Жанр: Драма
Торговый дом Домби и сын. Торговля оптом, в розницу и н
... и плакала, время шло, и на колокольне мрачно пробило полночь.
По годам Флоренс была почти ребенком - ей еще не исполнилось
четырнадцати лет, - а тоска и уныние этого часа в большом доме, где Смерть
недавно произвела жестокое опустошение, пожалуй, заставила бы и человека
более взрослого задуматься о страшных вещах. Но ее невинное воображение было
слишком поглощено одним предметом: ничто не занимало ее мыслей, кроме любви,
- да, всепоглощающей любви и отвергнутой - но всегда обращенной к отцу!
В шуме дождя, в завывании ветра, в трепете деревьев, в торжественном
бое часов не было ничего, что могло бы отогнать это чувство или ослабить его
силу. Ее воспоминания об умершем мальчике, - а она с ними не расставалась, -
неразрывно были связаны с этим чувством. О, быть выключенной, быть такой
заброшенной, никогда не заглядывать в лицо отцу, не прикасаться к нему с
того часа!
Бедное дитя, она не могла лечь спать и с той поры ни разу еще не
ложилась, не совершив ночного паломничества к его двери. Странное, грустное
зрелище: вот она крадучись спускается по лестнице в густом мраке и с
бьющимся сердцем, затуманенными глазами, с распущенными волосами
останавливается у двери и прижимается к ней снаружи своей мокрой от слез
щекой. Ночь окутывала ее, и никто об этом не догадывался.
В ту ночь, едва коснувшись двери, Флоренс убедилась, что она открыта.
Впервые она была чуть-чуть приоткрыта и комната освещена. Первым побуждением
робкой девочки - и она ему поддалась - было быстро удалиться. Следующим -
вернуться и войти: это второе побуждение удержало ее в нерешительности на
лестнице.
Дверь была приоткрыта, - правда, на волосок, - но и это уже сулило
надежду. Ее ободрил луч света, пробившийся из-за темной суровой двери и
нитью протянувшийся по мраморному полу. Она вернулась, вряд ли сознавая, что
делает: ее вели любовь и испытание, которое они перенесли вместе, но не
разделили; и, протянув руки и дрожа, она проскользнула в комнату.
Отец сидел за своим старым столом в средней комнате. Он приводил в
порядок какие-то бумаги и уничтожал другие, которые лежали перед ним грудой
обрывков. Дождь тяжело ударял в оконные стекла в первой комнате, где он так
часто следил за бедным Полем, когда тот был еще совсем крошкой; и тихие
жалобы ветра слышались снаружи.
Но он их не слышал. Он сидел, устремив взгляд на стол, в такой глубокой
задумчивости, что поступь, гораздо более тяжелая, чем легкие шаги его
дочери, не могла бы привлечь его внимания. Его лицо было обращено к ней. При
свете догорающей лампы, в этот мрачный час оно казалось изможденным и
унылым; и в этом полном одиночестве, его окружавшем, был какой-то призыв к
Флоренс, больно отозвавшийся в ее сердце.
- Папа! Папа! Поговорите со мной, дорогой папа! Он вздрогнул при звуке
ее голоса и вскочил. Она протянула к нему руки, но он отшатнулся.
- Что случилось? - строго спросил он. - Почему ты пришла, сюда? Чего ты
испугалась?
Если она чего-то испугалась, то это было его лицо, обращенное к ней.
Любовь, пламеневшая в груди его юной дочери, застыла перед этим лицом, и она
стояла и смотрела на него, словно окаменев.
Не было ни намека на нежность или жалость. Не было ни проблеска
интереса, отцовского признания или сочувствия. Была в этом лице перемена, но
иного рода. - Прежнее равнодушие и холодная сдержанность уступили место
чему-то другому; - чему - она не понимала, не смела понять, и, однако, она
это чувствовала и знала прекрасно, не называя: это что-то, когда лицо отца
было обращено к ней, как будто бросало тень на ее голову.
Видел ли он перед собой удачливую соперницу сына, здоровую и цветущую?
Смотрел ли на свою собственную удачливую соперницу в любви этого сына?
Неужели безумная ревность и уязвленная гордость отравили нежные
воспоминания, которые должны были заставить его полюбить ее и ею дорожить?
Возможно ли, что при воспоминании о малютке-сыне ему мучительно было
смотреть на нее, такую прекрасную и полную сил?
У Флоренс не было этих мыслей. Но любовь бывает зоркой, когда она
отвергнута и безнадежна; и надежда в ней умерла, в то время как она стояла,
глядя в лицо отцу.
- Я тебя спрашиваю, Флоренс, ты испугалась? Что-нибудь случилось?
Почему ты пришла сюда?
- Я пришла, папа...
- Против моего желания. Почему?
Она видела, что он знает, почему, - это было ясно написано на его лице,
- и с тихим протяжным стоном уронила голову на руки.
Ему суждено вспомнить об этом стоне в той же комнате в грядущие годы.
Не успел он нарушить молчание, как стон замер в воздухе. Быть может, ему
кажется, что так же быстро он улетучится из его памяти, но это неверно. Ему
суждено вспомнить о нем в этой комнате в грядущие годы!
Он взял ее за руку. Рука у него была холодная и вялая и почти не сжала
ее руки.
- Должно быть, ты устала, - сказал он, беря, лампу и провожая ее до
двери, - и тебе нужно отдохнуть. Все мы нуждаемся в отдыхе. Ступай, Флоренс.
Тебе что-нибудь пригрезилось.
Если что-нибудь и пригрезилось, то теперь она очнулась - да поможет ей
бог! - и она чувствовала, что эта греза больше никогда не вернется.
- Я постою здесь и посвечу, пока ты будешь подниматься по лестнице.
Весь дом там, наверху, в твоем распоряжении, - медленно сказал отец. -
Теперь ты здесь хозяйка. Спокойной ночи.
Все еще не отрывая рук от лица, она всхлипнула, ответила: "Спокойной
ночи, дорогой папа", - и молча стала подниматься по лестнице. Один раз она
оглянулась, как будто готова была вернуться к нему, если бы не страх. Это
была мимолетная мысль, слишком безнадежная, чтобы придать ей сил; а отец
стоял внизу с лампой, суровый, неотзывчивый, неподвижный, пока платье его
прелестной дочери не скрылось в темноте.
Ему суждено вспомнить об этом в той же самой комнате в грядущие годы.
Дождь, бьющий по крыше, ветер, стонущий снаружи, быть может предвещали это
своим меланхолическим шумом. Ему суждено вспомнить об этом в той же самой
комнате в грядущие годы!
В прошлый раз, когда он с этого самого места следил за ней,
поднимающейся по лестнице, она несла на руках своего брата. Сейчас это не
обратило к ней его сердца; он вернулся к себе, запер дверь, опустился в
кресло и заплакал о своем умершем мальчике.
Диоген бодрствовал на своем посту, поджидая маленькую хозяйку.
- О Ди! Дорогой Ди! Люби меня ради него!
Диоген уже любил ее ради нее самой и не стеснялся это обнаруживать. Он
вел себя крайне нелепо и совершал ряд неуклюжих прыжков в передней, а когда
бедная Флоренс, наконец, заснула и увидела во сне румяных детей из дома
напротив, он кончил тем, что, царапаясь в дверь спальни, отворил ее, скомкал
свою подстилку, превратив ее в подушку, растянулся на полу комнаты,
насколько позволяла створка, повернул голову к Флоренс и, закатив глаза,
моргал, пока сам не заснул и не увидел во сне своего врага, на которого
хрипло затявкал.
ГЛАВА XIX
Уолтер уезжает
Деревянный Мичман у двери мастера судовых инструментов, как и подобало
такому жестокосердному маленькому мичману, оставался вполне равнодушным к
отъезду Уолтера, даже тогда, когда самый последний день его пребывания в
задней гостиной был на исходе. С квадрантом у круглой черной шишечки,
изображавшей глаз, и в прежней позе, выражающей неукротимую бодрость, Мичман
выставлял напоказ в самом выгодном свете свои крошечные штанишки и,
поглощенный научными занятиями, нимало не сочувствовал мирским заботам. Он
лишь постольку поддавался внешним обстоятельствам, поскольку сухой день
покрывал его пылью, туманный день посыпал его хлопьями сажи, дождливый день
ненадолго возвращал блеск его потускневшему мундиру, а очень знойный день
обжигал его до волдырей; но в других отношениях он был бесчувственным,
черствым, самодовольным Мичманом, сосредоточенным на своих собственных
открытиях и озабоченным тем, что происходило вокруг него на земле, не
больше, чем Архимед во время осады Сиракуз.
Во всяком случае, именно таким мичманом казался он в настоящее время.
Как часто Уолтер, входя и выходя, посматривал на него с любовью; а бедный
старый Соль, когда Уолтера не было дома, выходил и прислонялся к дверному
косяку, прижимаясь своим усталым париком к самым пряжкам на башмаках
гения-хранителя его торговли и лавки. Но ни один свирепый идол со ртом,
растянутым от уха до уха, и с кровожадной физиономией, сделанной из перьев
попугая, не бывал более равнодушен к мольбам своих диких почитателей, чем
этот Мичман - к таким знакам привязанности.
У Уолтера тяжело было на сердце, когда он окидывал взглядом свою старую
спальню, там, наверху, на уровне крыш и дымовых труб, и думал о том, что
пройдет еще одна ночь, уже надвигающаяся, и он расстанется с нею, быть
может, навсегда. Лишенная немногих принадлежащих ему книг и картин, комната
смотрела на него холодно, укоряя за разлуку, и уже отбрасывала тень грядущей
отчужденности. "Еще несколько часов, - думал Уолтер, - и эта старая комната
будет моею меньше, чем любая из тех грез, какие посещали меня здесь, когда я
был школьником. Греза может снова посетить меня во сне, и, быть может, я
вернусь сюда наяву; но греза, во всяком случае, не будет служить новому
хозяину, а у этой комнаты их может быть два десятка, и каждый из них может
пренебречь ею или ее изуродовать, или все устроить на новый лад".
Но не следовало оставлять дядю в маленькой задней гостиной, где он
сидел сейчас в одиночестве, ибо капитан Катль, деликатный, несмотря на свою
грубоватость, умышленно, вопреки своему желанию, не явился, чтобы они могли
поговорить наедине, без свидетелей. Поэтому Уолтер, который только что
вернулся домой после дан, полного предотъездных хлопот, поспешно спустился к
нему.
- Дядя, - весело сказал он, положив руку на плечо старику, - что вам
прислать с Барбадоса?
- Надежду, дорогой мой Уоли. Надежду, что мы еще встретимся по сю
сторону могилы. Пришли мне ее как можно больше.
- Я это сделаю, дядя; у меня ее хватит с избытком, и я не поскуплюсь! А
что касается живых черепах, лимонов для пунша капитана Катля, варенья к
вашему воскресному чаю и всяких таких вещей, то их я стану присылать целыми
кораблями, когда разбогатею.
Старый Соль протер очки и слабо улыбнулся.
- Вот и отлично, дядя! - весело воскликнул Уолтер и еще раз шесть
хлопнул его по плечу. - Вы подбодряете меня - я подбодряю вас! Завтра утром
мы будем веселы, как жаворонки, дядя, и так же высоко взлетим. Что касается
моих надежд, то сейчас они распевают где-то в поднебесье.
- Уоли, дорогой мой мальчик, - отозвался старик, - я сделаю все, что в
моих силах, я сделаю все, что в моих силах.
- Если вы сделаете то, что в, ваших силах, дядя, - сказал Уолтер со
своим милым смехом, - то это лучшее, что может быть. Вы не забудьте, дядя,
что вы мне должны посылать?
- Нет, Уоли, нет, - ответил старик, - все, что я узнаю о мисс Домби
теперь, когда она осталась одна, бедная овечка, я буду сообщать. Но боюсь,
это будет немного, Уоли.
- Ну, так вот что я вам скажу, дядя, - начал Уолтер после недолгого
колебания, - я только что заходил туда.
- Ну, и что же? - пробормотал старик, поднимая брови, а с ними и очки,
- Не для того, чтобы увидеть ее, - продолжал Уолтер, - хотя, пожалуй, я
мог бы ее увидеть, если бы попытался, так как мистера Домби нет в городе, -
а для того, чтобы попрощаться с Сьюзен. Я, знаете ли, думал, что могу на это
отважиться при данных обстоятельствах, и если вспомнить о том дне, когда я в
последний раз видел мисс Домби.
- Да, мой мальчик, да, - ответил дядя, очнувшись от раздумья.
- И я ее видел, - продолжал Уолтер. - Я имею в виду Сьюзен; и сказал
ей, что завтра уезжаю. И я прибавил, дядя, что вы всегда живо интересовались
мисс Домби с того самого вечера, как она побывала здесь, и всегда желали ей
здоровья и счастья, и всегда почтете за честь и удовольствие оказать ей хоть
какую-нибудь услугу; мне, знаете ли, казалось, что я могу это сказать при
данных обстоятельствах. Как по-вашему?
- Да, мой мальчик, да, - ответил дядя тем же тоном, что и раньше.
- И я прибавил, - продолжал Уолтер, - что если она, - я имею в виду
Сьюзен, - когда-нибудь сообщит вам, сама, или через миссис Ричардс, или
через кого-нибудь другого, кто заглянет в эти края, что мисс Домби здорова и
счастлива, вы будете очень признательны и напишете об этом мне, и я тоже
буду очень признателен. Вот и все! Честное слово, дядя, - сказал Уолтер, -
прошлую ночь я почти не спал, потому что думал об этом; а выйдя из дому,
никак не мог решить, сделать это или нет. И, однако, я уверен, что это было
истинное желание моего сердца и впоследствии я был бы очень несчастлив, если
бы не удовлетворил его.
Его искренний тон соответствовал его словам- и подтверждал их
правдивость.
- Так вот, дядя, если вы когда-нибудь ее увидите, - сказал Уолтер, -
теперь я имею в виду мисс Домби, - быть может, вы ее увидите, кто знает? -
передайте, как я ей сочувствовал, как много я о ней думал, когда был здесь,
как я вспоминал о ней со слезами на глазах, дядя, в этот последний вечер
перед отъездом. Передайте ей, как я говорил о том, что никогда не забуду ее
ласкового обращения, ее прекрасного лица и - того, что лучше всего - ее
доброты. И так как эти башмачки я взял не у женщины и не у молодой леди, а
только у невинного ребенка, - продолжал Уолтер, - скажите ей, если можно,
дядя, что я их сохранил - она вспомнит, как часто они спадали у нее с ног в
тот вечер, - и увез с собой на память!
В этот самый момент они отправлялись в путь в одном из сундуков
Уолтера. Носильщик, отвозивший его багаж на тележке, чтобы погрузить в порту
на борт "Сына и наследника", завладел ими и, прежде чем их хозяин успел
договорить фразу, увез из-под самого носа бесчувственного Мичмана.
Но этому старому моряку можно было простить его бесчувственное
отношение к увозимому сокровищу. Ибо в тот же момент перед его носом, как
раз в поле его зрения, появились, войдя в сферу его напряженных наблюдений,
Флоренс и Сьюзен Нипер; Флоренс не без робости заглянула ему в лицо и
увидела его деревянный выпученный глаз.
Мало того: они вошли в лавку и подошли к двери гостиной, не замеченные
никем, кроме Мичмана. И Уолтер, сидевший спиной к двери, и сейчас не узнал
бы об их появлении, если бы не увидел, как дядя вскочил со стула и чуть не
упал, налетев на другой стул.
- Ах, дядя! - вскричал Уолтер. - Что случилось? Старый Соломон ответил:
- Мисс Домби!
- Может ли это быть? - воскликнул Уолтер, оглянувшись и вскочив в свою
очередь. - Здесь?!
Да, это было и возможно и несомненно, ибо не успели эти слова сорваться
с его уст, как Флоренс пробежала мимо него, схватила дядю Соля обеими руками
за отвороты табачного цвета, поцеловала его в щеку и, повернувшись,
протянула руку Уолтеру с простодушной искренностью и серьезностью,
свойственными только ей и больше никому в мире!
- Уезжаете, Уолтер? - сказала Флоренс.
- Да, мисс Домби, - ответил он, но не так бодро, как ему бы хотелось, -
мне предстоит путешествие.
- А ваш дядя, - сказала Флоренс, оглянувшись на Соломона, - конечно, он
огорчен тем, что вы уезжаете. Ах, я вижу, что это так! Дорогой Уолтер, я
тоже очень огорчена.
- Господи боже мой! - воскликнула мисс Нипер, - столько на свете людей,
без которых можно обойтись, вот, например, миссис Пипчин; такую надсмотрщицу
следовало бы приобрести на вес золота, а если требуется умение обращаться с
черными невольниками, эти Блимберы - самые подходящие люди для такой
ситИвации!
С этими словами мисс Нипер развязала ленты шляпки и, рассеянно заглянув
в маленький черный чайник, стоявший на столе вместе с простым сервизом,
тряхнула головой и жестяной чайницей и, не дожидаясь просьб, стала
заваривать чай.
Тем временем Флоренс снова повернулась к мастеру судовых инструментов,
который был и восхищен и изумлен.
- Как выросла! - сказал старый Соль. - Как похорошела! И, однако, не
изменилась! Все такая же!
- Неужели? - сказала Флоренс.
- Совсем не изменилась, - отвечал старый Соль, медленно потирая руки и
говоря вполголоса, меж тем как задумчивый взгляд блестящих глаз,
устремленный на него, привлек его внимание. - Да, такое же выражение лица
было и в более юные годы!
- Вы меня помните, - сказала с улыбкой Флоренс, - помните, какая я
тогда была маленькая?
- Дорогая моя юная леди, - отозвался старый мастер, - мог ли я вас
забыть, когда я так часто о вас думал с тех пор и так часто о вас слышал? Да
ведь в ту самую минуту, когда вы вошли, Уоли говорил мне о вас и давал
поручение к вам и...
- Правда? - сказала Флоренс. - Благодарю вас. Уолтер. О, благодарю вас,
Уолтер! Я боялась, что вы уедете и не вспомните обо мне.
И снова она протянула ему маленькую ручку так непринужденно и так
доверчиво, что Уолтер удержал ее на несколько секунд в своей руке и никак не
мог выпустить.
Но Уолтер держал ее не так, как держал бы прежде, и это прикосновение
не пробудило тех старых грез его отрочества, которые иногда проплывали перед
ним, еще совсем недавно, и приводили его в смущение своими неясными и
расплывчатыми образами. Чистота и невинность ее ласкового обращения,
безграничное доверие и нескрываемая привязанность к нему, которые так ярко
сияли в ее пристальном взоре и освещали ее прелестное лицо сквозь улыбку,
его затенявшую, - ибо, увы, слишком печальна была эта улыбка, чтобы лицо
прояснилось, - ничего общего не имели с теми романтическими порывами. Они
заставили его вспомнить о смертном ложе мальчика, у которого он ее видел, и
о любви, какую питал к ней мальчик, и на крыльях этих воспоминаний она как
будто вознеслась высоко над его праздными фантазиями, туда, где воздух чище
и прозрачнее.
- Думается мне, что я не смогу называть вас иначе, как дядею Уолтера,
сэр, - сказала Флоренс старику, - если вы мне позволите.
- Моя дорогая юная леди! - воскликнул старый Соль. - Если я вам
позволю! Господи боже мой!
- Мы всегда знали вас под этим именем и так о вас и говорили, - сказала
Флоренс, осматриваясь вокруг и тихо вздыхая. - Милая старая гостиная! Все
такая же! Как я ее хорошо помню!
Старый Соль посмотрел сначала на нее, потом на своего племянника, а
потом потер руки и протер очки и сказал чуть слышно:
- Ах, время, время, время!
Наступило короткое молчание; Сьюзен Нипер ловко выудила из буфета еще
две чашки и два блюдца и с задумчивым видом ждала, когда настоится чай.
- Я хочу сказать дяде Уолтера, - продолжала Флоренс, робко кладя ручку
на лежавшую на столе руку старика, чтобы привлечь его внимание, - кое о чем,
что меня беспокоит. Скоро он останется один, и если он разрешит мне... не
заменить Уолтера, потому что этого я не могла бы сделать, но быть ему верным
другом и утешать его по мере сил в отсутствие Уолтера, я буду ему очень
признательна. Хорошо? Вы позволите, дядя Уолтера?
Мастер судовых инструментов молча поднес ее руку к своим губам, а
Сьюзен Нипер, скрестив руки и откинувшись на спинку председательского
кресла, которое она себе присвоила, закусила ленту шляпки и испустила тихий
вздох, глядя на окно в потолке.
- Вы позволите мне навещать вас, - продолжала Флоренс, - когда
представится случай, и вы будете рассказывать мне все о себе и об Уолтере; и
у вас не будет никаких секретов от Сьюзен, если она придет вместо меня, и вы
будете откровенны с нами, будете нам доверять и полагаться на нас? И вы
позволите вам помочь? Позволите, дядя Уолтера?
Милое лицо, обращенное к нему, ласково-умоляющие глаза, нежный голос и
легкое прикосновение к его руке, казавшиеся еще более привлекательными
благодаря детскому уважению к его старости, которое вызывало у нее
грациозное смущение и робкую нерешительность, - все это, а также присущая ей
серьезность произвели такое сильное впечатление на бедного старого мастера,
что он ответил только:
- Уоли, скажи за меня словечко, дорогой мой. Я очень благодарен.
- Нет, Уолтер, - с тихой улыбкой возразила Флоренс. - Пожалуйста, не
говорите за него. Я его прекрасно понимаю, и мы должны научиться
разговаривать друг с другом без вас, дорогой Уолтер.
Печальный тон, каким она произнесла эти последние слова, растрогал
Уолтера больше, чем все остальное.
- Мисс Флоренс, - отозвался он, стараясь обрести ту бодрость, какую
сохранил в разговоре с дядей, - право же, я не больше, чем дядя, знаю, как
благодарить за такую доброту. Но в конце концов будь в моей власти говорить
целый час, я бы только и мог сказать, что узнаю вас, узнаю!
Сьюзен Нипер принялась за другую ленту шляпки и кивнула окну в потолке
в знак одобрения выраженному чувству.
- Ах, Уолтер, - сказала Флоренс, - но я хочу еще кое-что вам сказать
перед вашим отъездом, и, пожалуйста, называйте меня Флоренс и не
разговаривайте со мной, как с чужим человеком.
- Как с чужим человеком? - повторил Уолтер. - Нет, я бы не мог так
говорить. Во всяком случае, я, конечно, не мог бы так чувствовать.
- Да, но этого мало, и я не это имею в виду. Поймите, Уолтер, -
добавила Флоренс, заливаясь слезами, - он был очень привязан к вам и,
умирая, сказал, что любил вас, и сказал: "Не забывайте Уолтера!" И если вы
будете мне братом, Уолтер, теперь, когда он умер и у меня никого не осталось
на свете, я буду вам сестрой до конца жизни и буду думать о вас, как о
брате, где бы мы с вами ни были! Вот что я собиралась сказать вам, дорогой
Уолтер, но я не могу сказать это так, как хотелось бы мне, потому что сердце
мое переполнено.
И от полноты сердца, с милым простодушием она протянула ему обе руки.
Уолтер взял их, наклонился и коснулся губами заплаканного лица, которое не
отстранилось, не отвернулось, не покраснело при этом, но было обращено к
нему доверчиво и простодушно. И в это мгновение малейшая тень сомнения или
смятения покинула душу Уолтера. Ему казалось, что он откликается на ее
невинный призыв у постели умершего мальчика и, оказавшись свидетелем той
торжественной сцены, дает обет с братскою заботливостью лелеять и оберегать
в своем изгнании самый ее образ, сохранить нерушимой ее чистую веру и
почитать себя негодяем, если когда-нибудь он оскорбит эту веру мыслью,
которой не было в ее сердце, когда она доверилась ему.
Сьюзен Нипер, которая закусила сразу обе ленты шляпки и во время этой,
беседы поделилась многими своими чувствами с окном в потолке, переменила
тему, осведомившись, кто хочет молока, а кто сахара; получив ответ на эти
вопросы, она начала разливать чай. Bсe четверо дружески уселись за маленький
стол и стали пить чай под зорким наблюдением этой молодой леди; и
присутствие Флоренс в задней гостиной озарило светом восточный фрегат на
стене.
Полчаса назад Уолтер ни за что на свете не осмелился бы назвать ее по
имени. Но он мог это сделать теперь, когда она его попросила. Он мог думать
о ее присутствии здесь без тайных опасений, что, пожалуй, лучше было бы ей
не приходить. Он мог спокойно думать о том, как она красива, как обаятельна
и какой надежный приют найдет в ее сердце какой-нибудь счастливец. Он мог
размышлять о своем собственном уголке в этом сердце с гордостью и с
мужественной решимостью, если не заслужить права на него - это он все еще
считал для себя недостижимым, - то хотя бы заслуживать их не меньше, чем
теперь.
Конечно, какая-то волшебная сила управляла руками Сьюзен Нипер,
разливавшей чай, и порождала тот дух успокоения, который царил в маленькой
гостиной во время чаепития. Конечно, какая-то враждебная сила управляла
стрелками хронометра дяди Соля и заставляла их скользить быстрее, чем
когда-либо скользил восточный фрегат при попутном ветре. Как бы там ни было,
гости приехали в карете, которая ждала поблизости, на углу тихой улицы;
хронометр, к коему случайно обратились, решительно высказался в том смысле,
что она ждет очень долго, и невозможно было сомневаться в этом факте,
опирающемся на сей непогрешимый авторитет. Если бы дяде Солю предстояло быть
повешенным согласно указанию его собственных часов, он никогда бы не
признал, что хронометр спешит хотя бы на самую малую долю секунды.
Прощаясь, Флоренс вкратце повторила старику все, что говорила раньше, и
взяла с него слово соблюдать договор. Дядя Соль любовно проводил ее до ног
Деревянного Мичмана и здесь уступил место Уолтеру, который вызвался довести
ее и Сьюзен Нипер до кареты.
- Уолтер, - сказала дорогой Флоренс, - я побоялась спросить при вашем
дяде. Как вы думаете, вы уезжаете очень надолго?
- Право, не знаю, - сказал Уолтер. - Боюсь, что надолго. Мне кажется,
мистер Домби имел это в виду, назначая меня.
- Это знак расположения, Уолтер? - после недолгого колебания
осведомилась Флоренс, с тревогой заглядывая ему в лицо.
- Мое назначение? - отозвался Уолтер.
- Да.
Больше всего на свете Уолтеру хотелось бы дать утвердительный ответ, но
его лицо ответило раньше, чем губы, а Флоренс смотрела на него слишком:
внимательно, чтобы не понять ответа.
- Боюсь, что вы вряд ли папин любимец, - робко сказала она.
- Для этого нет никаких оснований, - с улыбкой ответил Уолтер.
- Никаких оснований, Уолтер?!
- Не было никаких оснований, - поправился Уолтер, угадывая ее мысль. -
Много народу служит в фирме. Между мистером Домби и таким юнцом, как я,
рас
...Закладка в соц.сетях
