Жанр: Драма
Очерки Боза. Наш приход.
...Портер.
- Тогда, если кто-нибудь из наших молодых друзей что-нибудь напутает, вы
растолкуете мне, что там на самом-то деле. Мне это страшно интересно.
- Почт за счастье быть вам полезным чем только могу.
- Значит, уговорились?
- Безусловно.
- Сама не знаю, чего это я, - сказала миссис Гэтлтон дочерям, когда
они, собравшись вечером у камелька, повторяли свои роли, - но мне ужасно
неприятно, что миссис Джозеф Портер будет у нас в четверг. Я уверена, что
она что-то замышляет.
- Ну, нас-то ей не удастся выставить в смешном свете, - высокомерно
заявил мистер Семпрониус Гэтлтон.
Долгожданный четверг настал в положенное время, и, как глубокомысленно
заметил мистер Гэтлтон-старший, "не принес с собой сколько-нибудь серьезных
разочарований". Правда, еще не было полной уверенности в том, что Кассио
удастся когда-нибудь натянуть на себя костюм, который ему прислали из
костюмерной. Оставалось также неясным, достаточно ли оправилась после
инфлюэнцы примадонна, чтобы выйти на сцену. Мистер Харлей, он же Мазаньелло,
слегка занемог и охрип после того, как проглотил несметное количество
лимонов и леденцов, чтобы голос лучше звучал, а обе флейты и виолончель не
явились вовсе, отговорившись жестокой простудой. Ну и что за беда? Зрители
приняли приглашение все до единого. Актеры знали свои роли, костюмы
сверкали, расшитые блестками и мишурой, а белые плюмажи были чудо как
хороши; мистер Эванс падал до тех пор, пока не достиг совершенства,
покрывшись синяками с головы до пят; Яго заверял всех, что в сцене убийства
он произведет "потрясающий эффект". Глухой джентльмен, игравший самоучкой на
флейте, любезно предложил прихватить свой инструмент, что не могло не
послужить весьма ценным дополнением к оркестру. Игра мисс Дженкинс на
фортепьяно, как известно, всегда вызывала бурю восторга, значит, тут
опасаться было нечего, а мистеру Кейну не впервой было разыгрывать с ней
дуэты на скрипке. Что до мистера Брауна, который великодушно согласился
привести свою виолончель, когда его об этом попросили за час до спектакля,
то никто не сомневался, что он отлично справится с делом.
Пробило семь, и прибыли зрители. Избранное общество Клэпема и его
окрестностей быстро заполняло театральную залу. Здесь были Смиты и Габбинсы,
Никсоны, Диксоны и Хиксоны, и еще другие люди с самыми различными фамилиями;
были два олдермена и один будущий шериф; был сэр Томас Глампер, в прошлое
царствование получивший титул за то, что преподнес его величеству адрес по
случаю спасения кого-то от чего-то, и, наконец, хотя, быть может, с них-то и
следовало начать, - в третьем ряду посредине восседали миссис Джозеф Портер
и дядюшка Том, причем миссис Портер развлекала дядюшку Тома, рассказывая ему
разные забавные истории, а дядюшка Том развлекал всех остальных, хохоча во
все горло.
В восемь часов, минута в минуту, прозвенел колокольчик суфлера
"динь-динь-динь!" - и в оркестре загремела увертюра из "Людей Прометея"*.
Пианистка с похвальным упорством барабанила по клавишам, а по временам
вступала и виолончель и "звучала вполне сносно, принимая во внимание..."
Однако незадачливый флейтист, взявшийся играть свою партию с листа, вынужден
был на горьком опыте убедиться, что старую пословицу можно перекроить на
новый лад: "с глаз долой - пиши пропало". Его посадили так далеко от пюпитра
с нотами, что, будучи крайне близорук, он ничего не видел и потому делал что
мог, то есть изредка подыгрывал на флейте - и всегда невпопад, чем изрядно
метал остальным музыкантам. Впрочем, надо отдать ему справедливость - он
проделывал это с большим блеском. В общем, увертюра в исполнении этих
музыкантов чем-то очень напоминала скачки. Фортепьяно обогнало всех на
несколько тактов, второй пришла виолончель, оставив далеко позади
бедняжку-флейту, которая никак не могла угомониться, так как глухой
джентльмен дудел себе и дудел, совершенно не подозревая, что делает что-то
не то, и был крайне поражен, увидав, что зрители аплодируют и увертюра,
стало быть, окончена. Затем со сцены отчетливо донеслась какая-то возня,
шарканье ног и громкий шепот: "Вот так так! Что же теперь делать?" - и еще
что-то в том же духе. Зрители снова захлопали - на этот раз, чтобы
подбодрить актеров, - после чего довольно явственно прозвучал голос мистера
Семпрониуса, который требовал, чтобы суфлер "очистил сцену и дал звонок".
Снова раздалось "динь-динь-динь", зрители опустились на свои места,
занавес дрогнул, пополз вверх, открыв взорам несколько пар желтых башмаков,
двигающихся в различных направлениях, и замер.
"Динь-динь-динь!" Занавес судорожно задергался, но вверх не пошел.
Зрители захихикали; миссис Портер покосилась на дядюшку Тома; дядюшка Том
глянул на всех вообще и покатился со смеху, потирая руки от удовольствия.
Колокольчик продолжал звенеть - так упорно, словно торговец пышками обходил
со своим товаром длинную-предлинную улицу. В то же время со сцены доносилось
перешептывание, стук молотка, и чей-то голос громко требовал веревку и
гвоздей. Наконец, занавес поднялся: мистер Семпрониус Гэтлтон стоял на сцене
совершенно один в костюме Отелло. Его встретили троекратным взрывом
рукоплесканий; мистер Семпрониус, приложив правую руку к левому боку,
раскланивался на самый изысканный манер, а затем шагнул вперед и сказал:
- Леди и джентльмены! Позвольте заверить вас, что я глубоко скорблю о
том, что должен с глубоким прискорбием сообщить вам, что мистер Яго, который
должен был играть Уилсона... Прошу прощенья, леди и джентльмены, я,
естественно, несколько взволнован... (Аплодисменты.) Я хотел сказать мистер
Уилсон, который должен был... то есть предполагал играть Яго... Одним
словом, леди и джентльмены, дело в том, что я только что получил записку, из
которой явствует, что Яго сегодня вечером никоим. образом не может
отлучиться из почтовой конторы. В виду вышеизложенного я возлагаю надежду...
поскольку... э... спектакль у нас, так сказать, любительский... и другой...
э... другой джентльмен взялся исполнить эту роль... обстоятельство,
требующее... э... некоторого снисхождения... я, повторяю, возлагаю надежду
на доброту и любезность английского зрителя. (Оглушительные аплодисменты.)
Мистер Семпрониус Гэтлтон удаляется, занавес падает.
Зрители, разумеется, были настроены чрезвычайно добродушно, ведь они
пришли позабавиться, и с величайшим терпением просидели до начала спектакля
еще час, подкрепляя силы пирожными и лимонадом. Как объяснял впоследствии
мистер Семпрониус, задержка не была бы столь продолжительной, если бы в ту
минуту, когда подставной Яго был уже почти одет и спектакль должен был
вот-вот начаться, не появился вдруг подлинный Яго, после чего первый
вынужден был раздеться, а второй - одеться, а так как подлинный Яго никак не
мог влезть в костюм, то это заняло бог знает сколько времени. Наконец,
спектакль все-таки начался и шел довольно гладко, вплоть до третьей сцены
первого акта, где Отелло обращается к сенату. (Правда, Яго, у которого от
жары и волнения страшно отекли ноги, не мог втиснуть их ни в одну пару
театральных ботфорт и вынужден был выйти на сцену в обыкновенных сапогах,
что выглядело несколько странно при его пышно расшитых панталонах.) Но вот,
когда Отелло начал свою речь перед сенатом, - почтенное это собрание, кроме
дожа, было представлено еще двумя парнями, приглашенными по рекомендации
садовника, плотником и каким-то мальчишкой, - коварной миссис Портер
представился случай, которого она с таким нетерпением ждала.
Мистер Семпрониус провозглашал:
Сановники, вельможи,
Властители мои! Что мне сказать?
Не буду спорить, я не говорун...
- Правильно он читает? - шепнула миссис Портер дядюшке Тому.
- Нет, неправильно.
- Так поправьте же его!
- Сейчас. - Дядюшка Том возвысил голос: - Сем! Не так, мой мальчик.
- Что не так, дядюшка? - спросил Отелло, совершенно забыв о своей
ответственнейшей роли.
- Ты тут пропустил: "Не буду спорить, дочь его со мною..."
- Ах... Да, да... - пробормотал мистер Семпрониус, безуспешно силясь
скрыть свое замешательство, в то время как зрители столь же безуспешно
пытались замаскировать душивший их смех внезапным и неудержимым приступом
кашля.
... дочь его со мною.
Он прав. Я браком сочетался с ней.
Вот все мои как будто прегрешенья.
Других не знаю...
(В сторону.) Почему вы не суфлируете, папаша?
- Я куда-то засунул очки, - отвечал несчастный мистер Гэтлтон, еле
живой от духоты и треволнений.
- Ну, вот, а теперь идет: "Я не говорун", - не унимался дядюшка Том.
- Да, да, знаю, - отозвался незадачливый постановщик и продолжал дальше
по роли.
Утомительно и бесполезно было бы пересказывать здесь все случаи, когда
дядюшка Том, попавший, наконец, в свою стихию и подстрекаемый зловредной
миссис Портер, исправлял ошибки актеров. Достаточно будет сказать, что раз
дядюшка Том оседлал своего конька, никакая сила на свете не могла уже
вышибить его из седла, и на протяжении всего спектакля он, словно неумолчное
эхо, бормотал вполголоса все, что актеры произносили на сцене. Зрители
потешались от души, миссис Портер была на седьмом небе, актеры совсем
запутались, дядюшка Том был в полном восторге, а племянники и племянницы
дядюшки Тома, невзирая на то, что являлись законными наследниками его
большого состояния, никогда еще так горячо не желали ему провалиться в
тартарары, как в тот достопамятный вечер.
Были и другие, хотя и не столь основательные причины к тому, чтобы
актеры совсем пали духом. Все театральные костюмы оказались слишком узки,
все сапоги слишком велики, а мечи самых невероятных форм и размеров, и
актеры, с трудом натянув панталоны, еле двигались по сцене и боялись
шевельнуть рукой, чтобы не лопнуло под мышкой. Мистер Эванс, и без того
казавшийся высоченным на маленькой сцене, украсил голову черной бархатной
шляпой с колоссальным белым пером, все великолепие которого пропадало даром
за колосниками (шляпа эта, кстати сказать, имела еще одно неудобство: ее
почти невозможно было утвердить на голове, а утвердив - невозможно было
снять). И, невзирая на весь свой огромный опыт, мистер Эванс, упав, проткнул
головой одну из боковых кулис, да так ловко, что впору разве только клоуну
из святочной пантомимы. Пианистка не выдержала жары и духоты и лишилась
чувств в самом начале спектакля, предоставив исполнение "Мазаньелло" флейте
и виолончели. Оркестр жаловался, что мистер Харлей все время его сбивал, а
мистер Харлей уверял, что оркестр не дал ему рта раскрыть. Рыбаки, нанятые
для участия в спектакле, взбунтовались не по ходу пьесы, а за кулисами и
наотрез отказались играть, если их вознаграждение не будет повышено на
несколько бутылок, а когда это требование было удовлетворено, они в сцене
извержения вулкана захмелели как нельзя более натурально. От фейерверка,
зажженного на сцене в конце второго акта, зрители едва не задохнулись, а дом
едва не загорелся, и спектакль был доигран в густом дыму.
Короче - как, ликуя, оповещала всех и каждого миссис Портер - вся затея
окончилась "полным провалом". Зрители, от которых несло порохом и серой,
разошлись по домам в четыре часа утра, надорвав от смеха животы и изнемогая
от головной боли, а мистер Гэтлтон-старший и мистер Гэтлтон-младший легли
спать с полуосознанным решением эмигрировать в Австралию в начале следующей
недели.
"Вилла Роз" снова приняла свой обычный вид. В столовой мебель
водворилась на место; столы опять отполированы до блеска; стулья с мягкими
сиденьями чинно, как всегда, выстроились вдоль стен. А на окнах появились
жалюзи, дабы помешать всевидящему оку миссис Джозеф Портер заглядывать в
дом. О любительских спектаклях в семействе Гэтлтонов больше не заикаются.
Разве что дядюшка Том нет-нет да выразит удивление и досаду по поводу того,
что его племянники и племянницы совсем, как видно, потеряли вкус к
прекрасным творениям Шекспира и никогда больше не цитируют стихов
бессмертного барда.
¶ГЛАВА. Х§
Эпизод из жизни мистера Уотмипса Тотла
перевод М.Беккер
¶1§
Общеизвестно, что брак-предприятие серьезное. Это - беда, в которую
легко попасть, но из которой очень трудно выбраться, и в этом отношении брак
подобен чрезмерному пристрастию к грогу. Человека, робкого в таких делах,
бесполезно убеждать, что стоит только один раз прыгнуть - и все страхи
окажутся позади. То же самое говорят в Олд-Бейли, и в обоих случаях
несчастные жертвы извлекают из этих слов одинаковое утешение.
У мистера Уоткинса Тотла панический страх перед узами Гименея самым
удивительным образом сочетался со всеми задатками примерного супруга. Это
был джентльмен лет под пятьдесят, пухленький, свежий и румяный, ростом в
четыре фута шесть и три четверти дюйма. Наружностью своей он напоминал
виньетку к роману Ричардсона, а его манерам, безукоризненным как крахмальный
воротничок, и фигуре, прямой как кочерга, мог бы позавидовать сам сэр Чарльз
Грандисон*. Годовой доход мистера Тотла соответствовал получавшему его
джентльмену по крайней мере в одном отношении - он был чрезвычайно мал.
Рента вручалась Тотлу раз в две недели по понедельникам, и подобно тому, как
часы с недельным заводом останавливаются на восьмой день, так он в начале
второй недели неизменно прекращал свои платежи - до тех пор пока квартирная
хозяйка, в довершение сходства, не заводила его снова посредством небольшой
ссуды, после чего он, в точности как упомянутые часы, продолжал свой
размеренный ход.
Мистер Уоткинс Тотл долго жил в состоянии блаженного одиночества, как
выражаются холостяки, или проклятого одиночества, как думают старые девы, но
мысль о супружестве никогда не оставляла его. Стоило ему предаться
размышлениям на эту неизменную тему, как фантазия преображала его тесную
квартиру на Сесил-стрит (Стрэнд) в уютный загородный домик; полцентнера
угля, сложенного под черной лестницей, внезапно превращались в три тонны
отборного уолсендского антрацита; узенькая кроватка превращалась в
двуспальное супружеское ложе под балдахином, а в пустом кресле, стоявшем по
другую сторону камина, воображение рисовало ему прелестную молодую леди, не
отличающуюся ни сильной волей, ни какой-либо независимостью, за исключением
независимости финансовой, каковою наделила ее последняя воля родителя.
- Кто там? - спросил мистер Уоткинс Тотл, когда однажды вечером легкий
стук в дверь прервал нить его размышлений.
- Как поживаете, друг мой? - произнес вместо ответа чей-то грубый
голос, и в комнату ворвался низенький пожилой джентльмен.
- Я ведь говорил вам, что забегу как-нибудь вечерком, - сказал
низенький джентльмен, вручая свою шляпу Тотлу после нескольких попыток
уклониться от его услуг.
- Очень рад вас видеть, - проговорил мистер Уоткинс Тотл, жалея про
себя, что его гость, вместо того чтобы вваливаться к нему в гостиную, не
провалился на дно протекающей в конце улицы Темзы: двухнедельный срок
подходил к концу, и средства Уоткинса - тоже.
- Как поживает миссис Габриэл Парсонс?" - осведомился Тотл.
- Благодарю вас, превосходно, - отвечал мистер Габриэл Парсонс - так
звали низенького джентльмена.
Вслед за тем наступило молчание. Низенький джентльмен глядел на левый
угол камина, мистер Уоткинс Тотл сверлил глазами пустоту.
- Превосходно, - повторил маленький джентльмен по истечении пяти минут,
- я бы сказал - отлично. - И он принялся потирать руки с такой силой, словно
посредством трения собирался высечь огонь.
- Не велеть ли вам чего подать? - осведомился Тотл с отчаянной
решимостью человека, которому известно, что вряд ли можно велеть подать
гостю что-нибудь, кроме его же собственной шляпы.
- Право, не знаю. Нет ли у вас виски?
- Видите ли, - ответил Тотл очень медленно, стараясь выиграть время, -
на прошлой неделе у меня было превосходное, чрезвычайно крепкое виски, но
оно все вышло, и потому его крепость...
- Не подлежит сомнению, или, иначе говоря, ее уже невозможно
подвергнуть таковому, - подхватил низенький джентльмен и весело рассмеялся,
по-видимому чрезвычайно довольный тем, что виски выпито. Мистер Тотл
улыбнулся, но это была улыбка отчаяния. Перестав смеяться, мистер Габриэл
Парсонс деликатно намекнул, что за отсутствием виски не откажется от бренди.
Мистер Уоткинс Тотл с важным видом зажег свечку, извлек огромный ключ от
парадной двери, время от времени исполнявший роль ключа от воображаемого
винного погреба, и отправился умолять хозяйку поставить им бутылочку, а
стоимость оной поставить ему в счет. Просьба увенчалась успехом, и
вожделенный напиток возник перед ними на столе - не из таинственной бездны,
а всего лишь из ближайшего погребка. Оба низеньких джентльмена приготовили
себе грог и уютно устроились возле камина, словно пара башмаков-недомерок,
выставленных для просушки поближе к огню.
- Тотл, - начал мистер Габриэл Парсонс, - вы ведь меня знаете. Я
человек простой, откровенный, говорю, что думаю, что думаю, то и говорю,
терпеть не могу скрытность и ненавижу всякое притворство. Скрытность подобна
плохому домино, которое скрывает наружность добрых людей и не придает
красоты дурным, а притворяться - все равно что красить нитяный чулок в
розовый цвет, стараясь выдать его за шелковый. А теперь послушайте, что я
вам скажу.
Тут низенький джентльмен остановился и отхлебнул порядочный глоток
грога. Мистер Уоткинс Тотл в свою очередь отпил немного из своего стакана,
помешал огонь в камине и изобразил на лице своем глубочайшее внимание.
- Давайте говорить без околичностей, - продолжал низенький джентльмен.
- Вы ведь хотите жениться.
- Как вам сказать, - уклончиво отвечал мистер Уоткинс Тотл, ощутив
дрожь во всем теле и звон в ушах. - Как вам сказать... пожалуй, я бы не
прочь... по крайней мере мне кажется...
- Так не пойдет, - отрезал низенький джентльмен. - Отвечайте прямо - да
или нет, - а не то и говорить не о чем. Деньги вам нужны?
- Вы же сами знаете, что нужны.
- Вы поклонник Прекрасного пола?
- Разумеется.
- Хотите жениться?
- Конечно, хочу.
- В таком случае вы женитесь. Дело в шляпе. - С этими словами мистер
Габриэл Парсонс взял понюшку табаку и смешал себе еще стакан грога.
- Не будете ли вы, однако, любезны объясниться толком, - сказал
Уоткинс. - Право же, я, как главное заинтересованное лицо, не могу
согласиться, чтобы мною распоряжались подобным образом.
- Извольте, - отвечал мистер Габриэл Парсонс, разгорячаясь как
предметом разговора, так и грогом. - Я знаю одну даму - она сейчас гостит у
моей жены, - которая как раз вам пара. Получила отличное воспитание, говорит
по-французски, играет на фортепьяно, знает толк в цветах, раковинах и тому
подобное и имеет пятьсот фунтов годового дохода с неограниченным правом
распорядиться ими по своему духовному завещанию.
- Я засвидетельствую ей свое почтение, - сказал мистер Уоткинс Тотл. -
Надеюсь, что она не очень молода?
- Не очень. Я ведь сказал, что она как раз вам под пару.
- А какого цвета волосы у этой дамы? - осведомился мистер Уоткинс Тотл.
- Вот уж, право, не помню, - хладнокровно отвечал Габриэл. - Впрочем,
мне следовало вам сразу сказать: она носит накладку.
- Что носит?! - воскликнул Тотл.
- Да знаете, такую штуку с буклями, вот тут. - В пояснение своих слов
Парсонс провел прямую линию у себя на лбу над самыми глазами. - Накладка
черная это я заметил, ну, а про ее собственные волосы ничего определенного
сказать не могу, не стану же я, в самом деле, подкрадываться к ней сзади и
заглядывать ей под чепец, но, по-моему, волосы у нее гораздо светлее
накладки - пожалуй, какого-то сероватого оттенка.
На лице мистера Уоткинса Тотла изобразилось сомнение. Заметив это,
мистер Габриэл Парсонс решил, что следует незамедлительно предпринять новую
атаку.
- Послушайте, Тотл, вы были когда-нибудь влюблены? - спросил он.
Робко признавая себя виновным, мистер Уоткинс Тотл залился румянцем от
подбородка до корней волос, и на лице его заиграли самые разнообразные
сочетания цветов.
- Я полагаю, вам не раз случалось делать предложение, когда вы были
молоды... виноват, моложе, - сказал Парсонс.
- Никогда в жизни! - отвечал Уоткинс, явно возмущенный тем, что его
могли заподозрить в таком поступке. - Никогда! Дело в том, что я, как вам
известно, имею на этот счет особые понятия. Я не боюсь дам ни старых, ни
молодых, - совсем напротив, но мне кажется, что, по нынешним обычаям, они
позволяют возможным претендентам на их руку слишком много вольности в
разговоре и обращении. Я же никогда не выказывал подобной свободы в
обращении и, постоянно опасаясь зайти слишком далеко, прослыл человеком
черствым и чопорным.
- Ничего удивительного в этом нет, - отвечал Парсонс серьезно, -
решительно ничего. Но в настоящем случае это как раз уместно, ибо
сдержанность и деликатность этой дамы далеко превосходят ваши. Вы только
послушайте: когда она приехала к нам, у нее в спальне висел старинный
портрет какого-то мужчины с большими черными глазами. Так представьте себе -
она наотрез отказывалась ночевать в этой комнате до тех пор, пока портрет не
сняли, считая это совершенно неприличным.
- Я тоже так думаю, - сказал мистер Уоткинс Тотл. - Разумеется, это
неприлично.
- Но это еще не все. На днях - я в жизни так не смеялся, - продолжал
мистер Габриэл Парсонс, - на днях, когда я ехал домой, дул сильный восточный
ветер, и у меня страшно разболелась голова. И вот, в то время как Фанни, то
есть миссис Парсонс, эта ее подруга, я и Фрэнк Росс вечером играли в вист, я
в шутку сказал, что, когда лягу спать, закутаю голову фланелевой нижней
юбкой Фанни. И представьте себе - она тут же бросила карты и вышла из
комнаты.
- Совершенно справедливо! - заявил мистер Уоткинс Тотл. - Она не могла
поступить более достойным образом. Что же вы сделали?
- Что сделали? Стали играть с болваном, и я выиграл шесть пенсов.
- И вы не извинились перед нею?
- Черта с два! На следующее утро мы говорили об этом за завтраком. Она
утверждала, будто всякое упоминание о фланелевой нижней юбке неприлично -
мужчины вообще не должны знать о существовании подобных предметов, а я
оправдывался тем, что я человек женатый.
- И что же она на это сказала? - с глубочайшим интересом осведомился
Тотл.
- Прибегла к новой уловке и сказала, что, поскольку Фрэнк холостяк, мое
замечание было крайне неприлично.
- Благородное существо! - вскричал восхищенный Тотл.
- О! Мы с Фанни сразу решили, что она как нарочно создана для вас.
Когда мистер Уоткинс Тотл услышал это, на круглом лице его засияла
безмятежная радость.
- Одного я только не знаю, - добавил мистер Габриэл Парсонс,
поднимаясь, чтобы уйти, - ума не приложу, как вы с ней поладите. У нее
наверняка сделаются судороги при малейшем намеке на этот предмет. - Тут
мистер Габриэл Парсонс снова сел и залился неудержимым смехом. Тотл был ему
должен деньги, и потому Парсонс считал себя вправе смеяться на его счет.
Мистер Уоткинс Тотл подумал про себя, что у него нашлась еще одна общая
черта с этой современной Лукрецией. Однако он с большой твердостью принял
приглашение через два дня отобедать у Парсонсов и, оставшись один, довольно
хладнокровно размышлял о предстоящем знакомстве.
Взошедшее через два дня солнце никогда еще не освещало на империале
норвудского дилижанса щеголя, подобного мистеру Уоткинсу Тотлу; и этот
экипаж, подъехавший к карточному домику с замаскированными трубами и газоном
величиной с большой лист зеленой почтовой бумаги, несомненно еще ни разу не
доставлял к месту назначения джентльмена, который бы до такой степени
конфузился.
Дилижанс остановился, и мистер Уоткинс Тотл спрыгнул... прошу прощения,
сошел на землю с большим достоинством.
- Трогай! - произнес он, и экипаж стал подниматься в гору с тою
очаровательной невозмутимостью, которой обыкновенно отличаются пригородные
дилижансы.
Мистер Уоткинс Тотл судорожным движением потянул рукоятку звонка у
садовой калитки. Затем он дернул ее сильнее, и нервическое состояние его
нисколько не уменьшилось, когда раздался оглушительный звон, напоминавший
гул набата.
- Мистер Парсонс дома? - спросил Тотл у человека, отворившего калитку.
Он едва мог расслышать свой собственный голос, ибо колокольчик все еще не
переставал звенеть. - Я здесь! - послышался крик, и на лужайке показался
мистер Габриэл Парсонс в фланелевой куртке. Он сломя голову носился взад и
вперед от воротцев к двум нахлобученным друг на друга шляпам, и от двух шляп
обратно к воротцам, между тем как другой джентльмен без сюртука в поисках
мяча спускался в подвал. Не прошло и десяти минут, как джентльмен без
сюртука отыскал мяч, после чего он побежал обратно к шляпам, а Габриэл
Парсонс остановился. Затем джентльмен без сюртука заорал: "Даю!" - и подал
мяч. Тогда мистер Габриэл Парсонс отбил мяч на несколько ярдов и снова
кинулся бежать, после чего второй джентльмен нацелился в воротца, но не
попал, а мистер Габриэл Парсонс, остановившись на бегу, пол
...Закладка в соц.сетях
