Жанр: Драма
Повесть о двух городах
...л шпион.
- Зачем вы мне говорите то, о чем я вас вовсе и не спрашиваю? Вы
служите тюремщиком в Консьержери?
- Дежурю иногда.
- Вы можете бывать там, когда вам вздумается?
- Да, я вхожу и выхожу свободно.
Сидни Картон нацедил еще стаканчик коньяку и медленно вылил его на угли
в камине; он смотрел, как стекают со дна последние капли, и, когда в стакане
больше ничего не осталось, поднялся и сказал:
- До сих пор мы с вами разговаривали при свидетелях, я хотел, чтобы они
видели наши с вами карты. А теперь пройдемте в эту темную комнату и
потолкуем с глазу на глаз.
В то время как Сидни Картон с тюремной овечкой, закрывшись в соседней
комнате, разговаривали так тихо, что оттуда не доносилось ни звука, мистер
Лорри неодобрительно и с подозрением поглядывал на Джерри. Смущенный вид
честного ремесленника, которому было явно не по себе от этого взгляда, не
внушал доверия; переминаясь с ноги на ногу, как будто у него их было по
меньшей мере штук пятьдесят и ему надо было непременно испробовать их одну
за другой, он с каким-то подозрительным упорством внимательно разглядывал
свои ногти, а когда мистеру Лорри удавалось перехватить его взгляд, он
начинал смущенно покашливать себе в руку, а говорят, люди, у которых душа
нараспашку, никогда не страдают такими приступами кашля.
- Джерри! - окликнул мистер Лорри. - Подите-ка сюда!
Мистер Кранчер подошел не прямо, а боком, выставив одно плечо вперед.
- Чем вы еще занимались, кроме того, что были рассыльным?
Мистер Кранчер долго раздумывал, вперив умоляющий взгляд в своего
патрона, и, наконец, его осенило.
- По земельной части работал, - смиренно пробормотал он.
- Я подозреваю, - сказал мистер Лорри, сердито грозя ему пальцем, - что
вы, прикрываясь своей службой рассыльного в солидной почтенной фирме
Теллсона, занимались какими-то постыдными делами. Если это так, не думайте,
что я буду потакать вам, когда мы вернемся в Англию. И не надейтесь, что я
буду молчать об этом. Я не допущу никаких злоупотреблений именем Теллсона.
- Смею надеяться, сударь, - растерянно забормотал пристыженный мистер
Кранчер, - что такой джентльмен, как вы, которому я имел честь служить верой
и правдой, до седых волос дослужился, не позволит себе сгоряча погубить
человека, даже если бы все то, что вы изволили говорить, было правдой. Я не
говорю, что это правда, но даже если бы оно и было так, разве вся вина на
одной стороне? Надо же принять во внимание и другую сторону. Что же тогда
сказать про наших знаменитых лекарей? Кто как не они наживаются на том, на
чем честный ремесленник еле-еле заработает себе грош на пропитание, или и
того меньше? Он себе золото гребет да откладывает, ездит в банк к Теллсону
да растит себе капитал, а сам глядит да помаргивает. Ты ему подошел дверцу
открыть, честь по чести, а он тебе подмигнет своим докторским глазом, где
тут против него устоять честному ремесленнику - это же клиент Теллсона! Вот
тут поди разберись, кто из них виноват, кто кого вводит в обман да
злоупотребляет именем Теллсона. А то выходит - с гуся вода, а с гусака
перья! А тут еще миссис Кранчер, не скажу сейчас, а вот когда мы еще дома в
Англии были, - да ей только повод дай, она опять за свое примется, - как я
за дело, она мне наперекор головой об пол бухается, богу молится, чтобы меня
в разоренье ввести, вот так оно одно к одному и получается - себе в убыток!
Уж, верно, эти лекарские жены не бухаются мужьям наперекор, за ними этого не
водится. Они для мужей стараются, усердствуют, чтобы им господь бог больных
побольше послал. А ведь в этом деле, сами знаете, одно за собой другое
тянет, одно без другого не обходится. И опять же вся эта приходская братия,
могильщики, гробовщики, сторожа кладбищенские (уж такой народ скаредный! И
со всеми надо делиться!) - много ли после всего этого честному человеку
останется, даже если он за такое дело взялся? Да ежели что и заработает, все
равно ему это впрок не пойдет, мистер Лорри: не будет ему от этого добра,
нет! Только у него и думы, как бы ему с этим делом распутаться. Вот как оно,
к примеру сказать, получается - ежели, конечно, все это на самом деле так
было.
- Тьфу! - вырвалось у мистера Лорри, хотя по всему было видно, что он
несколько смягчился. - Мне просто гадко смотреть на вас!
- Позвольте покорнейше просить вас, сэр, - продолжал мистер Кранчер, -
ежели бы оно, конечно, на самом деле так было, - а я не говорю, что оно так
было...
- Не виляйте, Джерри, - одернул его мистер Лорри.
- Нет, нет, что вы, помилуйте, сэр, - поспешно ответил мистер Кранчер,
как если бы это было совсем не в его натуре, - но вот ежели бы оно так было,
вот о чем я хотел покорнейше просить вашу милость: на той самой табуретке у
ворот Тэмпл-Бара сидит теперь мой сын, которого я воспитывал и растил, чтобы
он служил у вас на посылках, исполнял все ваши приказания, бегал по вашим
поручениям и слушался вас беспрекословно, даже если бы вы заставили его
вверх ногами стоять. Так вот, ежели бы оно так было, а я, сэр, не говорю
этого (потому как я не хочу вилять), я бы осмелился вас покорнейше просить
за моего сына, позвольте ему занять место отца, чтобы он мог стать опорой
своей матери, и не губите, сэр, его отца, дайте ему искупить свою вину и
стать исправным могильщиком, чтобы он на совесть закапывал то, что ему
случалось откопать - ежели с ним такое случалось, - и мог бы поручиться,
что, уж коли он кого зароет, никто того из земли не выроет. Вот, сэр, о чем
я хотел покорнейше просить вас, - заключил мистер Кранчер, старательно
утирая пот со лба и как бы показывая этим жестом, что он выговорил все. -
Как поглядишь на то, что здесь творится, невольно задумаешься, сэр, - этакие
ужасы кругом, пропасть людей - и все без голов. Какая же на них теперь цена,
разве что за доставку, да и кто за это что даст, бери да неси куда хочешь.
Да, сэр, человеку, который наглядится на все это, какие только мысли не
лезут в голову, вот я и позволил себе, сэр, выложить вам все начистоту,
чтобы вы знали, сэр, что у меня теперь совсем не то на уме, а коли бы это не
так было, разве меня кто за язык тянул, какой бы мне был расчет вам об этом
говорить?
- Вот это, пожалуй, правда, - сказал мистер Лорри. - И не говорите мне
больше ничего. Может статься, я и окажу вам поддержку, если вы это заслужите
и раскаетесь, - не на словах, а на деле. Слов я от вас слышал более чем
достаточно.
Мистер Кранчер, попятившись, поднес два пальца ко лбу, и в это время
Сидни Картон с фискалом вышли из темной комнаты.
- Adieu, мосье Барсед, - сказал Сидни, - итак, мы с вами сговорились, и
вы можете не опасаться, вам от меня ничего не грозит.
И он сел на стул у камина и, облокотившись на спинку, повернулся к
мистеру Лорри. Когда они остались одни, мистер Лорри поинтересовался,
удалось ли ему чего-нибудь добиться.
- Очень немногого. Если дело обернется плохо, меня пропустят в тюрьму
повидаться с ним.
Лицо мистера Лорри омрачилось.
- Это все, чего я мог добиться, - сказал Картон. - Требовать от него
большего опасно, как бы не подвести под гильотину, а он правильно сказал,
хуже этого с ним ничего не может случиться, даже и по доносу. Тут уж, как ни
грустно, а приходится пасовать, ничего не попишешь.
- Но ведь если дело в суде кончится плохо, свиданье с вами его не
спасет.
- А я и не говорю, что спасет.
Мистер Лорри медленно отвел глаза и уставился в огонь. Чувство глубокой
жалости и сострадания к Люси и этот неожиданно обрушившийся удар вторичного
ареста сразили старика; последнее время он жил в непрестанном беспокойстве,
силы его были надорваны, он не мог совладать с собой, слезы покатились по
его щекам.
- Хороший вы человек и преданный друг, - каким-то изменившимся голосом
промолвил Картон. - Простите, что я позволяю себе говорить о том, чего мне
не следовало бы замечать. Но если бы мой отец плакал при мне, я не мог бы
смотреть на это безучастно. А ваше горе внушает мне такое же глубокое
уважение, как если бы вы были моим отцом. Бог помиловал вас от этого
несчастья!
Последние слова вырвались у него как бы нечаянно, но все, что он
говорил до этого, было проникнуто таким искренним уважением и сочувствием,
что мистер Лорри, который никогда не видел его таким, невольно пораженный
этой переменой, растроганно протянул ему руку. И Картон молча, с чувством
пожал ее.
- Так вот, что касается бедняги Дарнея, - помолчав, сказал Картон, - не
говорите ей ни о встрече с Барседом, ни о нашем с ним уговоре. Ей все равно
не позволят увидеться с ним, а она может подумать, что я добивался этого
свидания, чтобы передать ему средство избежать казни.
Мистеру Лорри это не приходило в голову; он быстро взглянул на Картона,
стараясь прочесть по его лицу, не это ли он в самом деле задумал; да, так
оно, по-видимому, и было. Картон ответил ему спокойным понимающим взглядом.
- Да мало ли что она может подумать, - продолжал Картон, - и все это
будет только лишнее мученье и страх. Вы ей ничего не говорите про меня, мне
лучше у них и не появляться, я ведь вам так и сказал, когда приехал. Если я
смогу хоть чем-нибудь быть ей полезен, я, конечно, и так все сделаю, не
показываясь к ним. Вы, надеюсь, пойдете туда сегодня? Она, должно быть, в
отчаянии!
- Да, я сейчас к ним иду.
- Вот это хорошо. Она ведь так привязана к вам, так доверяет вам. Что,
она очень изменилась?
- Измучилась очень, видно, что у нее душа не на месте. Но хороша, как
ангел, - все такая же.
- Ах! - вырвалось у Картона.
Был ли это протяжный вздох, или стон, или сдавленное рыдание? - Мистер
Лорри невольно поднял глаза, и взгляд его остановился на лице Картона,
освещенном пламенем камина. Что-то словно пробежало по этому лицу - тень или
отсвет огня, старик не мог уловить, - так в ветреный облачный день скользит
по склону холма солнечный свет, перемежаясь с тенью, - Картон наклонился и
толкнул носком сапога отлетевшую на край головешку. В красном свете камина,
озарившем его светлый дорожный сюртук и ботфорты с высокими отворотами,
какие тогда носили, он казался очень бледным; длинные темные волосы
беспорядочно свисали на плечи. Он, по-видимому, задумался, и мистер Лорри,
удивленный его нечувствительностью к жару, только успел предостеречь его,
как головешка, которую он придерживал носком сапога, вспыхнула и рассыпалась
у него под ногой.
- Я и забыл, - сказал Картон.
Взгляд мистера Лорри снова задержался на его лице. Он обратил внимание
на его изможденный вид, что-то болезненно-горестное проступало в этих
красивых чертах - мистеру Лорри невольно вспомнились лица узников, которых
он видел сегодня, - вот точно такое же выражение застыло на лице Картона.
- А вы уже совсем покончили с делами, сэр? - спросил Картон,
поворачиваясь к нему.
- Да. Я вам вчера только начал говорить, когда Люси с отцом неожиданно
пришли сюда вечером, что я, наконец, разобрался во всем, в чем здесь можно
было разобраться. Понадеявшись, что у них теперь все благополучно и я могу
спокойно уехать, я уже достал подорожную и пропуск и совсем приготовился к
отъезду. Некоторое время оба сидели молча.
- Вы прожили большую жизнь, сэр, есть на что оглянуться, - задумчиво
проговорил Картон.
- Да. Семьдесят семь стукнуло.
- И ваша жизнь была полезна; вы неустанно работали, и все относились к
вам с уважением, доверяли вам, полагались на вас.
- Я всю жизнь при деле, с тех пор как я себя помню, еще мальчиком.
- И вот смотрите, какое положение вы занимаете в семьдесят семь лет.
Многие будут горевать, когда вы покинете свое место.
- Я старый одинокий человек, холостяк, - отвечал мистер Лорри, качая
головой. - Обо мне некому плакать.
- Как вы можете так говорить! А она не будет о вас плакать? А ее дочка?
- Да, да! Благодарение господу богу! Я просто не так выразился.
- Да, вам есть за что благодарить бога, разве нет?
- Несомненно!
- Если бы вы сегодня, оставшись наедине с самим собой, действительно
почувствовали свое одиночество и сказали себе: "Я не заслужил ничьей любви,
ни привязанности, ни благодарности, ни уважения; ни одно человеческое
существо не питает ко мне добрых чувств; я никому не приносил пользы и не
совершил ничего хорошего, чтобы оставить по себе добрую память", вот тогда в
ваши семьдесят семь лет вы бы семьдесят семь тысяч раз прокляли свою жизнь.
Разве не правда?
- Правда, мистер Картон, так оно, верно, и было бы.
- Мне хочется задать вам один вопрос: когда вы вспоминаете свое
детство, оно вам кажется ужасно далеким? Дни раннего детства, когда вы
сидели на коленях у своей матушки, - вам, наверно, кажется, что это было бог
весть как давно!
Мистер Лорри, растроганный его необычайной мягкостью, отвечал
задумчиво:
- Так мне казалось лет двадцать назад, а теперь - нет. Когда жизнь
подходит к концу, ты словно завершаешь круг и все ближе подвигаешься к
началу. Так высшее милосердие сглаживает и облегчает для нас конец нашего
земного пути. Все чаще встают теперь передо мной воспоминания, которые,
казалось, давным-давно были погребены. Мне вспоминается моя дорогая матушка,
совсем молодая, красивая (а я-то - такой старик!), и я переношусь душой в ту
счастливую пору, когда мир еще не предстал передо мной в своем истинном
свете, да и во мне еще не так укоренились мои недостатки к слабости.
- Ах, как мне все это знакомо! - с просветлевшим лицом вскричал Картон.
- И после этого даже как будто становишься лучше.
- Да, пожалуй.
Картон поднялся помочь старику надеть пальто.
- Но ведь вы-то, - сказал мистер Лорри, продолжая разговор, - вы еще
так молоды!
- Да, - промолвил Картон. - Я, конечно, не стар, но я смолоду шел не по
тому пути, каким приходят к старости. Да что обо мне говорить.
- Ну, а уж обо мне-то тем более, - сказал мистер Лорри. - Вы идете?
- Я вас провожу до ее ворот. Вы ведь знаете, какой я бродяга, люблю
шататься по ночам. Если меня долго не будет сегодня, не беспокойтесь, утром
я непременно появлюсь. Вы завтра пойдете на суд?
- Да, к несчастью.
- Я тоже пойду. Но только я буду в толпе. Мой фискал прибережет для
меня местечко. Обопритесь на меня, сэр.
Мистер Лорри взял Картона под руку, и они спустились по лестнице и
вышли на улицу. Через несколько минут они остановились у ворот дома, куда
шел мистер Лорри, и Картон простился с ним; но он подождал, когда ворота
захлопнулись, снова подошел к ним и дотронулся до них рукой. Он слышал, что
Люси каждый день ходила стоять у тюрьмы.
- Вот здесь она проходила, - промолвил он, оглядываясь по сторонам, -
потом поворачивала сюда и, должно быть, всякий раз ступала по этим плитам.
Пойду-ка и я сейчас той же дорогой.
Часы пробили десять, когда он остановился против тюрьмы на том самом
месте, где столько раз, изо дня в день простаивала Люси. Пильщик уже закрыл
свою мастерскую и вышел покурить на крыльцо.
- Добрый вечер, гражданин, - сказал Сидни Картон, видя, что тот
уставился на него с любопытством.
- Добрый вечер, гражданин.
- Ну, как дела в Республике?
- Вы, верно, спрашиваете про Гильотину? Неплохо. Шестьдесят три нынче.
Скоро, гляди, и до сотни дойдем. Самсон со своими помощниками жалуются,
говорят, из сил выбились. Ха-ха-ха! Чудак он, этот Самсон! А цирюльник
знатный!
- Вы что, часто ходите смотреть...
- Как он бреет? Всегда хожу, ни одного дня не пропустил. Вот это
мастер! Видали вы, как он работает?
- Нет, никогда не видал.
- А вы сходите посмотрите, когда у него хороший привоз, как, например,
нынче. Вы только представьте себе, гражданин, - шестьдесят три головы, и я
не успел даже вторую трубку докурить. Двух трубок не выкурил! Правду вам
говорю!
Человечек, ухмыляясь, тыкал в Картона своей трубкой, поясняя, как он
ведет счет, сколько голов можно отрубить и за какое время, а Картону, глядя
на него, так хотелось свернуть ему шею, что он поспешил отойти.
- А вы разве англичанин, что ходите в английском платье? - окликнул его
пильщик.
- Англичанин, - отвечал Картон, оборачиваясь и замедляя шаг.
- А говорите как француз.
- Я здесь учился, когда еще студентом был.
- Ага! Совсем как настоящий француз! Доброй ночи, англичанин.
- Доброй ночи, гражданин.
- А вы сходите непременно поглядеть на нашего брадобрея, - крикнул ему
вдогонку пильщик, - да не забудьте взять с собой трубку!
Скрывшись из глаз пильщика, Сидни прошел несколько шагов, остановился у
фонаря посреди улицы и, вынув карандаш, написал что-то на клочке бумаги.
Потом решительным шагом, как человек, хорошо знающий дорогу, быстро зашагал
по грязным неосвещенным улицам, которые были теперь еще грязнее, чем раньше,
потому что в страшные дни террора даже самые бойкие и людные улицы совсем не
убирались. В темном кривом переулке, круто поднимающемся в гору, он
остановился у лавки аптекаря. Это была темная невзрачная лавчонка, не
внушающая доверия, и хозяин ее, маленький невзрачный человек, тоже не
внушающий доверия, уже собирался запирать на ночь.
Картон подождал, пока он вернулся к прилавку, вежливо поздоровался и
положил перед ним клочок бумаги.
- Фью! - тихонько свистнул аптекарь, прочитав бумажку.
Сидни молчал.
- Это для вас, гражданин? - спросил аптекарь.
- Да, для меня.
- Держите их в отдельности, эти порошки, гражданин. Вы знаете, что
получится, если их смешать?
- Знаю отлично.
Аптекарь приготовил порошки и дал Картону несколько маленьких
пакетиков. Картон спрятал их один за другим во внутренний карман сюртука,
отсчитал деньги, простился и вышел из лавки.
- Ну, сегодня все, - промолвил он, закинув голову и глядя вверх на
вынырнувший из-за облаков месяц, - до завтра. А спать - не заснешь!
Он сказал это не обычным своим небрежным тоном. В этих словах, которые
он произнес вслух, глядя вверх на быстро бегущие облака, не было ни
пренебрежения, ни вызова; в них скорее чувствовалась глубокая
удовлетворенность усталого человека, который долго плутал, сбившись с
дороги, отчаивался, но, наконец, вышел на верный путь и видит, что его
странствие подходит к концу.
Тому назад много лет, в ранней юности, когда он в кругу своих
сверстников считался одним из самых способных юношей, подающим блестящие
надежды, он хоронил своего отца и шел за его гробом. Мать его умерла намного
раньше. И вот теперь, когда он блуждал по темным улицам, где черные тени
домов угрюмо выступали из мглы, а высоко вверху над его головой месяц
катился по небу среди быстро бегущих облаков, ему вспомнились торжественные
слова, которые он слышал над могилой отца: "Я есмь воскресение и жизнь, -
сказал господь, - верующий в меня если и умрет, оживет, и всякий живущий и
верующий в меня не умрет вовек".
Не удивительно, что ему припомнились эти слова: один, ночью в городе,
где царила гильотина, он не мог не испытывать гнетущего чувства, вспоминая
об этих шестидесяти трех казненных за сегодняшний день, и о множестве
других, томящихся за решеткой, которых завтра ожидает такая же участь,
завтра, - мысль его непрестанно возвращалась к этому завтра и, словно
стараясь зацепиться за что-то, хваталась за эти слова и держалась за них,
как ставшее на причал судно держится за старый заржавленный якорь,
зарывшийся на дне моря. Впрочем, Картон не отдавал себе в том отчета, он шел
и повторял про себя эти слова.
Взгляд его задумчиво скользил по освещенным окнам домов, где люди
готовились отойти ко сну, который хотя бы на несколько часов позволит им
забыть о кровавых ужасах; по темным силуэтам церквей, где теперь никто не
молился, потому что за долгие годы подчинения своим духовным пастырям народ
так возненавидел этих ханжей, лихоимцев и развратников, что потерял веру в
молитву и забыл о спасении души. Картон переносился мысленно за ограду
виднеющегося вдалеке кладбища, сулящего вечный покой всем, кто обретал в нем
последний приют, и в переполненные тюрьмы, откуда он вместе с шестьюдесятью
обреченными следовал по этим улицам на смерть, которая стала чем-то таким
обыденным и привычным, что даже не задевала воображения и не создавала
горестных легенд о страшных призраках, рожденных неутомимым мечом гильотины.
Так, поглощенный мыслями о жизни и смерти, Сидни Картон бродил по темным
улицам затихшего города, который, набушевавшись за день, отходил ко сну;
незаметно для себя он вышел к мосту через Сену и, перейдя на другой берег,
очутился в освещенных кварталах.
Здесь жизнь еще не замерла, еще попадались экипажи, но редко, потому
что всякий, кто ездил в карете, навлекал на себя подозрение, и бывшие
господа напялили на головы красные колпаки и ходили пешком в грубых
башмаках. Но театры были полны, и как раз сейчас из театральных подъездов
публика высыпала на улицу и, оживленно болтая, расходилась по домам. У
одного из театров он увидел маленькую девочку с матерью, которые не решались
перейти через улицу, боясь увязнуть в грязи. Он взял девочку на руки и
перенес ее, и прежде чем он поставил ее на ноги и робкая ручка, обхватившая
его за шею, соскользнула с его плеча, попросил поцеловать его.
"Я есмь воскресение и жизнь, - сказал господь, - верующий в меня, если
и умрет, оживет. И всякий живущий и верующий в меня не умрет вовек".
Теперь, когда и здесь постепенно все стихло и ночь окутала город, эти
слова раздавались в его ушах, словно эхо шагов, разносившихся далеко в
воздухе. С чувством глубокого спокойствия и решимости он шел и время от
времени повторял их про себя, и они не переставая звучали в его ушах.
Ночь еще лежала над городом, когда он остановился на мосту,
прислушиваясь к плеску воды о каменные берега острова в сердце Парижа *, где
сейчас, залитые лунным светом, выступали башни собора и сомкнувшиеся вокруг
него величественные здания. Но вот в предрассветной мгле, серый, как лик
мертвеца, забрезжил холодный день; ночь отступила, луна и звезды побледнели
и погасли, и казалось, на какой-то миг над всей вселенной воцарилась смерть.
И вдруг взошло солнце, и, брызнув ослепительным светом, протянуло свои
длинные огненные лучи как будто к самому сердцу Картона, и засияло в нем
этими словами, которые он носил в себе всю ночь. И, прикрыв глаза ладонью,
он посмотрел на эти лучи и увидел точно огненный мост, протянувшийся к нему
от солнца, а под ним сверкающую реку.
В быстром течении реки, бегущей в этой недвижной тишине раннего утра
таким стремительным, глубоким, сильным, неудержимым потоком, Сидни
почувствовал что-то дружественное, близкое; он пошел берегом, удаляясь от
домов, и когда город остался далеко позади, лег под откосом на пригретой
солнцем земле и заснул. Проснувшись, он еще посидел на берегу, глядя на
быстро бегущую воду, на отбившуюся от течения струйку, которая кружила,
кружила бесцельно на одном месте, пока, наконец, поток не подхватил ее и не
понес к морю.
- Вот так и меня.
Вдали показалось парусное торговое судно; парус был чуть желтоватый,
цвета поблекших листьев; судно медленно прошло мимо и скрылось из глаз;
когда след его исчез на воде, в душе Картона страстной молитвой, молитвой о
милосердии и снисхождении к его жалкой слепоте и порокам снова зазвучали
слова: "Я есмь воскресение и жизнь".
Мистер Лорри уже ушел, когда он вернулся, и нетрудно было догадаться,
куда он ушел. Сидни выпил чашку кофе с хлебом, умылся, переоделся и
отправился в суд.
В зале суда стоял гул и народу было полным-полно; фискал, от которого
многие шарахались в ужасе, провел Картона через толпу и втиснул его куда-то
в угол. Мистер Лорри был уже здесь, и доктор Манетт. И она была здесь,
сидела рядом с отцом.
Когда ввели ее мужа, она устремила на него такой ободряющий, такой
утешительный взгляд, полный пламенной любви и сострадательной нежности и
вместе с тем такой самоотверженной силы, что он вспыхнул, просиял, глаза его
оживились, душа воспрянула. Такое же действие оказал этот взгляд и на Сидни
Картона, в чем убедился бы всякий, кто вздумал бы за ним понаблюдать.
В этом неправедном суде не соблюдалось никаких правил судебной
процедуры, обеспечивающей подсудимому более или менее беспристрастное
разбирательство дела. Народ, опрокинувший ненавистный режим, при котором он
столько лет терпел чудовищные нарушения закона и порядка, чудовищные
злоупотребления властью - все то, что привело к революции, - сокрушил и
растоптал все установления, уставы и своды законов, не оставив от них камня
на камне.
Глаза всех в зале устремились на присяжных, это были все те же
бессменные верные патриоты, ярые республиканцы, которые заседали здесь вчера
и третьего дня и будут заседать завтра и все следующие дни. Среди них
особенно выделялся один с алчным лицом, который непрестанно поглаживал
пальцами углы губ; публика следила за ним с явным одобрением. Это был
известный своей кровожадностью и всегда настаивающий на смертном приговоре
Жак Третий из Сент-Антуана; да и вся эта кучка присяжных напоминала свору
борзых, собравшихся судить оленя.
Затем все глаза устремились на пятерых судей и на общественного
обвинителя. Вид у них сегодня был отнюдь не склонный к поблажкам,
решительный, убийственно деловой, беспощадный. Нет, сегодня ему не уйти от
гильотины! И люди в зале одобрительно переглядывались, подмигивали друг
другу, кивали головами и с
...Закладка в соц.сетях
