте...
- Нехорошую игру ты затеяла, - говорю.
- Я тебя не обманываю.
- Но мы завтра уезжаем.
- Ты будешь снова приходить...
Я шагнул к ней. Попробуйте оставаться благоразумным, если рядом
семнадцатилетняя девчонка, которая только что вылезла из моря. Вернее, из
реки..
- Ну, что ты? Что ты? - спрашиваю.
- Так всегда целуется Джуди Гарланд, - сказала Эви. - И еще она делает
так...
Поразительно устроен человек! Или я один такой?! Знаешь, что вранье,
примитивное райкомовское вранье, и липа, да еще с голливудским налетом - все
знаешь И счастлив, как мальчишка...
У Эви были острые лопатки, а позвоночник из холодных морских
камешков... Она тихо вскрикивала и дрожала.. Хрупкая пестрая бабочка в
неплотно сжатом кулаке... Тут раздалось оглушительное: - Пардон!
В дверях маячил Жбанков. Я отпустил Эви. Он поставил на стол бутылку
водки. Очевидно, пустил в ход свой резерв.
- Уже первый час, - сказал я, - нас ждут в райкоме.
- Какой ты сознательный, - усмехнулся Жбанков.
Эви пошла одеваться. Белла Константиновна тоже переоделась. Теперь на
ней был строгий, отчетно-перевыборный костюмчик.
И тут я подумал: ох, если бы не этот райком, не эта взбесившаяся
корова!.. Жить бы тут и никаких ответственных заданий... Яхта, речка,
молодые барышни... Пусть лгут, кокетничают, изображают уцененных
голливудских звезд... Какое это счастье - женское притворство!.. Да, может,
я ради таких вещей на свет произошел!.. Мне тридцать четыре года, и ни
одного, ни единого беззаботного дня... Хотя бы день пожить без мыслей, без
забот и без тоски... Нет, собирайся в райком... Это где часы, портреты,
коридоры, бесконечная игра в серьезность...
- Люди! У меня открылось второе дыхание! - заявил Жбанков.
Я разлил водку. Себе - полный фужер. Эви коснулась моего рукава:
- Теперь не выпей... Потом...
- А, ладно!
- Тебя ждет Лийвак.
- Все будет хорошо.
- Что значит - будет? - рассердился Жбанков. - Все уже хорошо! У меня
открылось второе дыхание! Поехали!
Белла включила приемник. Низкий баритон выпевал что-то мучительно
актуальное:
"Истины нет в этом мире бушующем, Есть только миг. За него и держись...
Есть только свет между прошлым и будущим, именно он называется - жизнь!"
Мы пили снова и снова. Эви сидела на полу возле моего кресла. Жбанков
разглагольствовал, то и дело отлучаясь в уборную. Каждый раз он изысканно
вопрошал: "Могу ли я ознакомиться с планировкой?" Неизменно добавляя: "В
смысле - отлить..."
И вдруг я понял, что упустил момент, когда нужно было остановиться.
Появились обманчивая легкость и кураж. Возникло ощущение силы и
безнаказанности.
- В гробу я видел этот райком! Мишка, наливай!
Тут инициативу взяла Белла Константиновна:
- Мальчики, отделаемся, а потом... Я вызову машину.
И ушла звонить по телефону. Я сунул голову под кран. Эви вытащила
пудреницу и говорит:
- Не можно смотреть.
Через двадцать минут наше такси подъехало к зданию райкома. Жбанков всю
дорогу пел:
- Не хочу с тобою говорить, Не пори ты, Маня, ахинею... Лучше я уйду к
ребятам пить, эх, у ребят есть мысли поважнее...
Вероятно, таинственная Маня олицетворяла райком и партийные сферы...
Эви гладила мою руку и шептала с акцентом волнующие непристойности.
Белла Константиновна выглядела строго.
Она повела нас широкими райкомовскими коридорами. С ней то и дело
здоровались.
На первом этаже возвышался бронзовый Ленин. На втором - тоже бронзовый
Ленин, поменьше. На третьем - Карл Маркс с похоронным венком бороды.
- Интересно, кто на четвертом дежурит? - спросил, ухмыляясь, Жбанков.
Там снова оказался Ленин, но уже из гипса...
- Подождите минутку, - сказала Белла Константиновна.
Мы сели. Жбанков погрузился в глубокое кресло. Ноги его в изношенных
скороходовских ботинках достигали центра приемной залы. Эви несколько
умерила свой пыл. Уж чересчур ее призывы шли вразрез с материалами наглядной
агитации. Белла приоткрыла дверь:
- Заходите.
Лийвак говорил по телефону. Свободная рука его призывно и ободряюще
жестикулировала. Наконец он повесил трубку.
- Отдохнули?
- Лично я - да, - веско сказал Жбанков. - У меня открылось второе
дыхание...
- Вот и отлично. Поедете на ферму.
- Это еще зачем?! - воскликнул Жбанков. - Ах, да...
- Вот данные относительно Линды Пейпс... Трудовые показатели... Краткая
биография... Свидетельства о поощрениях... Где ваши командировочные? Штампы
поставите внизу... Теперь, если вечер свободный, можно куда-то пойти...
Драмтеатр, правда, на эстонском языке, Сад отдыха... В "Интуристе" бар до
часу ночи... Белла Константиновна, организуйте товарищам маленькую
экскурсию...
- Можно откровенно? - Жбанков поднял руку.
- Прошу вас, - кивнул Лийвак.
- Здесь же все свои.
- Ну, разумеется.
- Так уж я начистоту, по-флотски?
- Слушаю.
Жбанков шагнул вперед, конспиративно понизил голос:
- Вот бы на кир перевести!
- То есть? - не понял Лийвак.
- Вот бы, говорю, на кир перевести!
Лийвак растерянно поглядел на меня. Я потянул Жбанкова за рукав. Тот
шагнул в сторону и продолжал:
- В смысле - энное количество водяры заместо драмтеатра! Я, конечно,
дико извиняюсь...
Изумленный Лийвак повернулся к Белле. Белла Константиновна резко
отчеканила:
- Товарищ Жбанков и товарищ Довлатов обеспечены всем необходимым.
- Очень много вина, - простодушно добавила Эви.
- Что значит - много?! - возразил Жбанков. - Много - понятие
относительное.
- Белла Константиновна, позаботьтесь, - распорядился секретарь.
- Вот это - по-флотски, - обрадовался Жбанков, - это - по-нашему!
Я решил вмешаться.
- Все ясно, - говорю, - данные у меня. Товарищ Жбанков сделает
фотографии. Материал будет готов к десяти часам утра.
- Учтите, письмо должно быть личным...
Я кивнул.
- Но при этом его будет читать вся страна.
Я снова кивнул.
- Это должен быть рапорт...
Я кивнул в третий раз.
- Но рапорт самому близкому человеку...
Еще один кивок. Лийвак стоял рядом, я боялся обдать его винными парами.
Кажется, все-таки обдал...
- И не увлекайтесь, товарищи, - попросил он, - не увлекайтесь. Дело
очень серьезное. Так что в меру...
- Хотите, я вас с Довлатовым запечатлею? - неожиданно предложил
Жбанков. - Мужики вы оба колоритные...
- Если можно, в следующий раз, - нетерпеливо отозвался Лийвак, - мы же
завтра увидимся.
- Ладно, - согласился Жбанков, - тогда я вас запечатлею в более
приличной обстановке...
Лийвак промолчал...
...Внизу нас ждала машина с утренним шофером.
- На ферму заедем, и все, - сказала Белла.
- Далеко это? - спрашиваю.
- Минут десять, - ответил шофер, - тут все близко.
- Хорошо бы по дороге врезку сделать, - шепнул Жбанков, - горючее на
исходе. И затем, обращаясь к водителю: - Шеф, тормозни возле первого
гастронома. Да смотри не продай!
- Мне-то какое дело, - обиделся шофер, - я сам вчера того.
- Так, может, за компанию?
- Я на работе... У меня дома приготовлено...
- Ладно. Дело хозяйское. Емкость у тебя найдется?
- А как же?!
Машина остановилась возле сельмага. У прилавка толпился народ. Жбанков,
вытянув кулак с шестью рублями, энергично прокладывал себе дорогу.
- На самолет опаздываю, мужики... Такси, понимаешь, ждет... Ребенок
болен... Жена, сука, рожает...
Через минуту он выплыл с двумя бутылками кагора. Водитель протянул ему
мутный стакан.
- Ну, за все о'кей!
- Наливай, - говорю, - и мне. Чего уж там!
- А кто будет фотографировать? - спросила Эви.
- Мишка все сделает. Работник он хороший.
И действительно, работал Жбанков превосходно. Сколько бы ни выпил. Хотя
аппаратура у него была самая примитивная. Фотокорам раздали японские камеры,
стоимостью чуть ли не пять тысяч. Жбанкову японской камеры не досталось.
"Все равно пропьет", - заявил редактор. Жбанков фотографировал аппаратом
"Смена" за девять рублей. Носил его в кармане, футляр был потерян.
Проявитель использовал неделями. В нем плавали окурки, фотографии же
выходили четкие, непринужденные, по-газетному контрастные. Видно, было у
него какое-то особое дарование...
Наконец мы подъехали к зданию дирекции, увешанному бесчисленными
стендами. Над воротами алел транспарант: "Кость - ценное промышленное
сырье!" У крыльца толпилось несколько человек. Водитель что-то спросил
по-эстонски. Нам показали дорогу...
Коровник представлял собой довольно унылое низкое здание. Над входом
горела пыльная лампочка, освещая загаженные ступени.
Белла Константиновна, Жбанков и я вышли из машины. Водитель курил. Эви
дремала на заднем сиденье.
Неожиданно появился хромой человек с кожаной офицерской сумкой.
- Главный агроном Савкин, - назвался он, - проходите.
Мы вошли. За дощатыми перегородками топтались коровы. Позвякивали
колокольчики, раздавались тягостные вздохи и уютный шорох сена. Вялые
животные томно оглядывали нас.
... Есть что-то жалкое в корове, приниженное и отталкивающее. В ее
покорной безотказности, обжорстве и равнодушии. Хотя, казалось бы, и
габариты, и рога... Обыкновенная курица и та выглядит более независимо. А
эта - чемодан, набитый говядиной и отрубями... Впрочем, я их совсем не
знаю...
- Проходите, проходите...
Мы оказались в тесн
...Закладка в соц.сетях
