Жанр: Драма
Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим
... Я стану убирать ее ежедневно, как убирала вашу прежнюю
комнатку, мое сокровище! И если бы вы уехали в Китай, можете быть уверены,
что я буду ее убирать все время, пока вас нет.
Всем сердцем чувствовал я верность и преданность моей милой старой няни
и благодарил ее, как только мог. Но мне не удалось поблагодарить ее
хорошенько, ибо говорила она об этом утром (нежно обнимая меня), и в то же
утро я отправлялся домой, куда и прибыл также утром в повозке вместе с
Пегготи и мистером Баркисом. Они покинули меня у калитки, покинули с тяжелым
сердцем. И как странно было мне следить за удаляющейся повозкой, увозившей
Пегготи, когда я остался здесь, под старыми вязами, перед домом, где никто
уже и никогда не взглянет на меня с любовью!
И вот я оказался совсем забытым, о чем и теперь не могу думать без
сострадания к самому себе. Моим уделом стало полное одиночество - я жил
вдали от друзей с их теплым участием, вдали от своих сверстников, вдали от
чего бы то ни было, кроме моих горестных размышлений, тень которых, мне
чудится, падает на бумагу даже теперь, когда я об этом пишу.
Чего бы я только не дал, чтобы меня послали в самую строгую школу и
чтобы хоть чему-нибудь, как-нибудь и где-нибудь обучали! Но на это не было у
меня надежды. Меня не любили. Меня просто не замечали - неизменно, сурово и
жестоко. Мне кажется, мистер Мэрдстон к тому времени стал испытывать
денежные затруднения, но не это являлось причиной. Он не выносил меня и,
отстраняя от себя, старался, я думаю, прогнать мысль о том, что я могу
предъявить какие бы то ни было претензии к нему... и своей цели он достиг.
Со мной не обходились жестоко. Меня не били, не морили голодом, но
обиду, мне наносимую, я чувствовал всегда, обиду наносили мне изо дня в день
с полным безучастием. Проводили дни, недели, месяцы - обо мне не думали и не
вспоминали. Иногда, размышляя об этом, я задаю себе вопрос, что бы они стали
делать, если бы я заболел: предоставили бы мне захиреть от болезни в моей
комнатке, как обычно, в полном одиночестве, или кто-нибудь пришел бы мне на
помощь?
Когда мистер и мисс Мэрдстон были дома, я ел и пил вместе с ними, в их
отсутствие садился за стол один. В любое время я мог бродить вокруг дома и
по окрестностям, и никто не обращал на это никакого внимания, за одним
только исключением: мне запрещалось заводить друзей, вероятно из опасения,
что я могу кому-нибудь пожаловаться. Поэтому, хотя мистер Чиллип часто
приглашал меня к себе (он был вдов, несколько лет назад он потерял жену,
маленькую белокурую женщину, которая в моих воспоминаниях всегда связывается
с представлением о светло-рыжей кошечке), я редко позволял себе удовольствие
заглянуть под вечер в его врачебный кабинет; там я читал книги, совсем для
меня новые, вдыхая запах всевозможных лекарств, или растирал что-нибудь в
ступке под наблюдением кроткого мистера Чиллипа.
По той же причине - в добавление, конечно, к старой неприязни, питаемой
ими к моей няне, - меня редко отпускали в гости к Пегготи. Строго блюдя свое
обещание, она раз в неделю являлась проведать меня или встречалась со мной
где-нибудь неподалеку от дома и никогда не приходила с пустыми реками. Но
сколько раз я испытывал горькое разочарование, когда мне не разрешали ее
посетить! Все же несколько раз, но с большими промежутками, я получал
позволение поехать к ней. Оказалось, что мистер Баркис был в некотором роде
скрягой или, как выражалась вежливо Пегготи, "чуточку скуповат" и хранил
кучу денег у себя под кроватью, в сундуке, в котором, по его словам, не было
ничего, кроме курток и штанов. Его богатства прятались в этом сундуке с
таким упорством и такой застенчивостью, что даже малую толику их удавалось
оттуда извлечь лишь хитростью; и Пегготи приходилось каждую неделю
изобретать хитроумнейший план, - нечто вроде Порохового заговора*, - чтобы
получить в субботу деньги на расходы.
Все это время я так глубоко чувствовал крушение всех надежд, которые
прежде подавал, и полную свою заброшенность, что, несомненно, почитал бы
себя совсем несчастным, не будь у меня старых моих книг. Они были
единственным моим утешением, я был верен им так же, как и они мне, и я
перечитывал их снова и снова, бог весть сколько раз.
Но вот я подхожу к тому периоду моей жизни, который никогда не сотрется
в моей памяти, доколе я буду хоть что-нибудь помнить. Воспоминание о нем,
часто помимо моей воли, встает передо мной, как привидение, и отравляет
воспоминания о более счастливых временах.
Однажды я вышел из дому и слонялся вокруг с задумчивым и вялым видом,
который был порождением моей праздности, как вдруг, за поворотом проселочной
дороги, неподалеку от нашего дома, наткнулся на мистера Мэрдстона, который
прогуливался с каким-то джентльменом. Я смутился и хотел пройти мимо, но
джентльмен воскликнул:
- А! Брукс!
- Нет, сэр, Дэвид Копперфилд, - сказал я.
- Какой вздор! Ты Брукс, - возразил джентльмен. - Ты - Брукс из
Шеффилда. Вот твое имя.
При этих словах я поглядел на джентльмена более внимательно. Его смех
укрепил мою уверенность, что это мистер Куиньон, которого я видел, когда
ездил с мистером Мэрдстоном в Лоустофт, прежде чем... впрочем, это неважно,
нет нужды вспоминать, когда это было...
- Ну, как дела, где ты учишься, Брукс? - спросил мистер Куиньон.
Он положил руку мне на плечо и повернул меня, чтобы я пошел с ними. Я
не знал, что ему отвечать, и растерянно взглянул на мистера Мэрдстона.
- Теперь он живет дома, - сказал мистер Мэрдстон. - Он нигде не учится.
Не знаю, что с ним делать. Он трудный субъект.
На мгновение знакомый косой взгляд остановился на мне; затем мистер
Мэрдстон нахмурился и с ненавистью отвернулся.
- Гм... - произнес мистер Куиньон, поглядывая, как мне показалось, на
нас обоих. - Прекрасная погода.
Наступило молчание, и я стал думать о том, как бы мне половчее
освободиться от его руки, лежавшей у меня на плече, и улизнуть, как вдруг он
сказал:
- А ты по-прежнему очень не глуп, Брукс?
- О! Он-то не глуп, - нетерпеливо отозвался мистер Мэрдстон. - Лучше
отпустите его. Он вас не поблагодарит за то, что вы его смущаете.
При таком намеке мистер Куиньон отпустил меня, и я поспешил домой.
Войдя в палисадник, я оглянулся и увидел, что мистер Мэрдстон прислонился к
кладбищенской ограде и мистер Куиньон что-то говорит ему. Оба смотрели мне
вслед, и я понял, что речь идет обо мне.
Мистер Куиньон переночевал у нас. Наутро после завтрака я отодвинул
свой стул и направился к двери, но мистер Мэрдстон окликнул меня. Он важно
уселся за другой стол, его сестра - за свое бюро. Мистер Куиньон, заложив
руки в карманы, смотрел в окно, а я стоял и глядел на них.
- Дэвид, - обратился ко мне мистер Мэрдстон, - в этом мире молодежь
должна работать, а не хандрить и не слоняться без дела.
- Как ты! - вставила его сестра.
- Джейн Мэрдстон! Не вмешивайтесь, прошу вас. Итак, говорю я, Дэвид, в
этом мире молодежь должна работать, а не хандрить и слоняться без дела. Это
в особенности справедливо по отношению к такому мальчику, как ты, с
характером, нуждающимся в исправлении; и лучшей услугой такому мальчику
будет заставить его приноровиться к трудовой жизни, согнуть его и сломить.
- Потому что упрямство ни к чему не поведет, - вставила его сестра. -
Его нужно сокрушить. Оно должно быть сокрушено. И будет сокрушено.
Он бросил на нее взгляд укоризненный и вместе с тем одобрительный и
затем продолжал:
- Полагаю, Дэвид, тебе известно, что я не богат. Во всяком случае,
говорю это тебе теперь. Ты уже получил неплохое образование. Образование
стоит дорого, но даже если бы оно стоило дешево и я мог бы за него платить,
я держусь того мнения, что пребывание в пансионе не может пойти тебе на
пользу. Тебе предстоит борьба за существование, и чем раньше ты начнешь ее,
тем лучше.
Кажется, я подумал тогда, что уже начал эту борьбу, несмотря на свои
слабые силы; как бы то ни было, но именно такого мнения я придерживаюсь
теперь.
- Тебе уже приходилось слышать о "торговом доме"? - продолжал мистер
Мэрдстон.
- О торговом доме, сэр? - спросил я.
- Да, о конторе "Мэрдстон и Гринби", о виноторговле?
Кажется, вид у меня был растерянный, ибо он с раздражением продолжал:
- Ты что-нибудь слышал о "торговом доме", о предприятиях, о погребах, о
верфях или о чем-нибудь подобном?
- Мне кажется, я слыхал о "предприятии", сэр, - ответил я, вспоминая
все, что знал об источнике доходов мистера Мэрдстона и его сестры. - Но не
помню когда.
- Неважно, когда ты слышал, - оборвал он меня. - Мистер Куиньон
управляет этим предприятием.
Я почтительно взглянул на мистера Куиньона, продолжавшего смотреть в
окно.
- Мистер Куиньон говорит, что там работают несколько мальчиков, и он не
видит оснований, почему бы на тех же условиях не принять на работу и тебя.
- Если у него, Мэрдстон, нет никаких других видов на будущее, - заметил
вполголоса мистер Куиньон, слегка повернувшись к нему.
Мистер Мэрдстон нетерпеливо, даже гневно отмахнулся от него и
продолжал, не обращая внимания на его слова:
- Эти условия таковы, что ты сможешь заработать себе на пропитание и
карманные расходы. Что касается твоего жилья, о котором я уже позаботился,
то за него буду платить я. Так же как и за стирку твоего белья.
- Я определю, какая сумма на это потребуется, - вставила его сестра.
- Одеваться ты тоже будешь за мой счет, пока ты еще не можешь купить
себе платье сам. Итак, Дэвид, ты отправишься в Лондон с мистером Куиньоном,
чтобы отныне вести самостоятельную жизнь.
- Одним словом, ты пристроен и должен заботиться о том, чтобы исполнять
свой долг, - сказала его сестра.
Хотя я хорошо понимал, что, возвещая об этом, они хотели от меня
отделаться, я не помню точно, был ли я доволен или испуган. Кажется, я
растерялся и, колеблясь между радостью и страхом, не испытывал ни того, ни
другого чувства. И у меня не было времени разобраться в своих мыслях, так
как мистер Куиньон отправлялся на следующий день.
Теперь представьте себе меня на следующий день в поношенной белой
шапочке, повязанной крепом, в знак траура по матери, в черней куртке, в
жестких вельветовых штанах - мисс Мэрдстон почитала их самыми надежными
латами для моих ног в борьбе со всем миром, которую мне предстояло вести, -
представьте себе меня в этом костюме со всем моим имуществом, заключенным в
сундучке, который стоит передо мной, а я, одинокий, покинутый ребенок (как
сказала бы миссис Гаммидж), сижу в почтовой карете, везущей мистера Куиньона
из Ярмута в Лондон. Вот наш дом и церковь исчезают вдали, вот уже другие
предметы заслоняют могилу под сенью дерева, вот уже не видно и шпица
колокольни, подле которой я, бывало, играл, а небо надо мной такое пустое!
ГЛАВА XI
Я начинаю жить самостоятельно, и это мне не нравится
Теперь я знаю жизнь достаточно хорошо, чтобы потерять способность чему
бы то ни было удивляться. Но и теперь я все же удивляюсь тому, как легко я
был выброшен вон из дому в таком раннем возрасте. Ребенок я был очень
способный, наделенный острой наблюдательностью, живой, пылкий, хрупкий, меня
легко было ранить и телесно и душевно, и прямо поразительно, что никто не
сделал ни малейшей попытки защитить меня. Но такой попытки не было сделано,
и я, в десятилетнем возрасте, стал юным рабом фирмы "Мэрдстон и Гринби".
Склад "Мэрдстон и Гринби" был расположен в Блек-фрайерсе *, на берегу
реки. Благодаря перестройкам местность с той поры сильно изменилась; но
тогда склад помещался в последнем доме на узкой извилистой уличке,
спускавшейся к самой реке, так что, сойдя по нескольким ступеням, можно было
сесть в лодку. Это было ветхое строение со своей собственной пристанью,
окруженное водой в часы прилива и грязью во время отлива; оно буквально
кишело крысами. Комнаты с обшитыми панелью стенами, потерявшими цвет под
столетними слоями пыли и копоти, подгнившие полы и лестницы, писк и возня
старых, седых крыс внизу в погребах, грязь и гниль этого дома возникают
передо мной так отчетливо, словно все это я видел не много лет назад, но
только что, сию минуту. Склад встает у меня перед глазами точь-в-точь таким
же, как в тот злосчастный день, когда я пришел туда впервые, держась
дрожащей рукой за руку мистера Куиньона.
Фирма "Мэрдстон и Гринби" имела дела со всяким людом, но одной из
важнейших отраслей ее торговых операций являлась поставка вин и других
крепких напитков на некоторые пакетботы. Я не помню в точности, какие рейсы
совершали эти пакетботы, но, кажется, иные из них ходили в Ост-Индию и
Вест-Индию. Знаю, что одним из результатов этих сделок было большое
количество пустых бутылок и что какие-то мужчины и мальчики должны были
проверять бутылки, держа их против света, откладывать в сторону
надтреснутые, а остальные полоскать и мыть. Когда кончались хлопоты о пустых
бутылках, надо было наклеивать этикетки на полные, закупоривать их,
запечатывать и упаковывать в ящики. Вот для такой работы и был предназначен
я в числе других мальчиков, работавших на складе.
Нас было трое или четверо, включая меня. Мое рабочее место находилось в
углу склада, где меня мог видеть в окно мистер Куиньон, когда он становился
на нижнюю перекладину табурета перед своим бюро в конторе. В первое же утро,
когда мне предстояло при таких благоприятных предзнаменованиях начать
самостоятельную жизнь, к моему рабочему месту был вызван старший из
мальчиков, чтобы ознакомить меня с моими обязанностями. Звали его Мик Уокер,
на нем были рваный фартук и бумажный колпак. Он сообщил мне, что его отец -
лодочник и что, шествуя в процессии лорд-мэра *, он надевает черную
бархатную шляпу. Сообщил он также и то, что у нас есть третий товарищ и
зовут его - весьма странно на мой взгляд - Мучнистая Картошка. Впрочем, я
выяснил, что этот юнец получил сие имя не при крещении, но прозван был так
на складе благодаря своей бледной, мучнистого цвета, физиономии. Отец
Мучнистой Картошки был уотермен *, а к тому же и пожарный в одном из больших
театров, где близкая родственница Мучнистой Картошки - кажется, его младшая
сестра, - изображала чертенка в пантомиме.
Нет слов, чтобы описать мои тайные душевные муки, когда я попал в такую
компанию. Сравнивать своих теперешних сотоварищей с теми, кто окружал меня в
пору счастливого моего детства - я уже не говорю о Стирфорте, Трэдлсе и
других... Чувствовать, что рухнула навсегда надежда стать образованным,
незаурядным человеком... Сознание полной безнадежности, стыд, вызванный моим
положением, унижение, испытываемое детской моей душой при мысли о том, что с
каждым днем будет стираться в моей памяти и никогда не вернется вновь все
то, чему я обучался, о чем размышлял, чем наслаждался и что вдохновляло мою
фантазию и толкало меня на соревнование... Нет, этого нельзя описать. В
течение всего утра, как только Мик Уокер отходил от меня, слезы мои
смешивались с водой, которой я мыл бутылки, и я рыдал так, словно трещина
была в моем собственном сердце и ему угрожала опасность разорваться.
На часах конторы было половина первого, и все приготовились идти
обедать, как вдруг мистер Куиньон постучал в окно и поманил меня к себе. Я
вошел в контору и увидел плотного мужчину средних лет в коричневом сюртуке,
в черных штанах в обтяжку и в черных башмаках; на его огромной лоснящейся
голове было не больше волос, чем на яйце; лицо его, которое он обратил ко
мне, было весьма широкое. Костюм на нем был поношенный, но воротничок
сорочки имел внушительный вид. Он держал щегольскую трость с двумя огромными
порыжевшими кистями, а на сюртук был выпущен монокль - для украшения, как я
узнал позднее, ибо он очень редко им пользовался, да, к тому же, ровно
ничего не видел, когда к нему прибегал.
- Вот он, - сказал мистер Куиньон, имея в виду меня.
- Так это мистер Копперфилд? - проговорил незнакомец с каким-то
снисходительным журчанием в голосе и с неописуемо любезным видом, очень мне
понравившимся. - Надеюсь, вы поживаете хорошо, сэр?
Я ответил, что поживаю прекрасно, и выразил надежду, что и он поживает
точно так же. Одному богу известно, как мне было плохо, но в ту пору не в
моей натуре было жаловаться, почему я и сказал, что поживаю прекрасно и
надеюсь, что и он поживает так же.
- Слава богу, я себя чувствую превосходно! - продолжал незнакомец. - Я
получил письмо от мистера Мэрдстона, где он выражает желание, чтобы я
уступил комнату, выходящую окнами во двор и ныне свободную... она, одним
словом, сдается... уступил, одним словом, - тут незнакомец, улыбаясь,
заговорил доверительным тоном, - спальню юноше, вступающему в жизнь,
которого теперь я имею удовольствие...
Незнакомец помахал рукой и погрузил подбородок в воротничок сорочки.
- Это мистер Микобер, - пояснил мне мистер Куиньон.
- Гм... да... так меня зовут, - подтвердил незнакомец.
- Мистер Микобер известен мистеру Мэрдстону, - сказал мистер Куиньон. -
Он доставляет нам заказы, когда их получает. Мистер Мэрдстон написал ему о
тебе, и теперь он согласен принять тебя к себе жильцом.
- Мой адрес - Уиндзор-Тэррес, Сити-роуд, - сказал мистер Микобер, -
я... одним словом, - он закончил все так же любезно и снова крайне
доверительным тоном, - там проживаю!
Я отвесил поклон.
- Опасаясь, что ваши странствования в сей столице не могли быть еще
длительными и проникновение в тайны современного Вавилона на пути к
Сити-роуд представляет для вас некоторые затруднения... одним словом, -
мистер Микобер снова впал в доверительный тон, - что вы можете заблудиться,
я буду счастлив... зайти за вами сегодня вечером, чтобы показать вам
кратчайший путь.
Я поблагодарил его от всей души, ибо очень мило было с его стороны
взять на себя такой труд.
- В котором часу, - спросил мистер Микобер, - могу я...
- Около восьми, - сказал мистер Куиньон.
- Около восьми! - повторил мистер Микобер. - Позволю себе пожелать вам
всего хорошего, мистер Куиньон! Не смею вас задерживать.
Он надел шляпу, подхватил трость под мышку и, приосанившись, вышел,
что-то напевая.
После его ухода мистер Куиньон торжественно принял меня на службу в
фирму "Мэрдстон и Гринби" для выполнения любых обязанностей и положил мне
жалочанье, кажется, шесть шиллингов в неделю. Не уверен, было ли это шесть
шиллингов или семь. Эта неуверенность заставляет меня думать, что вначале
было шесть шиллингов, а потом семь. Он выдал мне жалованье вперед за неделю
(кажется, из своего кармана), и я вручил Мучнистой Картошке шестипенсовик за
то, чтобы он отнес вечером мой сундучок на Уиндзор-Тэррес: сундучок хоть и
был невелик, но для меня все-таки слишком тяжел. Еще шесть пенсов я заплатил
за обед, состоявший из мясного пирога и воды, за которой я прогулялся к
ближайшей водокачке; час, отведенный для обеда, я провел, бродя по улицам.
Вечером, в назначенное время, мистер Микобер появился вновь. Я вымыл
лицо и руки, чтобы оказать честь изяществу его манер, и мы отправились
вместе с ним к себе домой - так, мне кажется, я должен отныне называть этот
дом. По пути мистер Микобер обращал мое внимание на названия улиц и на
угольные дома, дабы утром мне было легче найти дорогу обратно.
Добравшись до дома на Уиндзор-Тэррес (который, как я заметил, имел
такой же, как и у мистера Микобера, потрепанный вид, но, подобно ему,
притязал на изящество), он представил меня миссис Микобер, худой, поблекшей
леди, отнюдь не молодой, которая сидела в гостиной (во втором этаже не было
мебели, и шторы были спущены, чтобы ввести в заблуждение соседей) и кормила
грудью младенца. Этот младенец был одним из двух близнецов, и, замечу
мимоходом, за все время моего знакомства с этим семейством мне ни разу не
случалось наблюдать, чтобы близнецы оставляли в покое миссис Микобер. Один
из них неизменно подкреплялся.
Было и еще двое детей: юный мистер Микобер, лет четырех, и мисс
Микобер, приблизительно лет трех. Они и черномазая молодая особа, служанка,
которая имела привычку фыркать, довершали круг домочадцев; уже через полчаса
эта особа поведала мне, что она "сиротская" и взята из приюта при работном
доме в соседнем приходе св. Луки. Моя комната была расположена наверху и
выходила во двор; она была очень маленькая, почти без мебели, и на стенах ее
красовался орнамент, в котором мое юное воображение угадало нарисованные по
трафарету голубые пышки.
- Я никогда не думала, до замужества, пока жила с папой и мамой, -
сказала миссис Микобер, опускаясь на стул, чтобы отдышаться после того, как
она поднялась наверх с близнецом на руках показать мне мое жилище, - я
никогда не думала, что мне придется взять жильца. Но мистер Микобер
находится в затруднительном положении, и приходится забыть все личные
удобства.
Я сказал:
- Да, сударыня.
- В настоящее время у мистера Микобера чрезвычайно затруднительное
положение, - продолжала миссис Микобер, - и я не знаю, удастся ли ему
выпутаться. Когда я жила с папой и мамой, я даже не понимала, что значат эти
слова, в том смысле, в каком я сейчас их употребляю, но "опыт всему научит",
как говаривал мой папа.
Я точно не знаю, сказала ли она мне, что мистер Микобер был морским
офицером, или я сам это выдумал. Знаю только, что и до сей поры я полагаю,
будто он когда-то им был, но почему я так думаю - неведомо.
Ныне же он являлся комиссионером нескольких фирм, но, боюсь, очень мало
на этом деле зарабатывал, а быть может, и совсем ничего.
- Если кредиторы мистера Микобера не дадут ему отсрочки, - продолжала
миссис Микобер, - они должны будут отвечать за последствия; и чем скорее это
случится, тем лучше. Ведь нельзя выжать из камня кровь, так вот теперь и из
мистера Микобера ничего не вытянешь, я уже не говорю о судебных издержках.
Я никогда не мог понять, то ли моя ранняя самостоятельность ввела
миссис Микобер в заблуждение касательно моего возраста, то ли она была столь
поглощена своей темой, что решилась бы обсуждать ее даже с близнецами при
отсутствии других слушателей, но об этом предмете она заговорила, увидев
меня впервые, и о том же говорила все время, пока я знал ее.
Бедная миссис Микобер! Она сказала, что старается изо всех сил, и,
несомненно, так оно и было. Посредине входной двери красовалась большая
медная доска, а на ней было выгравировано: "Пансион миссис Микобер для юных
леди", но никогда я не видел в этом пансионе ни одной юной леди, никогда ни
одна юная леди не являлась и не предполагала явиться, и никогда не делалось
никаких приготовлений для приема юных леди. Я видел, а также и слышал
посетителей только одного сорта - кредиторов. Они-то являлись в любой час, и
кое-кто из них бывал весьма свиреп. Некий чумазый мужчина, кажется сапожник,
обычно появлялся в коридоре в семь часов утра и кричал с нижней ступеньки
лестницы, взывая к мистеру Микоберу:
- А ну-ка сходите вниз! Вы еще дома, я знаю! Вы когда-нибудь заплатите?
Нечего прятаться! Что, струсили? Будь я на вашем месте, я бы не струсил! Вы
заплатите когда-нибудь или нет? Слышите вы?! Вы заплатите? А ну-ка сходите
вниз!
Не получая ответа на свой призыв, он распалялся все больше и больше и,
наконец, орал: "Мошенники!", "Грабители!"; когда и такие выражения
оставались без всякого отклика, он прибегал к крайним мерам, переходил улицу
и орал оттуда, задрав голову и обращаясь к окнам третьего этажа, где, по его
сведениям, находился мистер Микобер. В подобных случаях мистер Микобер
впадал в тоску и печаль - однажды он дошел даже до того (как я мог
заключить, услышав вопль его супруги), что замахнулся на себя бритвой, - но
уже через полчаса крайне старательно чистил себе башмаки и выходил из дому,
напевая какую-то песенку, причем вид у него был еще более изящный, чем
обычно. В характере миссис Микобер была такая же эластичность. Я видел, как
она в три часа дня падала в обморок, получив налоговую повестку, а в четыре
часа уплетала баранью котлету, поджаренную в сухарях, запивая ее теплым элем
(оплатив и то и другое двумя чайными ложками, перешедшими в ссудную кассу).
А однажды, когда моим хозяевам уже грозила продажа имущества с молотка и я
случайно пришел домой рано, к шести часам вечера, я увидел миссис Микобер с
растрепанными волосами, лежащей без чувств у каминной решетки (разумеется, с
младенцем на руках), но никогда она не была так весела, как в тот же самый
вечер, хлопоча около телячьей котлеты, жарившейся в кухне, и рассказывая мне
о своих папе и маме, а также об обществе, в котором она вращалась в юные
годы.
Здесь, в этом доме, и с этим семейством я проводил свой досуг. Об
утреннем завтраке я заботился сам - съедал хлеба на пенни и выпивал на пенни
молока. Такой же хлебец и кусочек сыра я оставлял на отведенной мне полке в
шкафу, чтобы поужинать вечером по возвращении домой. Это был значительный
расход, если принять во внимание мое жалованье в шесть-семь шиллингов, а
ведь целый день я проводил на складе и должен был содержать себя на эти
деньги в течение недели. Начиная с утра понедельника вплоть до вечера
субботы, клянусь спасением своей души, я ни от кого не получал ни совета, ни
ободрения, ни утешения, ни поддержки, ни помощи!
Я был еще ребенок, я был так м
...Закладка в соц.сетях
