Жанр: Драма
Рождественские повести
...й день, во время проповеди (такое иногда случалось), нет, я имею
в виду ночью и в полном одиночестве. Я знаю, что при ярком свете дня такое
мнение многим покажется до крайности удивительным. Но оно касается ночи. И
обсуждать его следует ночью. И я ручаюсь, что сумею отстоять его в любую
ветреную зимнюю ночь, выбранную для этого случая, в споре с любым из
множества противников, который захочет встретиться со мною наедине на старом
кладбище, у дверей старой церкви, предварительно разрешив мне - если
требуется ему лишний довод - запереть его в этой церкви до утра.
Ибо есть у ночного ветра удручающая привычка рыскать вокруг такой
церкви, испуская жалобные стоны, и невидимой рукой дергать двери и окна, и
выискивать, в какую бы щель пробраться. Проникнув же внутрь и словно не
найдя того, что искал, а чего он искал - неведомо, он воет, и причитает, и
просится обратно на волю; мало того, что он мечется по приделам, кружит и
кружит между колонн, задевает басы органа: нет, он еще взмывает под самую
крышу и норовит разнять стропила; потом, отчаявшись, бросается вниз, на
каменные плиты пола, и ворча заползает в склепы. И тут же тихонько вылезает
оттуда и крадется вдоль стен, точно читая шепотом надписи в память усопших.
Прочитав одни, он разражается пронзительным хохотом, над другими горестно
стонет и плачет. А послушать его, когда он заберется в алтарь! Так и
кажется, что он выводит там заунывную песнь о злодеяниях и убийствах, о
ложных богах, которым поклоняются вопреки скрижалям Завета - с виду таким
красивым и гладким, а на самом деле поруганным и разбитым. Ох, помилуй нас,
господи, мы тут так уютно уселись в кружок у огня. Поистине страшный голос у
полночного ветра, поющего в церкви!
А вверху-то, на колокольне! Вот где разбойник ветер ревет и свищет!
Вверху, на колокольне, где он волен шнырять туда-сюда в пролеты арок и в
амбразуры, завиваться винтом вокруг узкой отвесной лестницы, крутить
скрипучую флюгарку и сотрясать всю башню так, что ее дрожь пробирает!
Вверху, на колокольне, там, где вышка для звонарей и железные поручни
изъедены ржавчиной, а свинцовые листы кровли, покоробившиеся от частой смены
жары и холода, гремят и прогибаются, если ступит на них невзначай нога
человека; где птицы прилепили свои растрепанные гнезда в углах между старых
дубовых брусьев и балок; и пыль состарилась и поседела; и пятнистые пауки,
разжиревшие и обленившиеся на покое, мерно покачиваются в воздухе,
колеблемом колокольным звоном, и никогда не покидают своих домотканых
воздушных замков, не лезут в тревоге вверх, как матросы по вантам, не падают
наземь и потом не перебирают проворно десятком ног, спасая одну-единственную
жизнь! Вверху на колокольне старой церкви, много выше огней и глухих шумов
города и много ниже летящих облаков, бросающих на него свою тень, - вот где
уныло и жутко в зимнюю ночь; и там вверху, на колокольне одной старой
церкви, жили колокола, о которых я поведу рассказ.
То были очень старые колокола, уж вы мне поверьте. Когда-то давно их
крестили епископы, - так давно, что свидетельство об их крещении потерялось
еще в незапамятные времена и никто не знал, как их нарекли. Были у них
крестные отцы и крестные матери (сам я, к слову сказать, скорее отважился бы
пойте в крестные отцы к колоколу, нежели к младенцу мужского пола), и,
наверно, каждый из них, как полагается, получил в подарок серебряный
стаканчик. Но время скосило их восприемников, а Генрих Восьмой переплавил их
стаканчики;* и теперь они висели на колокольне безыменные и бесстаканные.
Но только не бессловесные. Отнюдь нет. У них были громкие, чистые,
заливистые, звонкие голоса, далеко разносившиеся по ветру. Да и не такие
робкие это были колокола, чтобы подчиняться прихотям ветра: когда находила
на него блажь дуть не в ту сторону, они храбро с ним боролись и все равно
по-царски щедро дарили своим радостным звоном каждого, кому хотелось его
услышать; известны случаи, когда в бурную ночь они решали во что бы то ни
стало достигнуть слуха несчастной матери, склонившейся над больным ребенком,
или жены ушедшего в плавание моряка, и тогда им удавалось наголову разбить
даже северо-западного буяна, прямо-таки расколошматить его, как выражался
Тоби Вэк; ибо, хотя обычно его называли Трухти Вэк, настоящее его имя было
Тоби, и никто не мог переименовать его (кроме как в Тобиаса) без особого на
то постановления парламента: ведь в свое время над ним, так же как над
колоколами, совершили по всем правилам обряд крещения, пусть и не столь
торжественно и не при столь громких кликах народного ликования.
Должен признаться, что я лично разделяю суждение Тоби Вэка - уж
кто-кто, а он-то имел полную возможность составить себе правильное суждение
на этот счет. Что утверждал Тоби Вэк, то утверждаю и я. И я всегда готов
постоять за него, хотя стоять-то ему приходилось, да еще целыми днями (и
очень тоскливое это было занятие) как раз перед дверью церкви. Дело в том,
что Тоби Вэк был рассыльным, и именно здесь он дожидался поручений.
А каково дожидаться в таком месте в зимнее время, когда тебя
просвистывает насквозь, и весь покрываешься гусиной кожей, и нос синеет, а
глаза краснеют, и стынут ноги, и зуб на зуб не попадает, - это Тоби Вэк знал
как нельзя лучше. Ветер - особенно восточный - налетал из-за угла с такой
яростью, словно затем только и принесся с того конца света, чтобы
поизмываться над Тоби. И нередко казалось, что он сгоряча проскакивал
дальше, чем следует, потому что, выметнувшись из-за угла и миновав Тоби, он
круто поворачивал обратно, словно восклицая: "Ах, вот он где!" - и тот же
час куцый белый фартук Тоби вскидывало ему на голову (так задирают курточку
напроказившему мальчишке), жиденькая тросточка начинала беспомощно
трепыхаться в его руке, ноги выписывали самые невероятные кренделя, а всего
Тоби, накренившегося к земле, крутило то вправо то влево, и так швыряло и
било, и трепало и дергало, и мотало и поднимало в воздух, что еще немножко -
и показалось бы настоящим чудом, почему он не взлетает под облака - как то
бывает иногда со скопищами лягушек, улиток и прочих легковесных тварей - и
не проливается дождем, к великому удивлению местных жителей, на какой-нибудь
отдаленный уголок земли, где в глаза не видали рассыльных.
Но ветреные дни, хотя Тоби в эти дни и доставалось так немилосердно,
все же были для него почти праздниками. Честное слово. Ему казалось, что в
такие дни время идет быстрее и не так долго приходится ждать шестипенсовика;
когда он бывал голоден и удручен, необходимость бороться с озорной стихией
развлекала его и подбадривала. Мороз или, скажем, снег - это тоже было для
него развлечение; он даже считал, что они ему на пользу, хотя в каком именно
смысле на пользу, это он вряд ли сумел бы объяснить. Но так или иначе,
ветер, мороз и снег, да еще, пожалуй, хороший крупный град приятно
разнообразили жизнь Тоби Вэка.
Мокреть - вот что было хуже всего, - холодная, липкая мокреть, которая
окутывала его, точно отсыревшая шинель, - другой шинели у него и не было, а
без этой он предпочел бы обойтись! Мокрые дни, когда с неба неспешно и
упорно сеял частый дождь, когда улица, так же как Тоби, давилась и
захлебывалась туманом; когда от бесчисленных зонтов валил пар и, сталкиваясь
на тесном тротуаре, они кружились, точно волчки, прыская во все стороны
ледяными струйками; когда вода бурлила в сточных канавах и шумела в
переполненных желобах; когда с карнизов и выступов церкви кап-кап-капало на
Тоби и тонкая подстилка из соломы, на которой он стоял, мгновенно
превращалась в грязное месиво, - вот это были поистине тяжелые дни.
Тогда-то, и только тогда, можно было увидеть, как мрачнело и вытягивалось
лицо у Тоби, тревожно выглядывавшего из своего укрытия в уголке церковной
стены - укрытия до того жалкого, что тень, которую оно летом отбрасывало на
залитую солнцем панель, была не шире тросточки. Но стоило Тоби, отойдя от
стены, раз десять протрусить взад-вперед по тротуару, чтобы немножко
согреться, как он, даже в такие дни, снова веселел и повеселевший
возвращался в свое убежище.
Трухти его прозвали за его любимый аллюр, усвоенный им для большей
скорости, хотя и не дававший ее. Шагом он, возможно, передвигался бы
быстрее; даже наверно так; но если бы отнять у Тоби его трусцу, он тут же
слег бы и умер. Из-за нее он в мокрую погоду бывал весь забрызган грязью;
она причиняла ему уйму хлопот; ходить шагом было бы ему несравненно легче;
но отчасти поэтому он и трусил рысцой с таким упорством. Щуплый,
слабосильный старик, по своим намерениям Тоби был настоящим Геркулесом. Он
не любил получать деньги даром. Мысль, что он честно зарабатывает свой хлеб,
доставляла ему огромное удовольствие, а отказываться от удовольствий при его
бедности было ему не по средствам. Когда в руки ему попадало письмо или
пакет, за доставку которого он получал шиллинг, а то и полтора, его
мужество, и без того не малое, еще возрастало. Он пускался трусить по улице,
покрикивая быстроногим почтальонам, шагавшим впереди, чтобы они
посторонились, ибо он свято верил, что непременно, рано или поздно, нагонит
их, а потом и обгонит; и столь же твердо было его убеждение - не часто,
впрочем, подвергавшееся проверке, - что он может донести любую тяжесть,
какую вообще способен поднять человек.
Итак, даже выбираясь из своею уголка, чтобы погреться в дождливый день,
Тоби трусил. Своими дырявыми башмаками прокладывая на слякоти ломаную линию
мокрых следов; согнув ноги в коленях, засунув тросточку под мышку, дуя на
озябшие руки и крепко их потирая, потому что очень уж плохо защищали их от
холода поношенные серые шерстяные рукавицы, в которых отдельная комнатка
отведена была только большому пальцу, а остальные помешались в общей зале, -
Тоби трусил и трусил. И сходя с панели на мостовую, чтобы посмотреть вверх
на звонницу, когда заводили свою музыку колокола, Тоби тоже передвигался
трусцой.
Последнее из упомянутых передвижений Тоби совершал по нескольку раз на
дню: ведь колокола были его друзьями, и когда он слышал их голоса, ему
всегда хотелось взглянуть на их жилище и подумать о том, как их там
раскачивают и какие по ним бьют языки. Может, они еще потому его так
интересовали, что было между ними и им самим много общего. Они висели на
своем месте в любую погоду, под дождем и ветром; окружающие церковь дома они
видели только снаружи; никогда не приближались к жаркому огню каминов,
бросавшему отблески на оконные стекла и клубами дыма вырывавшемуся из труб;
и могли только издали поглядывать на разные вкусные вещи, которые хозяева и
мальчики из магазинов знай вручали толстым кухаркам то с парадного хода, то
во дворике у кухонной двери. В окнах появлялись и снова исчезали лица -
иногда красивые лица, молодые, приветливые, иногда наоборот, - но откуда они
появляются и куда исчезают, и бывает ли хоть раз в году, чтобы обладатели
этих лиц, когда шевелят губами, сказали про него доброе слово, - обо всем
этом Тоби (хотя он часто раздумывал о таких пустяках, стоя без дела на
улице) знал не больше, чем колокола на своей колокольне.
Тоби не был казуистом - во всяком случае, не знал за собой такого
греха, - и я не хочу сказать, что когда он только заинтересовался колоколами
и из редких нитей своего первоначального знакомства с ними стал сплетать
более прочную и плотную ткань, то перебрал одно за другим все эти
соображения или мысленно устроил им торжественный смотр. А хочу я сказать -
и сейчас скажу, - что подобно тому как различные части тела Тоби, например,
его пищеварительные органы, достигали известной цели самостоятельно,
посредством множества действий, о которых он понятия не имел и которые,
доведись ему узнать о них, чрезвычайно бы его удивили, - так и мозг Тоби,
без его ведома и соучастия, привел в движение все эти пружины и колесики, да
еще тысячи других в придачу, и таким образом породил его симпатию к
колоколам.
Я мог бы даже сказать - любовь, и это не было бы оговоркой, хотя далеко
не точно определяло бы очень сложное чувство Тоби. Ибо он, будучи сам
человеком простым, наделял колокола загадочным и суровым нравом. Они были
такие таинственные - слышно их часто, а видеть не видно; так высоко было до
них, и так далеко, и такие они таили в себе звучные и мощные напевы, что он
чувствовал к ним какой-то благоговейный страх; и порой, глядя вверх на
темные стрельчатые окна башни, он бывал готов к тому, что его вот-вот
поманит оттуда нечто - не колокол, нет, но то, что ему так часто слышалось в
колокольном звоне. И, однако же, Тоби с негодованием отвергал вздорный слух,
будто на колокольне водятся привидения, - ведь это значило бы, что колокола
сродни всякой нечисти. Словом, они очень часто звучали у него в ушах, и
очень часто присутствовали в его мыслях, но всегда были у него на хорошем
счету; и очень часто, заглядевшись с разинутым ртом на верхушку колокольни,
где они висели, он так сворачивал себе шею, что ему приходилось лишний раз
протрусить взад-вперед, чтобы вернуть ее в прежнее положение.
Этим-то он и занимался однажды, холодным зимним днем, когда отзвук
последнего из ударов, только что возвестивших полдень, сонно гудел под
сводами башни как огромный музыкальный шмель.
- Время обедать, - сказал Тоби, труся взад-вперед мимо дверей церкви.
Нос у Тоби был ярко-красный, и веки ярко-красные, а плечи его
находились в очень близком соседстве с ушами, а ноги совсем не желали
гнуться, и вообще он, видимо, уже давно забыл, когда ему было тепло.
- Время обедать, а? - повторил Тоби, пользуясь своей правой рукавицей в
качестве, так сказать, боксерской перчатки и колотя собственную грудь за то,
что она озябла. - Нда-а.
После этого он минуты две трусил молча.
- Нет ничего на свете... - заговорил он снова, но тут же остановился
как вкопанный и, выразив на лице неподдельный интерес и некоторую тревогу,
стал тщательно, снизу доверху, ощупывать свой нос. Нос был пустячный, и,
чтобы ощупать его, не потребовалось много времени.
- А я уж думал, он куда девался, - сказал Тоби, вновь пускаясь трусить
по панели. - Нет, весь тут, сердешный. Да и вздумай он сбежать, я бы, ей-ей,
не стал винить его. Служба у него в холодную погоду трудная, и надеяться
особенно не на что - я ведь табак не нюхаю. Ему, бедняге, и во всякую-то
погоду приходится несладко: если в кои веки и учует вкусный запах, то скорей
всего запах чужого обеда, который несут из пекарни.
Мысль эта напомнила ему про другую, оставшуюся незаконченной.
- Нет ничего на свете, - сказал Тоби, - столь постоянного, как время
обеда, и нет ничего на свете столь непостоянного, как обед. В этом и состоит
большое различие между тем и другим. Не сразу я до этого додумался.
Интересно знать, может быть какой-нибудь джентльмен решил бы, что такое
открытие стоит купить для газетной статьи? Или для парламентской речи?
Тоби, конечно, шутил, - он тут же устыдился и с укором покачал головой.
- О, господи, - сказал Тоби, - газеты и без того полным-полны открытий,
и парламент тоже. Взять хоть газету от прошлой недели, - он извлек из
кармана замызганный листок и поглядел на него, держа в вытянутой руке, -
полным-полно открытий! Сплошные открытия! Я, как и всякий человек, люблю
узнавать новости, - медленно проговорил Тоби, еще раз перегибая листок
пополам и засовывая его обратно в карман, - но последнее время газеты читать
- одно расстройство. Даже страх берет. Просто не знаю, до чего мы, бедняки,
дойдем. Дай бог, чтобы дошли до чего-нибудь хорошего в новом году, благо он
наступает!
- Отец! Да отец же! - произнес ласковый голос у него над ухом.
Тоби ничего не слышал, он продолжал трусить взад-вперед, погруженный в
свои мысли и разговаривая сам с собою.
- Выходит, будто мы всегда не правы, и оправдать нас нечем, и исправить
нас невозможно, - сказал Тоби. - Сам-то я неученый, где уж мне разобраться,
имеем мы право жить на земле или нет. Иней раз думается, что какое-никакое,
а все-таки имеем, а иной раз думается, что мы здесь лишние. Бывает, до того
запутаешься, что даже не можешь понять, есть в нас хоть что-нибудь хорошее,
или мы так и родимся дурными. Выходит, будто мы ведем себя ужасно, будто мы
всем доставляем кучу хлопот; вечно на нас жалуются, кого-то от нас
предостерегают. Так ли, этак ли, а в газетах только о нас и пишут. Опять же
новый год, - сказал Тоби сокрушенно. - Вообще-то я могу перенести любую беду
не хуже другого, даже лучше, потому что я сильный как лев, а это не про
всякого скажешь, - но что если мы и в самом деле не имеем права на новый
год... что если мы и в самом деле лишние...
- Отец! Да отец же! - повторил ласковый голос.
На этот раз Тоби услышал; вздрогнул; остановился; изменил направление
своего взгляда, который перед тем был устремлен куда-то вдаль, словно искал
ответа в самом сердце наступающего года, - и тогда оказалось, что он стоит
лицом к лицу со своей родной дочерью и смотрит ей прямо в глаза.
И какие же ясные это были глаза - просто чудо! Глаза, в которые сколько
ни гляди, не измерить их глубины. Темные глаза, которые в ответ на
любопытный взгляд не сверкали своенравным огнем, но струили тихое, честное,
спокойное, терпеливое сияние - сродни тому свету, которому повелел быть
творец. Глаза прекрасные, и правдивые, и полные надежды - надежды столь
молодой и невинной, столь бодрой, светлой и крепкой (хотя они двадцать лет
видели перед собой только труд и бедность), что для Тоби Вэка они
превратились в голос и сказали: "По-моему, какое-никакое, а все-таки право
жить на земле мы имеем!"
Тоби поцеловал губы, которые возникли перед ним одновременно с этими
глазами, и сжал цветущее личико между ладоней.
- Голубка моя, - сказал Тоби. - Что случилось? Я не думал, что ты
сегодня придешь, Мэг.
- Я и сама не думала, что приду, отец, - воскликнула девушка, кивая
головкой и улыбаясь. - А вот пришла. Да еще и принесла кое-что.
- Это как же, - начал Тоби, с интересом поглядывая на корзинку с
крышкой, которую она держала в руке, - ты хочешь сказать, что ты...
- Понюхай, милый, - сказала Мэг. - Ты только понюхай!
Тоби на радостях уже готов был приподнять крышку, но Мэг проворно
отвела его руку.
- Нет, нет, нет, - сказала она, веселясь, как ребенок. - Надо растянуть
удовольствие. Я приподниму только краешек, са-амый краешек, - и она так и
сделала, очень осторожно, и понизила голос, точно опасаясь, что ее услышат
из корзинки. - Вот так. Теперь нюхай. Что это?
Тоби всего разок шмыгнул носом над корзинкой и воскликнул в упоении:
- Да оно горячее!
- Еще какое горячее! - подхватила Мэг. - Ха-ха-ха! С пылу с жару!
- Ха-ха-ха! - покатился Тоби и даже подрыгал ногой. - С пылу с жару!
- Ну, а что это, отец? - спросила Мэг. - Ведь ты еще не угадал, что
это. А ты должен угадать. Пока не угадаешь, не дам, и не надейся. Ты не
спеши! Погоди минутку! Приоткроем еще немножечко. Ну, угадывай.
Мэг ужасно боялась, как бы он не отгадал слишком быстро; она даже
отступила на шаг, протягивая к нему корзинку; и передернула круглыми
плечиками; и заткнула пальцами ухо, точно этим могла помешать верному слову
сорваться с языка Тоби; и все время тихонько смеялась.
А Тоби между тем, упершись руками в колени, пригнулся носом к корзинке
и глубокомысленно потянул в себя воздух; и тут по морщинистому его лицу
расплылась улыбка, словно он вдохнул веселящего газа.
- Пахнет очень вкусно, - сказал Тоби. - Это не... Это. часом, не
кровяная колбаса?
- Нет, нет, нет! - в восторге закричала Мэг. - Ничего похожего!
- Нет, - сказал Тоби, снова принюхиваясь. - Пахнет словно бы нежнее,
чем кровяная колбаса. Очень хорошо пахнет. С каждой минутой все лучше. Но
для бараньих ножек запах слишком крепкий. Верно?
Мэг ликовала: ничто не могло быть дальше от истины, чем бараньи ножки,
- кроме разве кровяной колбасы.
- Легкое? - сказал Тоби, совещаясь сам с собой. - Нет. Тут чувствуется
что-то этакое масляное, что с легким не вяжется. Свиные ножки? Нет, у тех
запах слабее. А петушиные головы опять же пахнут пронзительнее. Не сосиски,
нет. Я тебе скажу, что это. Это потроха!
- А вот и нет! - крикнула Мэг, торжествуя. - А вот и нет!
- Эх! Да что же это я! - сказал Тоби, внезапно выпрямляясь, насколько
это было для него возможно. - Я, наверно, скоро собственное имя забуду. Это
рубцы!
Он угадал; и Мэг, сияя от радости, заверила его, что таких
замечательных тушеных рубцов еще не бывало на свете, - сейчас он и сам в
этом убедится.
- Расстелем-ка мы скатерть, - сказала Мэг, усердно хлопоча над
корзинкой. - Ведь рубцы у меня в миске, а миску я завязала в платок; и если
я решила раз в жизни загордиться, и расстелить его вместо скатерти, и
назвать его скатертью, никакой закон мне этого не запретит, верно, отец?
- Словно бы и так, голубка, - отвечал Тоби. - Но они, знаешь ли, то и
дело откапывают новые законы.
- Да, и как сказал тот судья - помнишь, я тебе читала недавно из
газеты? - нам, беднякам, все эти законы надлежит знать. Ха-ха-ха! Нужно же
такое выдумать! Ой, господи, какими умными они нас считают!
- Верно, дочка! - воскликнул Тоби. - И если б кто из нас вправду знал
все законы, как бы они его жаловали! Такой человек просто разжирел бы,
столько у него было бы работы, и все важные господа в округе водили бы с ним
знакомство. Право слово!
- И он бы с аппетитом пообедал, если б от его обеда так вкусно пахло, -
весело закончила Мэг. - Ты не мешкай, потому что тут есть еще горячая
картошка и полпинты пива в бутылке, только что из бочки. Тебе где накрывать,
отец? На тумбе или на ступеньках? Фу-ты ну-ты, какие мы важные! Даже
выбирать можем.
- Сегодня на ступеньках, родная, - сказал Тоби. - В сухую погоду - на
ступеньках. В мокрую - на тумбе. На ступеньках-то оно удобнее, потому как
там можно обедать сидя; но в сырость от них ревматизм разыгрывается.
- Ну, милости прошу, - хлопая в ладоши, сказала Мэг. - Все готово.
Красота, да и только. Иди, отец, иди.
С тех пор как содержимое корзинки перестало быть тайной, Тоби стоял и
смотрел на дочь, да и говорил тоже, с каким-то рассеянным видом, ясно
показывающим, что, хоть она и занимала безраздельно его мысли, вытеснив из
них даже рубцы, он видел ее не такой, какою она была в это время, но смутно
рисовал себе трагическою картину ее будущего. Он уже готов был горестно
тряхнуть головой, но вместо этого сам встряхнулся, словно разбуженный ее
бодрым окликом, и послушно затрусил к ней. Только он собрался сесть, как
зазвонили колокола.
- Аминь! - сказал Тоби, снимая шляпу и глядя вверх, откуда раздавался
звон.
- Аминь колоколам, отец? - воскликнула Мэг.
- Это вышло, как молитва перед едой, - сказал Тоби, усаживаясь. - Они,
если бы могли, наверняка прочитали бы хорошую молитву. Недаром они со мной
так славно разговаривают.
- Это колокола-то! - рассмеялась Мэг, ставя перед ним миску с ножом и
вилкой. - Ну и ну!
- Так мне кажется, родная, - сказал Трухти, с великим усердием
принимаясь за еду. - А разве это не все едино? Раз я их слышу, так ведь
неважно, говорят они или нет. Да что там, милая, - продолжал Тоби, указывая
вилкой на колокольню и заметно оживляясь под воздействием обеда, - я сколько
раз слышал, как они говорят: "Тоби Вэк, Тоби Вэк, не печалься, Тоби! Тоби
Вэк, Тоби Bэк, не печалься, Тоби!" Миллион раз? Нет, больше.
- В жизни такого не слыхивала! - вскричала Мэг.
Неправда, слыхивала, и очень часто, - ведь у Тоби это была излюбленная
тема.
- Когда дела идут плохо, - сказал Тоби, - то есть совсем плохо, так что
хуже некуда, тогда они говорят: "Тоби Вэк, Тоби Вэк, жди, работа будет! Тоби
Вэк, Тоби Вэк, жди, работа будет!" Вот так.
- И в конце концов работа для тебя находится, - сказала Мэг, и в
ласковом ее голосе прозвучала грусть.
- Обязательно, - простодушно подтвердил Тоби. - Не было случая, чтобы
не нашлась.
Пока происходил этот разговор, Тоби прилежно расправлялся с сочным
блюдом, стоявшим перед ним, - он резал и ел, резал и пил, резал и жевал, и
кидался от рубцов к горячей картошке и от горячей картошки к рубцам с
неслабеюшим, почти набожным рвением. Но вот он окинул взглядом улицу - на
тот случай, если бы кому-нибудь вздумалось позвать из окна или двери
рассыльного, - и на обратном пути взгляд его упал на Мэг, которая сидела
напротив него, скрестив руки и наблюдая за ним со счастливой улыбкой.
- Господи, прости меня! - сказал Тоби, роняя нож и вилку. - Голубка
моя! Мэг! Что же ты мне не скажешь, какой я негодяй?
- О чем ты, отец?
- Сижу, - стал покаянно объяснять Тоби, - ем, нажираюсь, уплетаю за обе
щеки, а ты, моя бедная, и кусочка не проглотила и глядишь, точно тебе и не
хочется, а ведь...
- Да я проглотила, отец, и не один кусочек, - смеясь, перебила его
дочь. - Я уже пообедала.
- Вздор, - отрезал Тоби. - Пообедала и еще мне принесла? Два обеда в
один день - этого быть не может. Ты бы еще сказала, что наступят сразу два
новых года или что я всю жизнь храню золотой и даже не разменял его.
- А все-таки, отец, я пообедала, -
...Закладка в соц.сетях
