Жанр: Драма
Державин
... сверкали, он прикрыл правой рукой
половину Волги. - Двигаться к верховью, разоряя злодейские гнезда и чиня
всюду суд и расправу.
- Так, - сказал Бибиков и вдруг поднялся с места, - Самара, друг мой,
взята три дня тому назад, а комендант, с которым вы хотели соединиться,
повешен на городской площади. Идемте в мой кабинет, я вам покажу реляцию.
Ночью секретаря главнокомандующего разбудил звон колокольчика. Он был
приучен спать одетым и поэтому явился сейчас же.
Бибиков, нечесаный и неряшливый, сидел в кресле и играл гусиным пером.
На нем был халат, надетый на голое тело, и на ногах мягкие туфли.
Секретарь вошел и, как обычно, остановился сзади кресла. Бибиков, не
обращая на него внимания, продолжал играть пером, и сухие губы его неслышно
шевелились. По груде исписанных бумаг и наполовину пустому графину с
лимонной водой секретарь сейчас же понял, что главнокомандующий опять
мучается бессонницей и уже давно сидит у стола. Прождав несколько минут, он
вздохнул и переступил с ноги на ногу.
Главнокомандующий повернул голову и мутно, не узнавая, посмотрел на
секретаря. Взгляд был растерянный, нехороший, в одну точку.
- Ваше превосходительство! - испуганно крикнул секретарь и дотронулся
до его плеча.
- Ах, это ты, братец, - сказал Бибиков и вдруг улыбнулся. - Разбудил я
тебя. Садись-ка сюда поближе, тут такое дело, ордер один нужно будет
выписать. - Он встал с кресла и, ковыляя, прошелся по комнате. - Бессонница,
заснуть никак не могу. Чаятельно, с дороги.
Он поднес руку ко лбу.
- Лихорадит.
Секретарь смотрел на него в испуге. Начальник стоял перед ним желтый и
страшный. Через распахнутый халат лезли жесткие, черные волосы. Около губ
комочком накипала желтая ядовитая пена, и он слизывал ее языком.
- Ваше превосходительство, - осмелился секретарь, - может, Кравцова
позвать?
Кравцов был полковой доктор, которому Бибиков верил и услугами которого
пользовался уже около десяти лет.
- Лихорадит, заснуть никак не могу, - повторил Бибиков, - вот сижу и
думаю, - он улыбнулся, - ты наш манифест читал, нравится? - Секретарь
замялся. Он знал, что манифест очень плох, не далее как вчера ему самому по
поручению Бибикова пришлось наспех писать объяснительную записку, которую
надлежало приложить к каждой рассылаемой грамоте. Однако автора манифеста он
не знал и считал им, как и весь штаб, самого Бибикова.
- Не нравится? - спросил Бибиков, не расслышав сбивчивый и робкий
ответ. - И мне не нравится. А ты вот с этой штукой знаком? - он подошел к
столу и с неожиданной ловкостью двумя пальцами поднял широкий желтый лист
пергамента, исписанный со всех сторон кривыми, валящимися набок буквами.
"С_а_м_о_д_е_р_ж_а_в_н_о_г_о и_м_п_е_р_а_т_о_р_а П_е_т_р_а
Ф_е_д_о_р_о_в_и_ч_а в_с_е_р_о_с_с_и_й_с_к_о_г_о и п_р_о_ч_е_е и п_р_о_ч_е_е
и п_р_о_ч_е_е", - прочел секретарь и ошалело взглянул на Бибикова.
Главнокомандующий уединился в кабинете для того, чтобы ночью читать
подметный пугачевский указ, доставленный перебежчиком в воинскую канцелярию.
Бибиков спокойно встретил его взгляд и улыбнулся.
- А ну, читай вслух, - сказал он.
Секретарь смятенно молчал. Читать воровской указ он не осмеливался.
Главнокомандующий был явно на грани помешательства. Бибиков снова подошел к
креслу и сел в выжидательной позе.
- Ну, что же? - сказал он ясным спокойным голосом. - Читай, что ли.
Торопясь и глотая концы слов, секретарь читал страшный пугачевский
указ.
Бибиков слушал его и качал головой.
- Плохой ты чтец сегодня, братец, - сказал он наконец с
неудовольствием, - разве так царские манифесты чтут! Слушай! - и, не глядя
на перепуганного секретаря, он продекламировал громко и выразительно, ясно
отчеканивая каждую букву воровского манифеста.
"Когда вы исполните мое именное повеление, за то будете жалованы
крестом, бородою, рекою и землею, травами и морями, денежным жалованьем и
хлебным провиантом и свинцом и порохом и вечной вольностью".
Секретарь смотрел на своего начальника бледный и перепуганный до
смерти. Эта ночная беседа абсолютно не укладывалась в его уме. Совершенно
ясно, что начальник сошел с ума. Это был или бред, или государственная
измена. Секретарь стал думать. Собственно говоря, следовало сейчас же, не
колеблясь и не допуская минуты промедления...
- Ваше превосходительство, - осмелился он наконец, - может, Кравцова...
- и опять Бибиков не услышал его слова. Он еще глубже ушел в кресло и
заговорил совершенно спокойным ровным голосом.
- Вот как указы пишутся: "свинцом, порохом и вечной вольностью". Как,
по-твоему, кому они поверят - нам или Пугачеву? За вечную вольность пойдут
или за присягу? А? Не знаешь? - он помотал головой. - Ну и я не знаю.
Он закрыл глаза и задумался. Секретарь сидел как на иголках, не смея
сказать ни слова: его большие птичьи глаза сделались пустыми от испуга.
- Вот я, - заговорил Бибиков, - вот я проездом в Казань в одну избу
зашел, пока лошадей перепрягали, - а там за столом один знакомый помещик сидит
и с блюдечка чай кушает, в Петербурге мы с ним встречались. Я так и
обомлел. Вы, спрашиваю, сударь, имярек, что здесь делаете? А он этак криво
улыбнулся и говорит: как слухи прошли, что Пугачев здесь проходит, то мы и
размыслили в чужую деревню укрыться, ибо, чаятельно, мы здесь меньше
опасности подвергаемся, чем дома. Так как наши люди могли быть первыми
нашими злодеями и врагами, а здешним мы - сторона, ничем мы им еще не
нагрубили. Сидит и чай кушает. Здорово? - Он усмехнулся. - Так за кого же
подлый народ пойдет? За императрицу или за Пугачева, как ты думаешь?
Секретарь молчал. Бибиков встал и провел рукой по воспаленному лицу.
- Впрочем, - сказал он совершенно ровным голосом, - непобедимое
воинство ее величества своей упорностью и храбростью во всем свете довольную
известность стяжало. Все измышления маловеров и недоброхотов не только
презрению подлежат, но и в государственном порядке преследоваться будут.
Войска знают свою присягу. Да и мы, сударь, долг свой помним. Как видно из
реляций, наши верные войска повсеместно злодею великий урон наносят. Берите
перо, сударь, и пишите. - Он запахнулся в халат и прошелся по комнате -
строгий, чинный и подобравшийся. - Пишите, - сказал он.
"Лейб-гвардии подпоручику Державину по секрету.
По известиям, дошедшим сюда, слышно, что жители города Самары при
приближении злодейской сволочи со звоном и крестами выходили навстречу и, по
занятии города теми злодеями, пели благодарный молебен".
Секретарь писал, бледный и трепещущий. Он еще не знал этих страшных
подробностей.
"Когда город Самара от командированных войск паки занята будет и злодеи
выгнаны, найти того города жителей, которые были первыми начальниками и
уговорителями народа, навстречу злодеям со крестом и со звоном и через кого
отправлен был благодарный молебен".
Секретарь едва поспевал за главнокомандующим.
"Некоторых для страха жестоко наказать плетьми, при собрании народа,
приговаривая, что они против злодеев, - тут голос главнокомандующего слегка
дрогнул, - должны пребывать в твердости и живота своего как верные подданные
щадить не долженствуют".
Бибиков кончил диктовать в два часа ночи. Отпуская секретаря, он сказал
ему бодрым и милостивым голосом:
- Все сие только для пущего страха и порядка делается. Наши гарнизоны
успешно все приступы противника отбили и, чаятельно, в ближайшие дни великие
чудеса миру покажут. Идите, сударь мой, и помните, что екатерининские орлы,
- он поднял вверх палец, - рвутся в бой с врагом и уничтожают его
повсеместно, где встречают.
После ухода секретаря Бибиков еще долго сидел в кресле, вздыхал,
ворочался с места на место и дописывал письмо жене.
"Гарнизоны, - писал Бибиков, - никуда носа показать не смеют. Сидят по
местам, как сурки, и только что рапорты страшные посылают..."
На другой день Державин опять увидел главнокомандующего.
Изящный, молодцеватый, он стоял около колонны и, прижимая руки к груди,
в чем-то убеждал высокого статного монаха, который стоял рядом. Бибиков был,
видимо, очень в духе: он шутил, тонко улыбался, поводил плечами и, наклонясь
всем корпусом к неподвижному монаху, жестикулировал маленькой белой ручкой с
перламутровыми ногтями.
Монах слушал его, молчаливый и недоброжелательный.
Черное лицо его было нахмурено, быстрые маленькие глазки сердито
сверкали из-под насупленных бровей.
В зале было много офицеров, и поэтому Державин тут же, на ходу, узналX
Матушка! Матушка!
Он ей ничего не сказал о смысле и назначении поездки, и, глотая слезы,
она стала собирать его в дорогу. Впрочем, сборы оказались очень недолгими.
Мальчик ничего не хотел брать с собой. От теплой рубахи и английского
камзола со стеклянными пуговицами он отказался наотрез, и она уже не смела
предложить ему домашний погребец. Большой отцовский сундук, доверху набитый
бельем, провизией и дорожной посудой, пришлось оставить из-за того, что
мальчик уезжал один, без слуг и товарищей. В последний момент она попыталась
еще всучить ему медвежью шубу с зеленым верхом из тонкого сукна, но он
только подержал ее в руке и положил обратно, надев нагольный трехрублевый
тулуп.
Провизию на двое суток, одну перемену белья и большой охотничий нож, -
вот и все, что ему нужно!
Перед отъездом он зашел в кабинет и возвратился оттуда с большим белым
свертком под мышкой, по его величине и форме Фекла Андреевна поняла сразу,
что это пистолеты. Мальчик отправлялся в погоню за Пугачевым. Обратно он уже
не вернется или вернется калекой. Она шла за ним, маленькая и сгорбленная,
не чувствуя, как по ее лицу ползут слезы. Ей все казалось, что она
сдерживается и не плачет.
Оседланный вороной стоял, раздувая ноздри и поматывая головой. Мальчик
вскочил на него, попробовал подпруги и что-то затянул около конской морды.
И вот наступает минута прощания.
Все еще стараясь не плакать, мать поднялась на цыпочки, протянула вверх
руки и крепко обняла сына за талию. Мальчик гладил ее по волосам и щеке,
осторожно прижимая к себе, а вороной, чувствуя непонятную тяжесть двух тел,
фыркал и бил копытом.
Потом, уже не таясь, мальчик засунул пистолеты за пояс, поправил
уздечку и вдруг робко и неумело поцеловал мать в самые губы. Тогда колени ее
подломились, она прижалась лицом к холодному нагольному тулупу и вдруг вся
затряслась от открытого бабьего плача.
Державин показал на нее глазами конюху и дал шпоры коню.
Улиц Казани он не видел. Они неслись перед ним в тумане, как будто
наматываясь на огромную катушку. Однако у последней заставы какой-то человек
спросил бумаги и, посмотрев на черных орлов подорожной, почтительно кивнул
головой и отошел в сторону.
Державин выехал за город. Плохо привязанный сверток с провизией мотался
сзади и бил по спине.
Он отвязал его, взвесил на ладони и вдруг с размаху бросил в сугроб.
x x x
26-я, 27-я, 29-я верста.
Снег кипел под копытами его коня. Недавно здесь прошли снежные заносы,
и ехать было трудно.
Иногда приходилось слезать с коня и пробираться по полю, проваливаясь в
сугроб по колено. Сухой вереск звенел под ветром и как стекло ломался под
его ногами.
На 29-й версте он оглянулся кругом.
Тишина, ни жилья, ни повозки, ни человека. Сверху белое небо, снизу
белый снег, и где кончается снег, где начинается небо - не разберешь в этой
пустыне. Хорошо, что тихо. Беда, если начнет мутить метель.
В его сумке три пакета. Один распечатанный, в нем большой лист бумаги,
разграфленный по всем направлениям и наполненный буквами, слогами, словами и
частями слов - ключ к шифрованным депешам. Два другие, секретные,
запечатанные черным сургучом, и вскрыть их он может, только отъехав на 30
верст от города. Почему на 30-й, а не на пятнадцатой, не на десятой? Почему
не в самом городе? О, он знает почему: Бибиков боялся, что он испугается,
станет отказываться от поездки, просить о пощаде и, может быть, плакать.
Бедная матушка! Он ей не сказал ни слова, но она сейчас же поняла, на
что он едет. Что и говорить: материнское сердце - вещун, но и сам-то он был
хорош. Вбежал бледный, с растрепанными волосами, с перекошенным лицом, тут,
конечно, невесть что подумаешь! Впрочем, что ни думай - все будет правда.
Теперь ему понятно все. Его послали лазутчиком в тыл Пугачева. Недаром дали
шифр для переписки, иначе разве ему доверили бы, ведь шифр - это
государственная тайна. Сама императрица переписывается с Бибиковым на таком
шифре...
...Там, дома, осталась тетрадь со стихами, он было взял ее с собой, но
в последнюю минуту раздумал и оставил на столе. Мать подумает, что он забыл.
Она же знает - он всегда брал эту тетрадку с собой, куда бы ни ехал. Пять
лет тому назад, когда была чума и его задержали в карантине около заставы,
он, чтобы не оставаться с вещами, тут же сжег все бумаги, кроме этой
тетради, которую украдкой спрятал за камзол. С этих пор он с ней не
расставался.
В тетради были стихи, нежные и певучие.
Он писал их ночью, запираясь на ключ и пробуя на слух каждую строку.
Его стихи должны были петься, поэтому он и называл их песнями.
Не все стихи были одинаково хороши. И раньше и позже он писал куда
лучше, но вот одна из песен запомнилась ему особенно.
Девушка, потерявшая возлюбленного, оплакивает свою разлуку. Она ищет
его по всей земле в шумящем ветре, среди знойной степи, среди буйного моря.
Она ищет его, пролетая мыслью по всей вселенной, и не может найти.
Дальше шли строфы о пустынной тьме, распаленной груди и слезном веке.
Первый куплет этой песни запомнился особенно хорошо. Он когда-то даже
пробовал положить его на голос.
Я, лишившись судьбой любезного,
С ним утех, весельев, радости,
Среди века бесполезного
Я не рада моей младости.
Пролетай ты, время быстрое,
Быстротой сто крат скорейшею,
Помрачись ты, небо чистое,
Темнотой в глазах густейшею.
Это он писал о себе.
Покинутая девушка так и не нашла его, впрочем, кажется, она и не
искала.
На память о ней осталось вот это стихотворение в старой тетради,
которую он всегда брал с собой, но которую сейчас взять не рискнул.
Стоп! Тридцатая верста!
Ветер дул ему в лицо, и вереск под ветром звенел, как стеклянный.
Жизнь или смерть?
Он сломал печать на пакете.
Глава вторая
ТРИДЦАТАЯ ВЕРСТА
"Получа сие имеете вы ехать в Синбирск и ежели двадцать вторая легкая
полевая команда не выступила, то господину полковнику Гриневу вручить мой
ордер, при сем вам данный".
Ордер находился здесь же, в этом конверте. Державин мельком взглянул на
него и продолжал читать дальше:
"Буде же оный полковник с командою выступил и пошел к Самаре, т. к. я
посланным ордером предписал, то, нагнав его, тот мой ордер вручить ему же и
с ним вместе при той команде соединиться с двадцать четвертою легкою полевой
командой, марширующей в Самару, о которой, уповаю, что выгнания злодейской
шайки в Самару выступившей и прибыла".
Ага, значит, Бибиков сделал нужное распоряжение о переброске войск в
Самару.
Отлично!
Дальше, дальше!
Фразы шли гладкие, складные и невразумительные. Они скользили мимо
ушей, и он читал их, плохо проникая в их смысл:
"Посланным от меня ордером велено и находящейся в Сызрани трехсотной
Бахмутской команде и с сими же двумя легкими полевыми командами соединиться,
если они лошадей своих получили, и там по выгнании злодеев взять пост в
Самаре".
Гусары, лошади, ордера, соединение двух воинских команд - все это пока
очень мало относится к нему. Но дальше...
Дальше шли строки, относящиеся к его миссии:
"Поручается вам делать ваше примечание, как на легкие обе полевые
команды, так и на гусар".
Державин читал со вниманием, не пропуская ни одного слова:
"В каком они состоянии находятся? И во всем ли исправны? И какие
недостатки? Каковых имеют офицеров и в каком состоянии строевые лошади?"
Он остановился, зажимая рукой прочитанные строки. Голова его слегка
кружилась. Так вот, значит, в чем заключается его миссия! Состояние войск,
количество лошадей, качество и дух офицеров.
Он даже захихикал: войска без боя переходили на сторону Пугачева,
фамилии офицеров, предавшихся самозванцу, составляли длинный список на
четырех листах, и каждый день в секретной канцелярии приписывали еще по
новой странице. Бибиков не доверял ни войскам, ни офицерам, ни даже полковым
лошадям и требовал от Державина неусыпного надзора за ними. Отныне его
единственная профессия - быть недоверчивым и подозрительным.
Как, бишь, называют таких людей в армии? Он задумался, не желая давать
название, которое уже вертелось у него на языке. Соглядатай, лазутчик...
шпион. Ладно, он готов взять любое из этих названий, не дрогнув. Его не
так-то легко вогнать в краску! Прежде всего он солдат. А для солдата на
войне всякое звание почетно.
Шпион?
Если надо, он будет шпионом.
Бумага кончалась двумя незначащими строками о полевых командах,
нахождение которых он должен был определить... Он пропустил это место и
обратил внимание только на последнюю строку, собственноручно вписанную
Бибиковым:
"По исполнении сего возвратиться ко мне в Казань". Внизу листа
кудрявилась замысловатая вихрастая подпись с закруглениями и росчерком:
"Александр Бибиков".
Он аккуратно сложил ордер вчетверо и сунул его в сумку.
Свежий ветер ворошил его волосы. Поле было по-прежнему пустынным, и
снег казался синим от быстро приближающейся ночи. Теперь цвет неба был резко
отличен от цвета окружающей его пустыни: грязно-серое и мутное, оно низко
висело над самой его головой и, казалось, так было до краев наполнено
влагой, что его хотелось, как губку, выжать рукой. "Тяжелое небо", - подумал
он, поддаваясь своей обычной привычке познавать каждую вещь путем сравнения.
Далеко на линии горизонта лениво передвигалось несколько светящихся
желтых пятен. Он вгляделся в них, прищурив глаза. Костры или жило? Костры.
Для жила они слишком велики и беспорядочны. Кто-то сидит и греется над
огнем: трещат сучья, идут синие клубы дыма, сыплются розовые искры, воркует
похлебка.
Уж не отряд ли пугачевцев? Нет, огней слишком мало, вокруг каждого вряд
ли поместится больше пяти человек. Бунтовщики не ходят такими небольшими
кучками. И, кроме того, им неоткуда тут и взяться.
Он распечатал второй пакет.
На этот раз ордер был ясен и точен. От Державина требовалось
производство подробнейшего сыска и следствия. Сейчас же после приезда, - настаивал
главнокомандующий, - отыскать виновных, заковать их в цепи,
некоторых, наиболее важных, отослать для следствия в тайную канцелярию,
других вывести в оковах на площадь и пересечь.
Этот пункт оговаривался еще раз особо. Сечь преступников надлежало
публично, перед скопищем народа, растолковывая им их обязанности и долг
присяги. Кроме того, надо было узнать, кто трезвонил при въезде пугачевцев в
город и через кого был отправлен благодарственный молебен.
Бибиков сомневался не только в армии, офицерах, но даже и в церкви.
Все столпы и устои, поддерживающие государство, колебались и брались
под сомнение.
Государство распадалось, охваченное антоновым огнем измены и мятежа.
В хорошую эпоху он живет!
Ну что же, отлично! Он не из боязливых.
Если от него потребуют, он снимет сан со всех попов и закует в цепи
самого архиерея. Он будет производить точнейшие следствия, не спать ночами,
расшифровывая каждый намек и оговорку, а если и этого будет мало, - он
кликнет заплечных мастеров, и секретные писцы затупят свои перья, исписывая
стопы бумаг.
И порки он станет производить сам, совсем так, как предписывает ему
ордер: будет ходить перед толпой, размеряя силу и количество ударов, и
поучать непослушных. Может быть, после этого ему придется прибегнуть к
виселице и топору, колесу и глаголю. Он и этим не погнушается. Ритуал
смертных казней сейчас проработан до мельчайших подробностей, и он не
забудет ничего: ни толстой зажженной свечи в руках смертников, ни белых
рубах на них, ни гробов, сложенных сзади эшафота. На войне как на войне, -
сказал ему как-то Бибиков. А он - солдат и знает, что на войне употребляется
все - от ножа до пушечных ядер.
Уже стало совсем темно, а он все еще сидел на коне среди снежной степи,
сжимая в руках пакет. В темноте огни на линии горизонта стали огромными, как
глаза чудовища. Теперь они стояли совершенно неподвижно: круглые, белые и
лишенные ореола. Глядя на них, он вдруг догадался, что это не костры, а окна
умета.
Стало быть, до ночлега остается ехать не больше часа.
Он спрятал пакет в сумку и тронул поводья.
И вот тут на него снова налетел ветер, ударил по лицу, дернул шляпу и
засвистел в ушах.
30 декабря он прибыл в Симбирск.
Было уже очень поздно.
На главных улицах зажгли фонари, на заставах опускали шлагбаумы. Два
часовых остановили его и долго рассматривали бумаги под желтым огнем фонаря.
На запятках кареты - он ехал теперь в карете - болталась тощая и неуклюжая
фигура слуги - Никиты Петрова. Рот у слуги был полуоткрыт, усталые голубые
глаза тупо и безучастно смотрели в пространство.
Часовые копались долго.
Очевидно, им были даны строгие инструкции. Ни черные орлы внизу бумаги,
ни подпись главнокомандующего не могли их убедить с первого раза. Откуда-то
из палатки вынесли еще ордер, и старший, взяв в руки обе бумаги, стал их
сличать перед фонарем.
- Скоро вы, что ли? - крикнул Державин, потеряв всякое терпение.
- Скоро, - ответил часовой, не отрывая головы от грамоты, - такие дела
скоро не делаются, ваше благородие: намеднись у нас вора с такой же бумагой
задержали.
И он опять продолжал колдовать под фонарем.
Наконец перекладина шлагбаума поползла вверх, и карета загремела по
пустым и гулким улицам города.
Мостовая в Симбирске была ужасная - много хуже, чем в Казани, - и
карета то и дело ныряла в ухабы и кренилась в сторону.
Неподвижная и унылая фигура слуги деревянно раскачивалась на запятках.
Чтобы выяснить положение, Державин велел везти себя прямо к воеводе.
Воевода, сухой и раздражительный старик лет шестидесяти, в огромном
старомодном камзоле со стеклянными пуговицами, сообщил ему, что полк
подполковника Гринева два часа как отбыл из города и теперь движется по
самарской дороге. Очень, очень жаль, что он опоздал на какие-нибудь полтора
часа. По его расчетам, полк должен быть сейчас на десятой или одиннадцатой
версте. Впрочем, если он очень торопится...
Воевода был стар, тощ, подвижен и походил на боевого петуха, которого
Державин как-то видел у Максимова. Чтобы такой петух не прибавил в весе и не
потерял цену, ему не дают долго сидеть на одном месте и кормят впроголодь
каким-то особым зерном.
- А какая у него воинская сила? - спросил Державин, рассматривая
суматошную фигуру воеводы, и вдруг сам поразился своему голосу: таким он был
мутным и хриплым.
Воевода глянул на него с опаской.
- О том, сударь мой, я не наведан, - сказал он ласково и склонил голову
набок. - Сие дело - в нынешнее время не воеводского разумения. У господина
Гринева, чаятельно, есть на то особый указ от его высокопревосходительства,
- он говорил все ласковее и ласковее. - А как от одной же высокой персоны
посланы, то не вы у меня, а я у вас о том спрашивать должен.
И, нахохлившись, прошелся по комнате, еще более подобравшийся,
настороженный и молодцеватый.
- А бахмутовская команда? - снова спросил Державин, сердясь на самого
себя за эти бесцельные и ненужные расспросы. - Лошади под нее уже
доставлены?
- И сего знать не могу, - сказал старик и засунул руки в карманы. - О
том, чаятельно, вам сам господин Гринев доложить может. Я же в дела обороны
и вовсе не мешаюсь.
После этого следовало немедленно откланяться, повернуться и уйти.
Никакими клещами не мог бы Державин извлечь из этого старика ненужные
для него подробности о воинском снаряжении команды, но он неожиданно сделал
то, чего за минуту до этого сам не ожидал от себя: поглядел на старика
пустыми, воспаленными глазами, провел рукой по волосам и тяжело опустился в
кресло.
И сейчас же голубая, нарядная комната, с мягкой пузатой мебелью,
блистающими лаком портретами императрицы, черными силуэтами в палисандровых
рамках - накренилась, закачалась и поплыла перед его глазами.
Густая, блаженная, как сон, истома охватила все его большое тело.
Никуда не ездить, ничего не делать, ничем не интересоваться, ни о чем
не спрашивать!
Снять с себя тяжелый, несгибаемый от пота мундир, бросить на кресло
сумку с ордерами и остаться здесь, у воеводы, в его голубых покоях!
Какая славная привольная жизнь текла бы тогда среди этих палисандровых
рамок, мягких кушеток и старинной мебели. Он бы спал на диване до
одиннадцати часов утра, перед сном слегка музицировал на флейте и занимался
с воеводиной дочкой уроками немецкого языка. Он писал бы по утрам стихи и
перевел бы на русский язык все военные оды Фридриха Великого. Он бы...
Его глаза еще заволакивались туманом и теплая розовая мгла под веками
мерцала, застилая воинственную фигуру воеводы, а он уже стоял на ногах и
твердой рукой застегивал сумку с ордерами.
- Должен извиниться за беспокойство, - сказал он металлическим голосом,
- о моем приезде и сем ордере прошу, ваше высокопревосходительств
...Закладка в соц.сетях
