Жанр: Драма
Клоака
...ториуса.
И это еще не все. Для пациентов доктора имела большое значение их прошлая
жизнь, их
вовлеченность в обычаи так называемого высшего нью-йоркского света. Сарториус
использовал и
эти привычки в терапевтических целях. В приюте для стариков устраивались обеды,
приемы и
танцы... Надо отдать должное Сарториусу - он никогда не замыкался в рамках
какого-то одного
лечебного подхода. Он постоянно вносил в лечение коррективы и относился к своим
идеям столь же
критично и беспристрастно, как и к идеям других. Он выискивал отклонения,
которые можно было
найти в мозгу и телах пациентов, считая, что тайну жизни легче познать на
больных организмах.
Норма притупляет остроту научного видения. В норме и здоровье природа выступает
как
непревзойденный мастер, который не собирается раскрывать секреты своего
мастерства... Другое
дело - патология... Когда она случается, то выставляет себя напоказ немедленно,
как образец
неразумного решения той или иной проблемы; патология - это гротеск, который
позволяет угадать
за собой норму. Сарториус постоянно обследовал людей, сделавших уродство
источником своего
существования. Он исправно посещал музеи, где несчастные калеки за деньги
показывали публике
свое невообразимое уродство. Карлики, акромегалы, лилипуты, русалки с хвостами и
сросшимися
ногами, люди с волчьей пастью... Гермафродиты - несчастные создания, которые
сами не знали, к
какому полу принадлежат. Сарториус брал у них кровь и тщательно анализировал ее.
Только общаясь
с Сарториусом, я понял, что такое чисто научный характер - этот человек
буквально излучал такой
характер во всей его первозданности. Его натура породила личность, не
подверженную потрясениям,
личность, которую невозможно шокировать. Такой человек не имеет святых идеалов,
у него нет
непогрешимых истин и идолов. Он не поклоняется какой-то раз и навсегда избранной
идее, которую
ему придется при случае защищать, возможно, даже ценой своей жизни. Подобного
можно ожидать,
например, от такого человека, как преподобный доктор Гримшоу, но не от такого,
как Сарториус.
Итак, точно с такой же регулярностью, с какой стариков вывозили в омнибусе
на улицы города,
для них устраивались балы. Тогда все мы поднимались на верхний этаж, включали
волшебное
зеленоватое освещение и соответствующим образом обставляли оранжерею, превращая
ее в
танцевальный зал. Оркестрион с вращающимися стальными дисками играл
замечательные мелодии
вальсов и полек, а члены стариковского братства бессмертных танцевали с
женщинами, которые
ухаживали за ними. При этом старики были одеты по моде, затянуты во фраки и
смокинги. Самым
излюбленным музыкальным номером бального действа являлся медленный вальс.
Старики, шаркая
ногами, медленно кружились по залу, ведомые своими кипридами. Среди этих
фантомов был и мой
отец, который, как кукла, медленно и бездумно перебирал ногами в такт музыке.
При виде
танцующего Огастаса я готов был простить ему все его коварство по отношению к
семье, все его
преступления. Он просто отказался с достоинством принять смерть, как и остальные
из этой
компании. За это был превращен в макет старика, внутрь которого можно было при
желании
заглянуть. Огастас Пембертон - холодное воплощение пошлого и тупого эгоизма, не
терпевший,
когда не исполняются его прихоти, будь они даже отражением нереальной мании
величия, и
добивавшийся любой ценой их исполнения... Вот он - танцор с бессмысленным,
ничего и никого не
узнающим взглядом, исполняющий ритуал религии, которой еще только предстояло
возникнуть.
Это был триумф Сарториуса - то, чего ему удалось достигнуть в его работе со
стариками. Хотя
он скрупулезно выполнял все пункты соглашения, заключенного с ними, старики не
волновали его ни
как пациенты, ни как люди. Они совершенно не занимали его в этом отношении.
Сарториуса они
интересовали только как объекты научных изысканий. Он уделял им лишь внимание
ученого. И этим
его интерес полностью исчерпывался! Это было непостижимо. Он по кусочкам, шаг за
шагом,
воссоздавал заново их жизнь. Сарториус пестовал их, как беспомощных безмозглых
младенцев, он
вывозил их на прогулки, учил их танцевать. Обучал правилам хорошего тона,
собирая их вместе и
устраивая для них светское общение с танцами. Одновременно он не переставал
потчевать их
лекарствами - мягчительными средствами, порошками и вытяжками, взятыми у
детишек. Эти
вытяжки впрыскивались под кожу старикам, тем самым молодость как бы перетекала
из детей в
стариков, продлевая последним жизнь в процессе жутковатого материального
метемпсихоза.
Глава двадцать третья
Естественно, в своем повествовании я спрессовываю все, что рассказывал
Мартин на протяжении
нескольких дней. Во всяком случае, в моей памяти его рассказ растянулся на
несколько дней. Обычно
мы с Донном приходили к нему во второй половине дня и усаживались около его
кресла. Мартин
всегда бывал рад нашему приходу - это была благодарность выздоравливающего
тяжелого
больного. Иногда он подолгу молчал, сидя с закрытыми глазами, оживляясь только
после вопроса, не
спит ли он. Но это был не сон. Мартин напряженно размышлял во время таких пауз.
Наши посещения
вызывали неподдельное беспокойство у Сары Пембертон. Она считала, что не слишком
умно
заставлять Мартина снова переживать виденное у доктора Сарториуса в таких
подробностях. Сара
просила нас не перегружать мальчика тяжелыми воспоминаниями или, во всяком
случае, не слишком
долго засиживаться рядом с ним... Это было решение в ее духе... Она вообще
предпочитала хоронить
свои проблемы в душе, пока от них не распухал мозг. Донн терпеливо объяснял
миссис Пембертон,
что об этом деле надо выяснить как можно больше мельчайших подробностей, я
говорил ей о
благотворном влиянии, которое окажет на Мартина возможность снова пережить все,
что с ним
произошло, что Мартин сам очень охотно рассказывает обо всем, что ему довелось
увидеть у
Сарториуса, что наши посещения не принесут ему никакого вреда, только пользу...
и польза будет и
для него, и для всех нас. Вся история должна быть рассказана, чтобы превратиться
в предмет, с
которым можно производить какие-то действия и использовать в своих, то есть
наших целях.
Настал день, когда Донн рискнул задать главный вопрос: когда и почему
Сарториус решил
положить конец джентльменскому соглашению с Мартином.
- Не знаю, смогу ли ответить на этот вопрос, - сказал Мартин. - Там была
женщина, которая
приносила мне еду, когда я ел один у себя в комнате. Она же доставляла мне все
необходимое,
убирала и выполняла работу горничной. Она никогда ничего не говорила - вообще
женщины в этом
доме были бессловесны, - но вела себя очень дружелюбно: улыбалась и отвечала на
вопросы
приветливыми кивками головы. Выглядела она довольно странно. У нее были редкие
жидкие волосы,
которые она прятала под медсестринской шапочкой. Одета она была так же, как и
остальные няни и
медицинские сестры, - в серый халат. Однажды я спросил, как ее зовут.
Поинтересовался также,
насколько многочислен штат обслуживающего персонала. Я проявил любопытство по
отношению ко
всем, кто был занят делом в лечебнице доктора Сарториуса. Она ничего мне не
отвечала - только
улыбалась и отрицательно качала головой. В строении ее лица имелись какие-то
отклонения. Оно
было широкое и плоское, но скула с одной стороны выступала намного сильнее, чем
с другой - лицо
казалось распухшим в правую сторону. Левое ухо, казалось, было несколько меньше,
чем ему
следовало быть. Я задал ей еще несколько вопросов, на которые она отвечала
застенчивыми
улыбками и короткими кивками головы, явно выказывая нетерпение. - ей хотелось
поскорее уйти.
Тут я понял, что женщина - глухонемая. Кроме того, мне стало ясно, что весь
персонал состоит из
немых и глухих. Видимо, Сарториус набирал его в специальном заведении -
интернате для
глухонемых. Выходило, что единственным человеком, с которым мог общаться доктор
Сарториус в
своей лечебнице, был я. Если, конечно, не считать самого доктора. Я почувствовал
некоторую
подавленность, когда осознал этот прискорбный факт... Мне показалось, что я могу
дать Сарториусу
полезный совет.
Как-то раз он спросил меня, не соглашусь ли я еще на одну процедуру. До
этого он, тоже с моего
разрешения, отсосал из моих вен немного крови. Он предупредил меня, что на этот
раз процедура
будет слегка болезненной, более дискомфортной, чем запись электрических
колебаний мозга...
Поэтому манипуляцию придется выполнить под обезболиванием. Процедура должна была
заключаться во взятии из бедренной кости кусочка моего костного мозга. Я
ответил, что мне надо
подумать. Это был не тот ответ, которого он ждал... Во всяком случае, это был
ответ человека,
чуждого духу науки. Сарториус понял это раньше, чем я. Возможно, с моих глаз
начала спадать
пелена очарования, которое сумел внушить мне доктор Сарториус, но той же ночью
мне начал
сниться страшный сон - я снова явственно увидел в гробу моего отца маленького
мальчика с темнокоричневой
кожей, покрытой морщинами... Я видел все это во сне, но часто,
просыпаясь, не забывал
сон, он плавно переходил в явь, я снова засыпал и снова просыпался, я думал и во
сне и наяву, в чем
заключалась основа того лечения, с помощью которого доктор Сарториус пытался
избавить от
смерти нескольких богатых стариков.
Не могу сказать, каким образом ко мне пришло понимание - это было не совсем
понимание,
скорее подсознательное знание, шестое чувство, которое не поддается разумному
объяснению. Я
забыл, как именно меня осенило. Забыл, как будто мне самому вырезали кусочек
мозга, который
отвечал за запоминание этого факта. Но само воздействие было колоссальным - это
я помню; когда
я понял, что я, наконец, осознал то, что давно и так знаю, я был ошеломлен и
подавлен
одновременно. Я заболел... Меня тошнило и выворачивало наизнанку... Я буквально
ощутил во рту
привкус рвоты... Меня тошнило от моей аморальности, я недоумевал, неужели я мог
так быстро
морально деградировать? Не могу сейчас вспомнить, от чего именно я решил бежать.
То ли от
Сарториуса, то ли от самого себя. Я ощутил нехватку воздуха, почувствовал, что
я, как тот маленький
сморщенный мальчик, лежу в глубокой могиле. Я был погребен. В помещении без
окон, освещенном
мертвенным светом газовых ламп, заставленном какими-то гудящими и жужжащими
машинами,
пропитанном сыростью до такой степени, что мне казалось, будто я нахожусь на
морском дне или
под колпаком, погруженным на дно зацветшего водоема. Возможно, Сарториус обратил
внимание на
смятенное состояние моей души и, почувствовав некоторое разочарование, потерял
ко мне всякий
интерес. Он больше не обращался ко мне с просьбой об изъятии костного мозга,
практически
перестал приглашать в лабораторию участвовать в опытах. Я был предоставлен
самому себе... Для
доктора Сарториуса я перестал существовать, исчезнув из его сознания.
Так бы продолжалось и дальше, но инициативу проявил, как мне кажется, Юстас
Симмонс.
Однажды он вошел ко мне с той женщиной, которой я задавал вопросы, и уселся
напротив меня. К
тому времени я завтракал, обедал и ужинал у себя, меня перестали приглашать есть
вместе со всем
обществом. Большую часть своего времени я проводил в уединении библиотеки. Надо
сказать, что я
был немало удивлен появлением Симмонса - он не баловал лабораторию своими
посещениями. Он
болтал без умолку, словно нанес мне обычный светский визит.
Потом... провал. Очнулся я в полной темноте, ощущая спертый воздух,
пропитанный гарью и
запахом золы и сажи... Над головой я слышал звуки чьих-то шагов. Я встал и решил
разобраться, где
нахожусь. Руки мои натолкнулись на железную решетку. Я понял, что меня настигло
справедливое
возмездие.
Итак, Мартина отвезли в сиротский приют. Он не смог вспомнить, как долго
продолжалась эта
перевозка, не знал он, и в каком направлении они двигались. Так что нам с Донном
так и не удалось
узнать, хотя бы приблизительно, где находится штаб-квартира доктора Сарториуса.
- Как вы думаете, почему Сарториус просто не убил вас? - спросил я.
- Вероятно, он предпочел бы поступить именно так. Вы понимаете, Симмонс -
это своего рода
мой сводный брат. Он, конечно, намного старше меня, и, тем более, он старше Ноа,
но духовно - это
сын моего отца, его правая рука. Он был близок к Огастасу так, как не были
близки к нему его
родные дети. Теперь Симмонс стал правой рукой и доверенным лицом доктора
Сарториуса. Симмонс
проявлял по отношению к нему собачью преданность и раболепие, которое, конечно,
можно назвать
и уважением. При всем коварстве Симмонс был настоящим фактотумом. Ему был
необходим хозяин,
на которого он мог бы работать. И... доктор мог предложить использовать меня
как-то по-иному. У
меня было время подумать об этом. Я очень долго пробыл там, в подвале, пока у
меня не начал
мутиться рассудок, и все это время я слышал над головой шаги. Это были шаги
детей, их невозможно
спутать с шагами взрослых людей. Я кричал, звал на помощь, просил их помочь мне
бежать, хотя
прекрасно знал, что меня никто не услышит, никто во всем белом свете. Но я был
одним из них. В
конце концов я понял это.
Несколько раз, вспоминая об этом, Мартин был готов заплакать, в глазах его
стояли слезы.
Наконец, не в силах больше сдерживаться, он уронил голову на руки и разрыдался.
Как я уже говорил, осень постепенно вступала в свои права. Стояла уже
середина октября. Как
раз в это время, более или менее синхронно, произошло несколько разных событий.
Однажды днем я,
как всегда, приехал навестить Мартина и вдруг увидел, что у подъезда дома
Тисдейлов стоит
полицейский в форме. Мне пришлось назваться, прежде чем тот разрешил нажать
кнопку звонка.
Дверь открыла Эмили. За ней появился ее седовласый отец.
- Газетчики! Полиция! Что же будет дальше?! Я уже старик, неужели вы все не
понимаете, что
я слишком стар для подобного балагана? Я не привык к светопреставлению.
Эмили ввела меня в прихожую и извинилась за своего отца, беря его за руку и
уводя наверх.
Несколько минут раздавались их голоса, сначала они говорили одновременно, но
потом его голос
затих, видимо, Эмили удалось в чем-то убедить отца. Очевидно, я был прав, потому
что вскоре
Эмили снова показалась на лестнице, но на этот раз уже одна.
- Человек, которого арестовали, был найден мертвым в тюремной камере. Это
был кучер
омнибуса? Кажется, его звали Врангель? Так вот, он повесился в своей камере.
- Где Донн? - спросил я.
- Он пошел в школу за Ноа.
- А Мартин?
- Наверху, в своей комнате. С ним Сара.
У меня закипела кровь. Мной овладело отчаяние, отчаяние от предчувствия
несчастий, готовых
обрушиться на головы других, близких людей. Накануне вечером, я не помню,
говорил ли я об этом,
состоялось собрание граждан, на котором раздавались крики жаждущих крови Твида и
его
окружения. Собрание образовало комитет в составе семидесяти наиболее уважаемых
граждан, в
обязанность которым вменили организацию судебного преследования мэра и его
администрации. Это
было сделано для того, чтобы воспрепятствовать Кругу использовать имеющиеся
связи и запретить
Твиду платить деньги третьим лицам до окончания расследования. Не знаю, какие
мудрые судьи
надоумили этих людей, но решение накалило обстановку в Нью-Йорке до последней
крайности. Во
всяком случае это была первая реальная попытка ограничить всевластие окружения
Твида.
Я с нетерпением ожидал возвращения Донна. Наконец он, целый и невредимый,
появился вместе
с Ноа. Когда он отвел ребенка наверх, у нас появилась возможность несколько
минут поговорить
наедине. Конечно, Донн не сомневался в том, что смерть Врангеля не была
следствием самоубийства.
Такие люди не вешаются. К тому же на голове умершего обнаружили кровоподтеки.
Врангеля
сначала оглушили, а потом задушили петлей.
- Кто же мог это сделать?
- Обычная практика, - пояснил Донн. - Муниципальная полиция, бывает,
прибегает к таким
трюкам, когда у нее нет желания беспокоить правосудие процедурой настоящего
суда.
- Угрожает ли опасность Пембертонам?
- Вот это я не могу сказать. Зависит от того, знают ли они, где Мартин. Его
могли выследить в
госпитале, но могли и не выследить... У них была масса других, не менее важных
проблем... Может
быть, сейчас они удовольствуются одним Врангелем, но, может быть, и нет. Ясно
одно, они начали
уничтожение улик и свидетелей. Естественно, я прошу вас ни о чем никому не
рассказывать.
- Это я прекрасно понимаю и сам. Но мне кажется, что полицейский у входа
вызвал переполох
у обитателей дома.
- Сара и Ноа должны оставаться здесь, если, конечно, на это согласится
Тисдейл. Но я скажу
всем, что это просто предосторожность, скорее всего излишняя, так сказать, на
всякий случай. Есть
вещи и поважнее. Теперь можно совершенно точно утверждать, что Тейс Симмонс
никуда не делся и
находится в Штатах. Будет очень хорошо, если нам удастся заполучить его в наш
канкан. Но самое
удивительное произошло сегодня в полночь - я был восстановлен в своей должности.
- Что?
- Я удивлен не меньше вашего. Возможно, члены Круга решили, что лучше, если
я буду все
время у них на глазах. У них и так сейчас хлопот полон рот, а вдруг еще придется
меня разыскивать.
Несмотря на то что опасность увеличивалась с каждым часом, Донн был теперь в
своей родной
стихии. Я очень ему завидовал, так как сам находился явно не в своей тарелке.
Но, что еще хуже, я
был совершенно уверен, что в интересах Мартина и для того, чтобы защитить его,
мне стоило
опубликовать всю историю в одной из ежедневных газет. Я мог написать статью как
независимый
журналист или передать материал работающему репортеру. Если в газетах появится
рассказ о том,
что Мартин Пембертон содержался как узник в приюте для сирот, в попечительский
совет которого
входили Твид и его присные, и о том, что совершивший самоубийство головорез
Врангель,
арестованный за то, что свернул шею некоему бродяге, работал в том же самом
приюте; да если еще
прервать рассказ на самом интригующем месте и пообещать, что продолжение
следует... Тогда вся
эта свора, пожалуй, умерит свою прыть. Выяснить необходимые факты не представит
особого труда.
Я ведь потерял только место, а не свою квалификацию. Моя отставка не отразилась
на моей
репутации, хотя я ни устно, ни печатно не потрудился объяснить ее причину. В это
время я получил
записку от мистера Дана, издателя "Сан", с приглашением зайти на чашку чая и
поговорить о том о
сем. Один из моих друзей в "Телеграм" рассказал мне, что издатель считает, будто
со времени моего
ухода из газеты уровень ее понизился... Зачем издатели говорят такие вещи?
Очевидно, для того
чтобы их услышали. В данном случае это заявление предназначалось для моих ушей.
Итак, мне пора было действовать... Все говорило за это, кроме одного. У меня
было
необъяснимое чувство, что выступать пока рано, что у меня есть еще время. Чем
больше материала я
раздобуду, тем в большей степени этот материал будет моим. Полностью и без
исключения моим.
Значит ли это, что я поставил свои журналистские амбиции выше безопасности и
жизненно важных
интересов людей, вовлеченных в эту прискорбную историю? Не уверен, что это так,
но все
возможно... Видимо, это нельзя объяснить словами или доводами разума, но есть
чутье, которое
подсказывает, что на него можно положиться... и все будет очень умно и хорошо.
Тот, кто соберется
писать историю этого дела, должен будет следовать событиям, а не опережать их, и
тем более не
предсказывать и не спешить с выводами и оценками. Если действительно в моем
решении был
смысл, то о нем не стоило звонить в колокола. Такой смысл не любит шума, его
надо выстрадать и
тогда он обернется в конце концов сияющей истиной... Может быть, я инстинктивно
почувствовал,
что, если сейчас, сию минуту, опубликую эту историю, точнее, те ее фрагменты,
которые мне
известны, - то это будет вмешательство в естественный ход вещей и может повлечь
за собой
изменения исхода всего дела, притом я не знал, благоприятны ли будут эти
изменения. Пока события
оставались тайной, они могли развернуться естественно или неестественно. Давайте
согласимся на
том, что я не знал, созрела ли вся история для печати. Ее нельзя было предать
гласности до тех пор,
пока я своими глазами не увижу Сарториуса.
Действительно, даже когда эти дела были закрыты, все события разрешились и у
меня на руках
был эксклюзивный материал, я все равно ничего не опубликовал. Это значит, что у
меня было
ощущение, будто, несмотря на законченность, вся эта история не годится для
напечатания в газетах в
качестве статьи... Не всякое слово может прозвучать в газетной полосе, эту
истину нельзя забывать.
Как бы то ни было, я оказался эгоистом и сукиным сыном и не напечатал ни
одной строчки. Я
оставался всеобщим другом обитателей Лафайет-плейс... и вынюхивал их семейные
тайны, чтобы со
временем их предать. Я был в весьма авантюрном настроении и был готов извлечь
пользу из
коллизии, случившейся с совершенно чужими мне людьми.
От моего ревнивого взгляда не ускользнуло, что в Мартине, точнее в его душе,
произошел какойто
надлом, его ум потерял былую остроту, он более не способен следить за ходом
вещей. Молодой
Пембертон не задавал нам никаких вопросов. Единственное, чем он занимался, - это
пережевыванием того, что он видел и слышал у Сарториуса. Его поведение еще раз
подтверждало
правильность моей позиции.
У Донна тоже появилось нечто интересное, связанное с его поисками денег,
собранных у наших
миллионеров. Он нашел счет, куда поступили деньги. Это был счет Водопроводного
департамента, на
который в 1869 году поступило двенадцать миллионов долларов. Сумма
предназначалась для
ремонта Кротонского акведука. Никаких ценных бумаг, обеспеченных этими деньгами,
Водопроводная компания не выпустила. Но окружение шло и не на такие ухищрения
при
укрывательстве денег, якобы поступивших для целевого использования. Донн был
уверен, что эти
деньги, без сомнения, принадлежали нашим старым знакомым - похоронной команде
стариков
Сарториуса. Донн полагал, что сможет обнаружить подобные поступления и на счетах
других
департаментов.
И в этот момент его посетило озарение. Гениальное озарение.
Мы как раз стояли на посыпанной гравием дорожке между водохранилищем и
трубами
Кротонского акведука на высоком холме в двадцати милях от города, в Уэстчестере.
Было
омерзительное сырое дождливое утро. Массивная гранитная водонапорная башня с
башенками по
углам и солидными дубовыми, как в церкви, воротами, потемнела от хлещущего по
нему дождя.
За нашими спинами плескались волны водохранилища, пенившиеся белыми
барашками.
Создавалась полная иллюзия, что это естественное озеро, правда, по берегам его
не росло ни одного
дерева. Недалеко от нас, уткнувшись носом в набережную, застыл разбитый
игрушечный кораблик.
Он лежал на боку, слегка подрагивая в такт набегающим волнам. Все небо заволокли
мрачные
темные тучи.
Донн велел мне быть готовым выйти из дома до рассвета. Я понятия не имел,
куда мы
направляемся. На поезде мы проехали вдоль Гудзона к городку Йонкерс... Там нас
встретила карета,
доставившая нас в Лонг-Айленд-Саунд. Когда мы доехали до водонапорной башни, я
был поражен.
На дороге расположилась неполная рота муниципальных полицейских, обложивших
здание насосной
станции.
Тут же находились два "черных ворона" и несколько двухместных экипажей.
Кареты стояли,
выстроенные в линию, на дороге. Лошади, понурив головы, мокли под дождем.
Стоя под проливным пронизывающим дождем под стенами здания и оглядывая его с
крыши до
фундамента, я внезапно понял, что именно пришло в голову Донну. На крыше было
три слуховых
окна с зелеными стеклами, кроме них, ни одного отверстия в стене. Фасад глухой.
Небо обложили
угрожающе-черные тучи, которые, проползая над крышей, приобретали зловещий
зеленоватый
оттенок. Казалось, что все крутом находится в движении, кроме... водонапорной
башни. Дождь попрежнему
хлестал с неба косыми полосами... тучи, низкие тучи неслись над землей
со скоростью
курьерского поезда. Мне показалось, что под ногами в такт моему пульсу
содрогается сама земля. Но,
наверное, это работали насосы, гнавшие воду в водохранилище. Так ли это было на
самом деле? Я
уже не мог полностью доверять своим чувствам, потому что... вдруг явственно
услышал звуки
оркестровой музыки, пробивающейся сквозь шум разбушевавшейся природы... Сквозь
неумолчный
шелест дождя, ворчащее глухими раскатами небо... слышался настойчивый,
вибрирующий и
пульсирующий ритм.
Захватив с собой одного полицейского, Донн приблизился к дверям. Я
последовал за ними. Мы
молча ждали, пока полицейский мощным кулаком изо всех сил стучал в массивную
дверь. Через
минуту она открылась. На пороге стоял не служащий водопроводной компании, а
женщина, одетая в
серый медсестринский халат. Ее глаза расширились от удивления, но поразил ее не
вид
полицейского, а внушительный рост Донна, который к тому же держал над головой
зонт. У
бедняжки, видимо, создалось впечатление, что зонт капитана упирается прямо в
затянутое тучами
небо. Женщина, кажется, не поняла Донна, когда он спросил ее, не разрешит ли она
нам войти в
здание... Но, подумав мгновение, она открыла дверь пошире, и мы вошли в
помещение.
Вы сами, должно быть, знаете, что в минуты, когда внимание обострено до
предела, начинаешь
очень отчетливо замечать все, что попадает на периферию поля зрения, и вообще
очень чутко
реагировать на все происходящее вокруг. Возможно, это связано с тем, что вы
хотите убедить себя,
будто не отвечаете за происходящее и начинаете непроизвольно обращать внимание
на всякие
мелочи... Так было и со мной. Я сразу ощутил духоту спертого влажного воздуха в
темной каменной
прихожей, освещенной тусклым светом керосиновых ламп; где-то рядом, по невидимым
трубам с
шипением текла вода - много воды. Я слышал, как наши каблуки грохочут по
металлическим
ступенькам винтовой лестницы, ведущей наверх мимо каких-то машин и
трубопроводов. Но
отчетливее всего я видел, как впереди колышутся не затянутые в корсет ягодицы
медицинской
сестры. До сих пор не понимаю, поч
...Закладка в соц.сетях
