Жанр: Драма
Рассказы
... горечи и скорби, которыми проникнуты картины
"литературной среды" в рассматриваемом цикле.
В предисловии к тому собрания сочинений, где были объединены эти
рассказы, Джеймс писал, что его занимала более всего "ирония" основной
ситуации: "художник, создавший то, что ему больше всего хотелось сделать,
выполнивший свой замысел, остается совершению одиноким посреди болтливой,
непонятливой толпы". Джеймс не скрывал того, что в этих рассказах много
автобиографического; напрасно, писал он, было бы искать прототипы его
Парадеев и Лимбертов: автор взял эти "трагедии и комедии" "из своего
интимного опыта", "из глубин" "собственного сознания".
В "Уроке мастера" знаменитый писатель Сент-Джордж с горечью предупреждает
своего молодого Друга, литератора Оверта, чтобы тот не следовал его примеру
- "унизительному, плачевному примеру служения ложным богам!". Сент-Джордж
презирает собственные книги, написанные с оглядкой на "идолов базарной
площади". Коммерческий успех открыл ему доступ в светское общество,
обеспечил ему комфорт, роскошь, семейный уют... Но в глубине души этот
прославленный писатель сознает себя "удачливым шарлатаном" и называет свои
сочинения поделками из папье-маше.
По сравнению с этим самоубийством таланта счастливее кажется - несмотря
на его одиночество, бедность и безвременную смерть - судьба другого
художника. Рея Лимберта в рассказе "В следующий раз". Чтобы составить себе
имя и выбраться из нужды, Лимберт пытается совершить именно то, что погубило
Сент-Джорджа в "Уроке мастера". После нескольких незамеченных или осмеянных
шедевров он сознательно решает, что будет вульгарным, примитивным, опустится
до уровня самых низкопробных вкусов, лишь бы добиться одобрения прессы и
издательского успеха. Но талант и совесть художника одерживают победу над
этими расчетами: Лимберт продолжает создавать великолепные книги, подлинные
произведения искусства, обреченные на коммерческий провал [*Как видно из
записных книжек Джеймса, обдумывая этот рассказ, он вспоминал некоторые
сходные эпизоды своего литературного ученичества - в частности,
сотрудничество в газете "Трибуна", для которой он тщетно старался писать как
можно банальнее и примитивнее, но тем не менее в конце концов был уволен:
его корреспонденции оказывались, с точки зрения редактора, все же слишком
"утонченными". Некоторые автобиографические черты Джеймс вносит и в образ
рассказчика новеллы, безымянного литературного критика, друга Лимберта]. Не
прибегая к риторике, Джеймс передает одной-двумя фразами героический смысл
этих "поражений" Лимберта, означающих торжество подлинного искусства. Это
символическая картина лондонского рассвета: "Полоска летней зари над
лондонскими крышами сияла трагическим багрянцем. Таков был цвет
великолепного самообмана Рея Лимберта".
А бок о бок с Лимбертом его свояченица миссис Хаймор, сочинительница
пошлых бульварных "боевиков", удостаивается и денег и славы, сознавая в
глубине души свою бездарность и мечтая хоть раз в жизни написать такое, как
Рей Лимберт. Джеймсу действительно удалось, говоря словами его
предварительного наброска (в записной книжке), "сделать весь рассказ
образцом последовательной и законченной иронии".
Иронией проникнута и "Смерть льва". "Весь замысел рассказа должен быть
блистательно сатирическим, ироничным", - писал Джеймс в предварительном
наброске этого произведения. Драматизм этой вещи заключен в трагическом
противоречии между мудрым и глупо-пошлым отношением к искусству:
великосветские "почитатели" потеряли уникальную рукопись последней
неопубликованной вещи Параден: не то ее забыли в поезде, но то пустили на
растопку камина...
Во многом автобиографические по своим настроениям, эти рассказы о
художниках, не понятых или затравленных обществом, вводят читателей в
атмосферу творчества Джеймса последних десятилетий. Болезненно переживавший
провал своих пьес, огорченный холодным приемом, оказанным его романам конца
80-х годов, Джеймс продолжает писать, но, в отличие от своего Рея Лимберта,
даже и не пытается потакать вкусам светской "черни", а, напротив, все более
тщательно отделывает свои произведения, совершенствуя характерные для его
стиля приемы намека, недомолвки, тончайших нюансов, словесных и
эмоциональных ассоциаций. Он не прочь иногда даже и мистифицировать
читателя, подвергая испытанию его воображение и догадливость. Это
проявляется, в частности, во многих из его "страшных" рассказов.
Ирония, столь характерная вообще для творчества Джеймса, определяет и
своеобразие большинства его произведений этого жанра. Во многом связанные с
традициями американской романтической новеллы (Эдгара По и особенно
Готорна), они принадлежат, однако, писателю-реалисту, для которого на первом
месте разгадка рассматриваемого им психологического "казуса". Чаще всего он
предлагает своим читателям многозначное решение вопроса. Одни могут
ограничиться тем, что лежит на поверхности, и принять рассказанные им
загадочные происшествия буквально; другие, более вдумчивые, могут найти
рациональное объяснение тайны. Сам интерес к таинственному и необычайному в
душевной жизни людей составлял одну из органических черт психологизма
Джеймса - своего рода реакцию против плоского буржуазного позитивизма.
Джеймс мог бы повторить вместе с Гамлетом: "Есть многое на свете, друг
Горацио, что и не снилось нашим мудрецам". "Ужасы", о которых он
рассказывает, - это в большинстве случаев как бы проекция вовне
действительных конфликтов и противоречий, скрытых в глубине человеческого
сознания.
"Страшные" ситуации в лучших его рассказах этого рода зачастую усиливают
проблемное значение произведения, которое, сохраняя свою реальную
жизненность, приобретает вместе с тем характер обобщенной, символической
"притчи" (жанра, получившего в дальнейшем столь широкое распространение в
литературе XX века). Так обстоит дело, например, в "Веселом уголке". От
внимательного читателя этого рассказа не ускользнет целый ряд беглых, но
многозначительных намеков па то, что, вернувшись в Америку после
тридцатитрехлетнего отсутствия, Брайдон задумывается над тем, не упустил ли
он каких-то возможностей, ему открывшихся. Он польщен, неожиданно обнаружив
в себе при перестройке дома незаурядные способности строителя и
конструктора, о которых и не подозревал ранее. Перестройка сулит ему большие
доходы: он вправе считать себя хорошим дельцом. Чего доброго, он мог бы тоже
строить небоскребы и приобщиться к большому бизнесу?! Эти мотивы
беспорядочно мелькают то в диалогах Брайдона с Алисой, то в его одиноких
раздумьях; но они достаточно весомы, чтобы составить психологическое
обоснование тому поединку Брайдона с его "американским" двойником, который
образует сюжетную вершину рассказа. В такой психологической интерпретации
этот поединок означает - в конечном счете - нравственную победу Брайдоиа над
тревожившими его коммерческими соблазнами и поздними сожалениями о другой,
несостоявшейся "деловой" жизни.
Своеобразным психологическим этюдом может считаться и другая широко
известная "страшная" вещь Джеймса - повесть "Поворот винта" (1898).
В основу повести легла, как видно из наброска в записной книжке Джеймса
от 12 января 1895 года, "история о привидениях", услышанная им от
архиепископа Кентерберийского, но пересказанная этим последним из вторых
рук, "очень неясно и сбивчиво". Речь шла о злодеях-слугах, развративших
находившихся па их попечении детей и после своей смерти являющихся за ними,
чтобы увлечь их на путь гибели. "Все это темно и недосказано, - писал в
заключение краткого конспекта этой истории Джеймс. - Но здесь есть намек на
возможность странного, зловещего эффекта. История должна быть рассказана,
очевидно, сторонним очевидцем, наблюдателем".
"Зловещий эффект" действительно был достигнут Джеймсом. Но автор отступил
от последнего пункта своего плана: рассказчица, безымянная гувернантка,
записки которой составляют основное содержание повести, никак не может
считаться "сторонней наблюдательницей". Она сама принимает деятельное, быть
может, даже слишком деятельное участие в происшествиях, о которых
рассказывает. И это обстоятельство, вносящее в повесть новый, не
предусмотренный первоначальным конспектом, субъективный психологический
фактор (сознание самой рассказчицы) придает повести Джеймса характерную
ироническую многозначность. Интерпретация "Поворота винта" во многом зависит
от того, станет ли читатель на точку зрения рассказчицы или же подвергнет
скептическому сомнению достоверность ее "показаний".
Рассказчица хочет заверить нас, что видела собственными глазами призраки
своей умершей предшественницы, гувернантки мисс Джессел, и ее совратителя,
тоже уже умершего лакея Питера Квинта, на попечении которых одно время
находились маленькие Майлс и Флора. Она убеждена, что эти зловещие
привидения являлись ее питомцам и днем и ночью, чтобы увлечь их за собой -
погубить их. Но это лишь одно из возможных прочтений повести, притом самое
поверхностное. Джеймс недаром дает читателю возможность сверить "показания"
рассказчицы (особы экзальтированной, болезненно самолюбивой и истеричной) с
впечатлениями уравновешенной, здравомыслящей и спокойной экономки миссис
Гроуз. Эта почтенная женщина знает о темных делах, которые были на совести
умерших, допускает, что они могли иметь дурное влияние на детей, но не
только не видит тех призраков, которые являются рассказчице, но даже
приходит на помощь маленькой Флоре, спасая ее от исступленных обвинений
новой гувернантки. Что касается Майлса, то его смерть также допускает
различные истолкования. В ней можно видеть и следствие слишком напряженной
борьбы между силами добра и зла, которой не выдержало его маленькое
сердечко. Ее можно, однако, истолковать и как гибель больного ребенка,
истерзанного инквизиторскими допросами благонамеренной, но неуравновешенной
наставницы.
Относительность свидетельских показаний, роль самообмана и иллюзий в
оценке своего и чужого поведения, опасность принять видимость за реальность
- эти психологические мотивы выступают на первый план в "Повороте винта".
Джеймс-художник выступает противником облегченных, заранее
предустановленных решений. Он ждет, что читатель проявит сам и необходимую
вдумчивость, и силу воображения, чтобы осмыслить ситуацию и характеры,
намеченные автором. В предисловии к тому рассказов, куда вошел "Поворот
винта", Джеймс не без лукавства пишет о "холодном расчете художника",
которым он руководствовался, чтобы заинтриговать наиболее искушенных
знатоков, "тех, кого нелегко поймать, -...пресыщенных, скептических,
разборчивых". Его определения жанра "Поворота винта" нарочито двусмысленны:
то он называет этот рассказ французским словом "амузетте" (забавной
побасенкой), то пишет о "тоне трагической, но тончайшей мистификации", в
котором выдержана вся эта вещь. Он даже прямо заявляет, что "Питер Квинт и
мисс Джессел вовсе не "привидения" в том смысле, в каком мы теперь говорим о
привидениях"; они скорее сродни "домовым, эльфам, дьяволятам, демонам..., о
которых, бывало, шла речь во время судебных дел о ведовстве; а то и
легендарным феям (образ более приятный), танцующим при лунном свете и
завлекающим жертв в свой хоровод".
Он считает своей особой заслугой, что не уточнил существа тех порочных
склонностей, которые могли внушить детям их преследователи. Если бы он не
ограничился темными недомолвками, впечатление зловещей таинственности было
бы грубо нарушено, общий эффект был бы банальным и пошлым.
Образы детей в "Повороте винта" представляют в связи с этим особый
интерес: в них раскрываются особенности психологизма Джеймса. Майлс и Флора
- не бесплотные ангелочки. Они могут и лукавить, и лгать, и ненавидеть.
Писатель не исключает того, что эти очаровательные, грациозные, трогательные
существа, может быть, уже осквернены грязью "взрослого" мира [*Этой томе
посвящен написанный незадолго до "Поворота винта" роман Джеймса "Что знала
Мейзи" (1897), где показано, как отражаются в сознании девочки-подростка
пошлые любовные интриги ее разведенных родителей]. Но ригористический
деспотизм "добродетельной" рассказчицы-гувернантки, убежденной в своем праве
грубо вмешиваться в их душевную жизнь, выглядит в его ироническом
изображении, пожалуй, не менее отталкивающим, чем темное влияние
"призраков".
Рассказы и повести Джеймса будят и воображение и мысль читателя. И это
соответствует творческой программе их создателя. Прославленный мастер стиля,
Джеймс, однако, резко осуждал "искусственный глянец" в искусстве и даже (в
статье о Мопассане) возмущался "отвратительным выражением "стилист". "В
искусстве или литературе нельзя создать ничего ценного, не имея общих идей",
- писал он. В 1889 году, отвечая на приглашение организаторов летней школы в
Массачусетсе, которые просили его принять участие в дискуссии по вопросам
романа, Джеймс просил передать слушателям школы, что его литературные
взгляды могут быть выражены в двух кратких словах: "одно - это жизнь, а
другое - свобода". Поясняя этот лозунг, он продолжал: "Скажите вашим леди и
джентльменам..., чтобы они всматривались в жизнь пристально и в упор, чтобы
они были в этом добросовестны и не поддавались на низкий и ребяческий обман.
Она бесконечно велика, разнообразна и богата. Каждый ум найдет в ней то, что
ищет..."
Рассказы и повести Джеймса, предлагаемые вниманию советских читателей,
позволяют судить о том, как претворились эти взгляды в его сочинениях.
Компьютерный набор - Сергей Петров
Дата последней редакции - 02.05.99
Генри Джеймс
ВЕСЕЛЫЙ УГОЛОК
( Написано в 18.. году)
Перевод О. Холмской
I
Все меня спрашивают, что я думаю обо всем, что здесь вижу, - сказал
Спенсер Брайдон, - и я отвечаю как могу, то есть либо общим местом, либо
совсем увиливаю от ответа, отделываюсь, короче говоря, первой чепухой, какая
придет мне в голову. Но для них это невелик убыток. Ведь если б даже, -
продолжал он, - можно было вот так, по первому требованию, взять да и
выложить все свои мысли на столь обширную тему, так и тогда эти "мысли"
почти наверняка во всех случаях были бы о чем-то, что касается меня одного.
Он говорил это Алисе Ставертон, с которой вот уже почти два месяца,
пользуясь всяким удобным случаем, вел подчас долгие беседы; и это
времяпрепровождение и его склонность к нему, утешение и поддержка, которую,
как оказалось, он в нем черпал, быстро заняли первое место среди
удивительных неожиданностей, сопровождавших его столь запоздалое возвращение
в Америку. Но здесь и все было для него в какой-то мере неожиданностью, что,
пожалуй, естественно, - ведь он так долго и так последовательно
отворачивался от всего здешнего, тем самым давая простор и время для игры
неожиданностей. Он дал им больше тридцати лет - тридцать три года, чтобы
быть точным, и они, как видно, повели свою игру в соответственном масштабе.
Брайдону было двадцать три года, когда он уехал из Нью-Йорка, теперь,
стало быть, пятьдесят шесть лет - если только не считать прожитые годы так,
как ему часто хотелось это сделать после возвращения на родину, - а тогда
получалось, что он давно превысил все сроки, отпущенные человеку. Ибо
понадобилась бы добрая сотня лет - как он часто говорил и себе и Алисе
Ставертон, - понадобилось бы еще более долгое отсутствие из родных мест и
еще менее загруженное внимание, чтобы охватить все эти различия, все новизны
и странности и, главное, все эти огромные перемены к лучшему или худшему,
которые сейчас бросались ему в глаза, куда бы он ни посмотрел.
Но самым удивительным во всех этих событиях была полная их
непредсказуемость; он-то думал, что долгим - из десятилетия в десятилетие -
и всесторонним размышлением он достаточно подготовил себя к восприятию самых
резких перемен. А теперь он видел, что ни к чему не подготовлен - он не
встречал того, чего с уверенностью ожидал, и находил то, чего даже
вообразить себе не мог. Соотношения и ценности - все перевернулось вверх
ногами. То неприглядное и устарелое, чего он ожидал и что в дни его юности
так оскорбляло его рано пробудившееся чувство красоты, теперь приобрело для
него даже какое-то обаяние, тогда как все "хваленое", современное,
грандиозное, прославленное, с чем он теперь в особенности хотел
ознакомиться, как и тысячи ежегодно устремляющихся в Америку простодушных
туристов, именно это становилось для него источником тревоги. Как будто
всюду вокруг были расставлены капканы с приманкой, которая, когда ее
раскусишь, вызывала крайне неприятное чувство, и даже прямое отталкивание,
меж тем как неустанные его шаги продолжали нажимать все новые и новые
пружины. Как зрелище это было, конечно, интересно, но могло бы совсем сбить
с толку, если бы некая высшая истина не спасала положенье. Руководимый с
самого начала ее более ровным светом, Брайдон, конечно, не ради одних этих
"грандиозностей" сюда приехал, да и главным образом не ради них, но
повинуясь побужденью, не имевшему с ними ничего общего, - и, чтобы это
установить, не требовался какой-то глубинный анализ, ответ лежал на
поверхности. Если выражаться выспренне, он приехал, чтобы обозреть свои
"владенья", к которым за последнюю треть столетия не приближался на
расстояние меньше чем в четыре тысячи миль. Если же выражаться не столь
скудоумно, он поддался соблазну еще раз повидать свой старый дом на углу,
этот "веселый уголок", как он обычно и очень ласково его называл, - дом, где
он впервые увидел свет, где жили и умерли многие члены его семьи, где он
проводил праздники - эти отдушины в его слишком замкнутом школой детстве,
где он собирал редкие цветы дружеского об
щения в дни его замороженной юности, - дом, который уже так давно стал
для него чужим, а теперь, после смерти двух братьев и окончания всех прежних
договоренностей, неожиданно целиком перешел в его руки. Ему принадлежал еще
и другой дом, не столь, правда, солидный, так как издавна было принято в
первую очередь расширять и украшать "веселый уголок", посвящая ему главные
заботы. Стоимость этих двух домов и составляла сейчас главный капитал
Брайдона, с доходом, который за последние годы слагался из арендной платы и
никогда не падал разорительно низко (именно в силу превосходного
первоначального качества обоих строений). Брайдон мог по-прежнему жить в
Европе на то, что приносили ему эти два нью-йоркских арендных договора,
жить, как он привык до сих пор и даже лучше, так как выяснилось, что второй
дом (для Брайдона просто номер в длинной цепочке домов по улице), за
последний год сильно обветшавший, можно на весьма выгодных условиях
подвергнуть кардинальной перестройке, которая в будущем значительно повысит
его доходность.
И тот дом и другой были "недвижимая собственность", однако Брайдон
заметил, что после своего приезда сюда он больше чем когда-либо делал между
ними различие. Дом на улице - два высоко вытарчивающие корпуса в западной ее
части - уже перестраивали, перераспределяя его площадь на множество
небольших квартир, - несколько времени тому назад Брайдон дал согласие на
такое его превращение, в котором он сам, к немалому своему изумлению,
оказался способен принять участие, и порой, несмотря на полное отсутствие
предшествующего опыта, тут же на месте достаточно толково, а иногда даже
авторитетно разобраться в каком-нибудь практическом вопросе. Всю жизнь он
прожил, повернувшись спиной к таким занятиям и обратив лицо к другим,
совершенно иного порядка, и теперь он понять не мог, что это у него творится
в том отсеке сознания, в который он раньше никогда не проникал, - откуда это
внезапное оживление деловых способностей и строительного чутья. Эти
достоинства, столь обычные у тех, кто его теперь окружал, в собственном его
организме до сих пор дремали - можно даже сказать, спали сном праведников. А
теперь при этой великолепной осенней погоде - такая осень поистине была
благодеянием в столь непривлекательной обстановке - он бродил по стройке,
упрямо преследуя что-то свое и втайне волнуясь; ничуть не смущаясь тем, что
кое-кто называл всю эту его затею мелочной и вульгарной; готовый лазить по
лестницам, ходить по переброшенным через пустоту доскам, копаться в
стройматериалах, делая понимающее лицо; в общем, задавать вопросы,
добиваться объяснений, стремясь действительно с толком разобраться в цифрах.
Все это забавляло, даже прямо как-то зачаровывало его и тем самым
забавляло также и Алису Ставертон, хотя чаровало ее гораздо меньше. Но она
ведь и не ждала, как он, что ее материальное положение от этих затеи
улучшится, да еще в таких на удивление больших размерах. Брайдон знал, что
ей и не нужно никакого лучшего положенья, чем то, в котором она была сейчас
в предзакатные часы своей жизни - скромный домик на Ирвинг-плейс, которым
она давно владела и который ухитрилась с бережной заботой сохранить за собой
во все времена своего почти непрерывного пребывания в Нью-Йорке. И если
теперь Брайдон знал дорогу к этому домику лучше, чем любой другой адрес в
Нью-Йорке среди всех этих чудовищно размноженных нумераций, от которых и
весь город как бы превращался в страницу гроссбуха, разросшуюся,
фантастическую, всю из прямых и перекрещивающихся под прямым углом линий и
цифр, - если он усвоил ради собственного утешения привычку почти каждодневно
проходить по этой дороге, то, пожалуй, больше всего потому, что встретил и
распознал в дикой пустыне оптовости пробивающуюся сквозь грубую обобщенность
богатства, силы и успеха маленькую тихую обитель, где и вещи и тени (и те и
другие одинаково легких очертаний) сохраняли отчетливость музыкальных нот,
пропетых высоким, хорошо поставленным голосом, и где все было проникнуто
бережливостью, как ароматом сада. Его старая знакомая жила одна с
единственной своей горничной, сама обмахивала пыль со своих реликвий, сама
оправляла свои лампы и чистила свое столовое серебро. В страшной современной
свалке она, если могла, отходила в сторону, но смело выступала вперед и
пускалась в бой, если вызов был брошен "духу", тому самому духу, о котором
она потом гордо и чуть застенчиво говорила Брайдону как о духе лучших
времен, духе их общего, теперь уже далекого, допотопного социального периода
и порядка. Когда было нужно, она пользовалась трамваем, этим кошмарным
вместилищем, в которое толпа на улице рвалась с таким же остервенением, с
каким на море люди с тонущего корабля в панике рвутся в лодки; когд
а бывала вынуждена, она с непроницаемым лицом стоически претерпевала все
публичные столкновения и испытания; и тем не менее она со своей стройной
фигурой и какой-то обманчивой грацией, на дававшей попять, кто это перед
вами - то ли молодая и хорошенькая женщина, которая кажется старше из-за
пережитых горестей, то ли более пожилая, но хорошо сохранившаяся, благодаря
счастливо усвоенному ею равнодушию ко всему; она с ее драгоценными
упоминаниями о людях и событиях давних дней, с ее рассказами о прошлом, в
которые и он мог кое-что вставить, - со всем этим она казалась ему
прелестной, как бледный, засушенный между листами книги редкостный цветок, и
даже при отсутствии всяких других радостей она одна - так он чувствовал -
уже была достаточной наградой за все его усилия. У них было общее знание -
их знание (это маленькое притяжательное местоимение постоянно было у нее на
языке), знание образов другого временя, на которые у него наслоился
жизненный опыт мужчины, свобода бродяги, удовольствия, измены, куски жизни,
странные и смутные для Алисы Ставертон, - одним словом, "Европа" в кавычках,
и которые, однако, сейчас опять встали из глубин, незатемненные, отчетливые
и любимые - при одном только беглом прикосновении этого "духа", с которым
она никогда не разлучалась.
Как-то раз она пошла вместе с ним поглядеть, как растет его "доходный
дом", и он водил ее по доскам над пустотой и объяснял ей свои планы, и
случилось, что в ее присутствии у него вышел короткий, но горячий спор с
производителем работ - представителем строительной фирмы, взявшейся за
перестройку, - из-за невыполнения им какого-то условия, оговоренного в
контракте. И Брайдон так решительно встал на защиту своих интересов и так
ясно доказал свою правоту, что мисс Ставертон кроме того что во время самой
дискуссии очень мило покраснела, радуясь его победе, но и после сказала ему,
правда, уже с несколько большей, чем всегда, дозой иронии, что он напрасно
столько лет пренебрегал истинным своим талантом. Если бы только он не
уезжал, он бы вовремя его обнаружил и мог бы опередить создателя
небоскребов. Если б только он не уезжал, он, без сомнения, поднял бы с лежки
какого-нибудь нового архи
...Закладка в соц.сетях
