Жанр: Драма
Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим
...он
сказала:
- Клара, вы с ума сошли! - и удержала ее. Мать заткнула уши и
заплакала.
Он вел меня наверх в мою комнату медленно и важно - я уверен, ему
доставлял удовольствие этот торжественный марш правосудия, - и, когда мы там
очутились, внезапно зажал под мышкой мою голову.
- Мистер Мэрдстон! Сэр! - закричал я. - Не надо! Пожалуйста, не бейте
меня! Я так старался, сэр! Но я не могу отвечать уроки при вас и мисс
Мэрдстон! Не могу!
- Не можешь, Дэвид? Ну, мы попробуем вот это средство.
Он зажимал рукой мою голову, словно в тисках, но я обхватил его обеими
руками и помешал ему нанести удар, умоляя его не бить меня. Помешал я только
на мгновение, через секунду он больно ударил меня, и в тот же момент я
вцепился зубами в руку, которой он держал меня, и прокусил ее. До сих пор
меня всего передергивает, когда я вспоминаю об этом.
Он сек меня так, будто хотел засечь до смерти. Несмотря на шум, который
мы подняли, я услышал, как кто-то быстро взбежал по лестнице - то были моя
мать и Пегготи, и я слышал, как мать закричала. Затем он ушел и запер дверь
на ключ. А я лежал на полу, дрожа как в лихорадке, истерзанный, избитый и
беспомощный в своем исступлении.
Как ясно помню я, какая странная тишина царила во всем доме, когда
постепенно я пришел в себя! Как ясно вспоминаю, каким преступником
почувствовал я себя, когда ярость и боль чуть-чуть утихли!
Я сел и долго прислушивался, но не было слышно ни звука. С трудом я
поднялся с пола и увидел в зеркале свое лицо, такое красное, опухшее и
безобразное, что я ужаснулся. Боль во всем теле, когда я двигался, была
мучительна, и я заплакал снова. Но эта боль была ничто по сравнению с
сознанием моей вины. Оно тяготило мое сердце больше, чем если бы я был самым
страшным преступником.
Начинало темнеть, я закрыл окно (почти все время я лежал, припав
головой к подоконнику, то плача, то задремывая или тупо глядя в окно), как
вдруг в двери щелкнул ключ и появилась мисс Мэрдстон с хлебом, молоком и
мясом. Молча поставив все это на стол и взглянув на меня с примерной
твердостью, она ретировалась, и снова в двери щелкнул ключ.
Долго я сидел после того, как спустились сумерки, и гадал, придет ли
кто-нибудь еще. Когда ждать было уже нечего, я разделся и лег в постель; и
тут я со страхом подумал о том, что сделают со мной. Является ли
преступлением совершенный мной поступок? Арестуют ли меня, и заключат ли в
тюрьму? Не угрожает ли мне опасность попасть на виселицу?
Никогда не забуду своего пробуждения на следующее утро, бодрого и
радостного расположения духа, уже в следующий момент изменившегося под
гнетом горестных, тяжелых воспоминаний. Не успел я встать, как появилась
мисс Мэрдстон, коротко сказала, что я могу полчаса, но не дольше, походить
по саду, и удалилась, не заперев двери, чтобы я мог воспользоваться этим
разрешением.
Я так и сделал и поступал так каждое утро в течение пяти дней, пока
пребывал, в заключении. Если бы я увидел мою мать одну, я бросился бы перед
ней на колени, умоляя простить меня, но в течение всего этого времени я не
видел никого, кроме мисс Мэрдстон; правда, мисс Мэрдстон приводила меня на
вечернюю молитву в гостиную, когда все были уже в сборе, но там я стоял
одиноко, как юный изгой, у двери, и мой тюремщик торжественно уводил меня,
покуда никто еще не поднимался с колен. Я замечал только, что моя мать
стоит, как можно дальше от меня, и смотрит в другую сторону, так что лица ее
я не мог видеть, а у мистера Мэрдстона рука обвязана широким полотняным
платком.
Как долго длились эти пять дней, я не могу передать. В моих
воспоминаниях они мне кажутся годами. Вот я прислушиваюсь ко всему, что
происходит в доме, ко всему, что доносится до меня: позвякивают
колокольчики, открываются и закрываются двери, слышатся голоса, шаги на
лестнице, смех, посвистывание и пение за окном (они кажутся мне особенно
невыносимыми в моем позорном заточении), неуловимое скольжение часов,
особенно в темноте, когда, просыпаясь, я принимал вечер за утро, а потом
убеждался, что домашние еще не ложились спать и меня еще ждет
длинная-длинная ночь, печальные сновидения и кошмары... Снова утро, полдень
и вечер, мальчики играют на церковном дворе, а я слежу за ними из комнаты,
стараясь не подходить близко к окну, чтобы они не узнали о моем заточении...
Непривычное сознание, что я не слышу собственного голоса... Короткие
промежутки, когда я почти бодр, - ощущение это приходит за едой, но вот с
ней покончено и снова нет бодрости... Дождь, однажды вечером, дождь, несущий
свежие ароматы; от льет все сильней и сильней, между моим окном и церковью,
и, наконец, вместе с наступающей ночью, словно обволакивает меня унынием,
страхом и раскаянием, - все это, кажется мне, длилось не дни, а годы, так
глубоко врезалось оно мне в память.
В последнюю ночь моего заключения меня разбудил шепот - кто-то окликал
меня по имени. Я вскочил с постели и, протягивая в темноте руки, сказал:
- Пегготи, это ты?
Ответа не было, но скоро я снова услышал свое имя, произнесенное таким
таинственным и страшным шепотом, что со мной сделался бы припадок, если бы у
меня не мелькнула догадка - не доносится ли шепот из замочной скважины.
Я пошел ощупью к двери и, приникнув к замочной скважине, прошептал:
- Пегготи, милая, это ты?
- Я, мой дорогой Дэви! Но тише, тише, будьте как мышка, а то кошка
услышит! - ответила она.
Она имела в виду мисс Мэрдстон, и я понял, сколь основательны ее
опасения: комната мисс Мэрдстон была смежная с моей.
- Что с мамой, милая Пегготи? Она очень на меня сердится?
Мне было слышно, как Пегготи беззвучно заплакала по ту сторону двери, а
я плакал по эту сторону, пока не услышал:
- Нет, не очень.
- Милая Пегготи, что со мной сделают? Ты не знаешь?
- Школа. Недалеко от Лондона, - был ответ Пегготи.
Я попросил ее повторить, так как позабыл приложить ухо и отнять губы от
замочной скважины, и в первый раз она говорила прямо мне в рот, и потому
слова щекотали мне губы, но я не расслышал их.
- Когда, Пегготи?
- Так вот почему мисс Мэрдстон достала мой костюм из комода! - Она
именно так и сделала, но я забыл упомянуть об этом.
- Да, - сказала Пегготи, - уложила в сундучок.
- Я увижусь с мамой?
- Да. Завтра. - Затем Пегготи вплотную прижала губы к замочной скважине
и с горячностью, с нежностью, к которой замочные скважины, смею думать, не
были привычны, произнесла следующие фразы, разбив их на части, которые
судорожно проскакивали одна за другой:
- Дэви, дорогой! Если я не была ласкова с вами... как бывало раньше...
это не потому, что я вас не люблю... так же, и даже больше, мой маленький...
это потому, что так лучше для вас... и еще кое для кого... Дэви, дорогой, вы
меня слушаете? Вы слышите?..
- Да-а-а, Пегготи! - всхлипывал я.
- Сокровище мое! - продолжала Пегготи с бесконечной жалостью. - Вот что
я хотела сказать... никогда не забывайте меня... Я вас никогда не забуду...
и я буду очень заботиться о вашей маме... как заботилась о вас... и я не
покину ее... может, наступит день, когда ей снова захочется приклонить свою
бедную головку... к плечу глупой Пегготи... и я буду писать вам, дорогой...
хоть я и не ученая... и я... и я...
И Пегготи, не имея возможности поцеловать меня, принялась целовать
замочную скважину.
- О, спасибо, дорогая Пегготи! Спасибо, спасибо! Ты обещаешь мне одну
вещь? Ты напишешь мистеру Пегготи, и малютке Эмли, и миссис Гаммидж, и Хэму,
что я совсем не такой плохой, как им может показаться? И что я посылаю им
самый нежный привет, в особенности малютке Эмли - Ты напишешь, Пегготи?
Добрая душа обещала мне это, мы оба горячо поцеловали замочную скважину
- помню, я погладил ее рукой, словно это было милое лицо Пегготи, - и мы
расстались. С той ночи в моей душе зародилось новое чувство к Пегготи,
которое мне трудно определить. Нет, она не заменила мне мать, этого никто не
смог бы сделать, но она заполнила пустоту в моем сердце, и во мне возникло
такое чувство к ней, которого я не испытывал ни к одному человеческому
существу. Было что-то забавное в этой привязанности к ней, и, однако, умри
Пегготи - я не знаю, как бы я вел себя и какой трагедией это бы для меня
было.
Поутру мисс Мэрдстон появилась, как обычно, и сказала, что я
отправляюсь в школу (что уже не было для меня новостью, как она полагала).
Она сообщила также, что, одевшись, я должен спуститься в гостиную и
позавтракать. Там я застал мою мать, очень бледную, с покрасневшими глазами;
я упал в ее объятия и от всего исстрадавшегося моего сердца умолял простить
меня.
- О Дэви! - сказала она. - Как ты мог причинить боль тому, кого я
люблю! Старайся исправиться, молись, чтобы исправиться! Я тебя прощаю, но
мне так горько, Дэви, что у тебя в сердце таятся такие недобрые чувства.
Они убедили ее в том, что я никуда не годный мальчишка, и это ее
печалило больше, чем мой отъезд. Я с горечью это почувствовал. Я старался
проглотить свой прощальный завтрак, но слезы капали на бутерброд и струились
в чашку с чаем. Я видел, как моя мать время от времени посматривает на меня,
затем, бросив взгляд на бдительную мисс Мэрдстон, опускает глаза или
отворачивается.
- Сундучок мистера Копперфилда! - распорядилась мисс Мэрдстон, когда у
калитки послышался стук колес.
Я искал взглядом Пегготи, но это была не она; ни Пегготи, ни мистер
Мэрдстон не появлялись. В дверях стоял возчик, мой старый знакомый; принесли
сундучок и поставили в повозку.
- Клара! - произнесла мисс Мэрдстон предостерегающим тоном.
- Сейчас, милая Джейн! - ответила мать. - До свиданья, Дэви. Ты
уезжаешь, но это для твоей же пользы. До свиданья, дитя мое. Ты будешь
приезжать домой на каникулы. Постарайся исправиться.
- Клара! - повторила мисс Мэрдстон.
- Да, да, милая Джейн! - отозвалась мать, обнимая меня. - Я прощаю
тебя, мой мальчик. Да благословит тебя бог!
- Клара! - снова повторила мисс Мэрдстон.
Мисс Мэрдстон любезно вызвалась проводить меня до повозки и по дороге
выразила надежду, что я раскаюсь и избегну плохого конца; затем я взобрался
в повозку, и лошадь лениво тронулась в путь.
ГЛАВА V
Меня отсылают из родного дома
Мы проехали, быть может, около полумили, и мой носовой платок промок
насквозь, когда возчик вдруг остановил лошадь.
Выглянув, чтобы узнать причину остановки, я, к изумлению своему, увидел
Пегготи, которая выбежала из-за живой изгороди и уже карабкалась в повозку.
Она обхватила меня обеими руками и с такой силой прижала к своему корсету,
что очень больно придавила мне нос, хотя я заметил это гораздо позднее,
обнаружив, каким он стал чувствительным. Ни единого слова не сказала
Пегготи. Освободив одну руку, она погрузила ее по локоть в карман и извлекла
оттуда несколько бумажных мешочков с пирожными, которые рассовала по моим
карманам, а также и кошелек, который сунула мне в руку, но ни единого слова
не сказала она. Еще раз, в последний раз обхватив меня обеими руками, она
вылезла из повозки и побежала прочь; и я убежден теперь, и всегда
придерживался такого мнения, что у нее не осталось ни одной пуговицы на
платье. Одну из тех, что отлетели, я подобрал и долго хранил как память о
ней.
Возчик посмотрел на меня, словно спрашивая, вернется ли она. Я покачал
головой и сказал, что вряд ли.
- Ну, так пошла! - обратился возчик к своей ленивой лошади, и та пошла.
Выплакав все свои слезы, я стал подумывать, стоит ли плакать еще, тем
более что, насколько я мог припомнить, ни Родрик Рэндом, ни капитан
королевского британского флота, попав в тяжелое положение, никогда не
плакали. Возчик, видя, что я утвердился в этом решении, предложил расстелить
мой носовой платочек на спине лошади, чтобы он просох. Я поблагодарил и
согласился, и каким маленьким показался он тогда!
Теперь я мог на досуге рассмотреть кошелек. Это был кошелек из толстой
кожи, с застежкой, а в нем лежали три блестящих шиллинга, которые Пегготи,
очевидно, начистила мелом для вящего моего удовольствия. Но в этом кошельке
была еще большая драгоценность: две полукроны, завернутые в бумажку, на
которой было написано рукою моей матери: "Для Дэви. С любовью". Я пришел в
такое волнение, что спросил возчика, не будет ли он так любезен и не
достанет ли мой носовой платок, но он сказал, что лучше мне обойтись без
него, и я решил, что, пожалуй, это так; поэтому я вытер глаза рукавом и
перестал плакать.
Да, перестал; впрочем, после недавних потрясений, я все еще изредка
громко всхлипывал. Мы протрусили рысцой еще некоторое время, и я спросил
возчика, будет ли он везти меня всю дорогу.
- Всю дорогу куда? - осведомился возчик.
- Туда! - сказал я.
- Куда туда? - спросил возчик.
- Туда, недалеко от Лондона, - объяснил я.
- Да ведь эта лошадь, - тут возчик дернул вожжой, чтобы указать мне,
какая именно, - эта лошадь свалится, как околевшая свинья, раньше чем мы
проедем полпути.
- Значит, вы едете только до Ярмута? - спросил я.
- Правильно, - сказал возчик. - А там я вас доставлю к почтовой карете,
а почтовая карета доставит вас туда... куда понадобится...
Так как для возчика (звали его мистер Баркис) это была длинная речь - я
уже заметил в одной из предшествующих глав, что он был темперамента
флегматического и отнюдь не словоохотлив, - я предложил ему, в знак
внимания, пирожное, которое он проглотил целиком, точь-в-точь как слон, и
его широкая физиономия осталась такой же невозмутимой, какою была бы в
подобных обстоятельствах физиономия слона.
- Это она их делала? - спросил мистер Баркис, ссутулившийся на передке
повозки и упершийся локтями в колени.
- Вы говорите о Пегготи, сэр?
- Вот-вот. О ней, - сказал мистер Баркис.
- Да, она делает всякие пирожные и все для нас готовит.
- Да ну? - вымолвил мистер Баркис.
Он выпятил губы так, будто собирался свистнуть, однако не свистнул. Он
сидел и смотрел на уши лошади, словно увидел там что-то до сей поры
невиданное; так сидел он довольно долго. Затем он спросил:
- А любимчиков нет?
- Вы говорите о блинчиках, мистер Баркис? - Я решил, что он не прочь
закусить и явно намекает на это лакомство.
- Любимчиков, - повторил мистер Баркис. - Она ни с кем не гуляет?
- Кто? Пегготи?
- Да. Она.
- О нет! У нее никогда не было никаких любимчиков.
- Вот оно как! - сказал мистер Баркис.
Снова он выпятил губы так, как будто собирался свистнуть и снова не
свистнул, но по-прежнему смотрел на уши лошади.
- Так, значит, она, - сказал мистер Баркис после долгого раздумья, -
так, значит, она делает все эти яблочные пироги и стряпает все что
полагается?
Я отвечал, что так оно и есть.
- Ну, так вот что я вам скажу, - начал мистер Баркис. - Может, вы
будете ей писать?
- Я непременно ей напишу, - ответил я.
- Так. Ну, так вот, - сказал он, медленно переводя взгляд на меня. -
Если вы будете ей писать, может не забудете сказать, что Баркис очень не
прочь, а?
- Что Баркис очень не прочь, - наивно повторил я. - И это все, что я
должен передать?
- Да-а... - раздумчиво сказал он. - Да-а-а... Баркис очень не прочь.
- Но вы завтра же вернетесь в Бландерстон, мистер Баркис, - сказал я и
запнулся, вспомнив о том, что я тогда буду уже очень далеко, - и сами
сможете передать это гораздо лучше, чем я.
Однако он, мотнув головой, отверг это предложение и снова повторил свою
прежнюю просьбу, с величайшей серьезностью сказав:
- Баркис очень не прочь. Вот какое поручение.
Я охотно взялся его выполнить. В тот же день, дожидаясь кареты в
ярмутскои гостинице, я раздобыл лист бумаги и чернильницу и написал такую
записку Пегготи: "Дорогая моя Пегготи. Я приехал сюда благополучно. Баркис
очень не прочь. Передай маме мой горячий привет. Твой любящий Дэви. P. S. Он
говорит, что непременно хочет, чтобы ты знала: Баркис очень не прочь".
Когда я взял это дело на себя, мистер Баркис снова погрузился в
глубокое молчание, а я, совершенно измученный всеми недавними событиями,
улегся на мешке в повозке и заснул. Я спал крепко, пока мы не прибыли в
Ярмут, который показался мне таким незнакомым и чужим, когда мы въехали во
двор гостиницы, что я сразу распрощался с тайной надеждой встретить
кого-нибудь из членов семейства мистера Пегготи, - может быть, даже малютку
Эмли.
Карета, вся сверкающая, стояла во дворе, но лошадей еще не впрягали, и
благодаря такому ее виду казалось совершенно невероятным, чтобы она
когда-нибудь отправилась в Лондон. Я размышлял об этом и недоумевал, что
станется в конце концов с моим сундучком, который мистер Баркис поставил на
мощеном дворе возле шеста (он въехал во двор, чтобы повернуть свою повозку),
и что станется в конце концов со мной, когда из окна, в котором висели битая
птица и части мясной туши, выглянула какая-то леди и спросила:
- Это и есть юный джентльмен из Бландерстона?
- Да, сударыня, - ответил я.
- Как фамилия? - осведомилась леди.
- Копперфилд, сударыня, - сказал я.
- Это не то, - возразила леди. - Ни для кого с такой фамилией не
заказывали здесь обеда.
- Может быть, Мэрдстон, сударыня? - сказал я.
- Если вы мистер Мэрдстон, то почему же вы называете сначала другую
фамилию? - спросила леди.
Я объяснил этой леди положение дел, после чего она позвонила в
колокольчик и крикнула:
- Уильям, покажи ему, где столовая!
Из кухни в другом конце двора выбежал лакей и, по-видимому, очень
удивился, что показать столовую он должен всего-навсего мне.
Это была большая, длинная комната с большими географическими картами на
стене. Вряд ли я почувствовал бы себя более бесприютным, если бы эти карты
были настоящими чужеземными странами, а меня забросило судьбою в одну из
них. Мне казалось непростительной вольностью сидеть с шапкой в руках на
краешке стула у двери, а когда лакей накрыл стол скатертью специально для
меня и поставил судки, я, должно быть, весь покраснел от смущения.
Он принес мне отбивных котлет и овощей и так порывисто снял крышки с
блюд, что я испугался, не обидел ли я его. Но опасения мои рассеялись, когда
он придвинул мне стул к столу и очень приветливо сказал:
- Ну-с, великан, пожалуйте!
Я поблагодарил его и занял место за столом, но убедился, что
чрезвычайно трудно управляться ножом и вилкой и не обливаться соусом, когда
он стоит тут же, против меня, смотрит в упор и заставляет меня заливаться
жгучим румянцем всякий раз, как я встречаюсь с ним глазами. Когда я
приступил ко второй котлете, он сказал:
- Для вас заказано полпинты эля. Не желаете ли выпить его сейчас?
Я поблагодарил его и сказал:
- Да.
Он налил мне эля из кувшина в большой стакан и поднял его, держа против
света, чтобы я мог полюбоваться.
- Ей-ей, многовато как будто, - сказал он.
- В самом деле многовато, - согласился я, улыбаясь: я был в восторге от
того, что он оказался таким любезным. Он был прыщеват, глаза у него
блестели, волосы на голове стояли торчком, и вид он имел очень дружелюбный,
когда, подбоченившись одной рукой, держал в другой руке против света стакан.
- Был здесь вчера один джентльмен, - сказал он, - дородный джентльмен
по фамилии Топсойер - может быть, вы его знаете?
- Нет, не думаю... - сказал я.
- В коротких штанах и гамашах, широкополой шляпе, сером сюртуке, на шее
платок с крапинками, - объяснил лакей.
- Нет, я не имею удовольствия... - смущенно вымолвил я.
- Он явился сюда, - продолжал лакей, глядя на свет сквозь стакан, -
заказал стакан этого эля - требовал во что бы то ни стало, как я его ни
отговаривал! - выпил и... упал мертвый. Эль оказался слишком старым для
него. Не следовало и нацеживать, что правда то правда.
Я был поражен, услыхав о таком печальном событии, и заявил, что,
пожалуй, лучше выпью воды.
- Видите ли, - сказал лакей, который, закрыв один глаз, по-прежнему
смотрел на свет сквозь стакан, - у нас здесь не любят, когда что-нибудь
заказано зря. Хозяйка и повар обижаются. Но, если хотите, я выпью этот эль.
Я-то к нему привык, а привычка - это все. Не думаю, чтобы он мне повредил,
если я запрокину голову и выпью залпом. Не возражаете?
Я отвечал, что он окажет мне большую услугу, выпив эль, но только в том
случае, если, по его мнению, это для него безопасно. Признаюсь, когда он
запрокинул голову и залпом выпил стакан, я ужасно боялся, что его постигнет
судьба злополучного мистера Топсойера и он бездыханный упадет на ковер. Но
эль ему не повредил. Наоборот, мне показалось, что он даже повеселел и
приободрился.
- Что у нас тут такое? - осведомился он, тыча вилкой в блюдо. - Не
котлеты ли?
- Котлеты, - подтвердил я.
- Помилуй бог! - воскликнул он. - А я и не знал, что это котлеты! Да
ведь котлета как раз и нужна, чтобы это пиво не имело дурных последствий!
Вот удача!
Одной рукой он взял за косточку котлету, а другой картофелину и уплел
их с большим аппетитом, к величайшему моему удовольствию. После этого он
взял еще одну котлету и еще одну картофелину, а потом еще котлету и еще
картофелину. Покончив с ними, он принес пудинг и, поставив его передо мной,
как будто призадумался и несколько минут предавался размышлениям.
- Ну, как пирог? - спросил он, очнувшись.
- Это пудинг, - возразил я.
- Пудинг! - воскликнул он. - Ах, боже мой, и в самом деле. Как? - Он
придвинулся ближе. - Неужели вы хотите сказать, что это слоеный пудинг?
- Да, совершенно верно.
- Слоеный пудинг! - повторил он, беря столовую ложку. - Да ведь это мой
любимый пудинг! Вот удача! А ну-ка, малыш, посмотрим, кому больше
достанется.
Ему, несомненно, досталось больше. Несколько раз он умолял меня
приналечь и выйти победителем, но так велика была разница между его столовой
ложкой и моей чайной, его быстротой и моей, его аппетитом и моим, что я
после первого же глотка остался далеко позади и не имел никаких шансов
догнать его. Мне кажется, я не видывал человека, который так наслаждался бы
пудингом; а когда с пудингом было покончено, он все еще посмеивался, словно
продолжал наслаждаться.
Вот тогда-то, убедившись в его дружелюбии и общительности, я и попросил
у него перо, чернила и лист бумаги, чтобы написать Пегготи. Он не только
принес все это немедленно, но и был так внимателен, что смотрел через мое
плечо, пока я писал. Когда я закончил письмо, он спросил меня, в какую школу
я еду.
Я отвечал: "Недалеко от Лондона" - это было все, что я знал.
- Ах, боже мой! - воскликнул он, впадая в уныние. - Вот жалость-то!
- Почему? - спросил я его.
- О господи! - сказал он, покачивая головой. - Это та самая школа, где
мальчику сломали ребра... два ребра... Маленькому мальчику. Я думаю, ему
было... позвольте-ка, вам примерно сколько лет?
Я отвечал, что мне пошел девятый год.
- Как раз ровесник ему, - сказал он. - Ему было восемь лет и восемь
месяцев, когда сломали второе и покончили с ним.
Я не мог скрыть ни от самого себя, ни от лакея, что это весьма
неприятное совпадение, и осведомился, как это случилось. Его ответ не
улучшил моего расположения духа, ибо состоял из двух мрачных слов: "Его
секли".
Звук рожка во дворе раздался как раз вовремя, чтобы отвлечь меня от
моих мыслей, я встал и с чувством гордости и смущения от того, что у меня
есть кошелек (который я достал из кармана), нерешительно осведомился, нужно
ли за что-нибудь платить.
- За лист почтовой бумаги, - ответил лакей. - Вы покупали когда-нибудь
лист почтовой бумаги? Я не мог припомнить такого случая.
- Он стоит дорого из-за налогов, - пояснил лакей. - Три пенса. Вот
какими налогами нас обкладывают в этой стране. Больше ничего платить не
надо, разве что лакею. О чернилах нечего говорить. На этом теряю я.
- Скажите, пожалуйста, а сколько бы вы... сколько я... сколько
следовало бы мне... какую сумму полагается заплатить лакею? - краснея и
заикаясь, осведомился я.
- Не будь у меня семьи и не заболей эта семья ветряной оспой, - сказал
лакей, - я не взял бы и шести пенсов. Если бы я не содержал престарелой
мамаши и хорошенькой сестры, - тут лакей пришел в крайнее волнение, - я не
взял бы и фартинга. Если бы я служил на хорошем месте и со мной обращались
здесь по-хорошему, я попросил бы сам принять от меня какую-нибудь мелочь,
вместо того чтобы брать чаевые. Но я питаюсь объедками и сплю на мешках с
углем... --
Тут лакей залился слезами.
Я был очень огорчен его невзгодами и почувствовал, что дать ему меньше,
чем девять пенсов, было бы поистине жестоко и бессердечно. Поэтому я вручил
ему один из моих блестящих шиллингов, который он принял очень смиренно и
почтительно и немедленно вслед за этим подбросил монету большим пальцем,
чтобы убедиться в ее полноценности.
Когда мне помогли взобраться на заднее сидение на крыше кареты, я
пришел в некоторое замешательство, обнаружив, что меня заподозрили в том,
будто я съел весь обед без всякой посторонней помощи. Узнал я об этом,
услышав, как леди, высунувшись из окна, сказала кондуктору: "Последи за этим
ребенком, Джордж, как бы он не лопнул!" Кроме того, я заметил, что служанки,
работавшие в доме, вышли, чтобы похихикать и поглазеть на меня как на юного
феномена. Мой несчастный друг, лакей, который уже совсем пришел в себя, не
проявляя ни малейших признаков смущения, дивился вместе со всеми. Если
...Закладка в соц.сетях
