Жанр: Драма
Рассказы
...руки друг другу на плечи и до тошноты
раскачиваются из стороны в сторону. Но так они веселятся, только когда уже
совсем не в силах сдержать своей радости.
Крестьяне на сцене никогда не работают. Иногда мы видим, как они идут
на работу, иногда - как возвращаются с работы, но еще никто никогда не видел
их за работой. Они не могут позволить себе работать - ведь они измажут свою
одежду.
Они очень душевные люди, эти крестьяне на сцене. У них, кажется,
никогда нет своих собственных забот, но отсутствие собственных забот
возмещается тем, что они проявляют интерес в триста лошадиных сил к делам,
не имеющим к ним никакого отношения. Что особенно возбуждает их интерес -
это сердечные дела героини. Они могут слушать об этом целый день. Крестьяне
жаждут узнать, что сказала ему она и что ответил ей он, и они повторяют это
друг другу.
Вы сами, когда бывали влюблены, несомненно пересказывали вашим знакомым
все трогательные беседы между вами и вашей возлюбленной, но друзья ваши
обычно не проявляли к этому особого интереса. Более того, постороннему
человеку могло показаться, что вашим друзьям надоело вас слушать. И, прежде
чем вы успевали рассказать даже четверть того, что хотели, ваш собеседник
норовил улизнуть от вас под тем предлогом, что ему обязательно надо было
встретиться с кем-то или спешить на поезд. О, как часто в те дни вам не
хватало сочувствия крестьян со сцены! Они уселись бы в кружок, стараясь не
пропустить ни слова из вашего волнующего рассказа, они радовались бы вместе
с вами и подбадривали вас смехом и выражали сочувствие печальным "О!", а
почувствовав, что они вам надоели, они бы ушли, напевая песню о том, что
слышали.
Между прочим, крестьянам на сцене свойственна эта замечательная черта
характера - быстро и беспрекословно подчиняться малейшему желанию любого из
героев.
- Оставьте меня, друзья мои,-говорит героиня, собираясь прослезиться, и
не успевает она отвернуться - крестьяне уже исчезли: половина направо,
очевидно направляясь к заднему ходу пивной, половина налево, и видно, как
они прячутся там за водокачкой, в ожидании, пока не понадобятся еще комунибудь.
Крестьяне на сцене говорят мало; их основное назначение - слушать.
Когда они уже не могут узнать ничего нового о сердечных делах героини, они
любят, чтобы им рассказывали длинные и запутанные истории о том, как много
лет тому назад причиняли зло людям, о которых крестьяне и понятия не имеют.
Они слушают с таким видом, будто все понимают и легко разбираются в этих
историях. Зрители явно завидуют такой их способности. Но уж если крестьяне
на сцене заговорят, они быстро наверстывают упущенное время. Они начинают
все сразу и так неожиданно, что зритель буквально ошеломлен. Все говорят.
Никто не слушает. Понаблюдайте за любой парой. Оба стараются говорить как
можно громче. Они достаточно наслушались других - нельзя же требовать, чтоб
они слушали друг друга. Но беседовать в таких условиях, должно быть,
затруднительно. А как они ухаживают! Так нежно! Так идиллически!
Мне доводилось видеть, как ухаживают крестьяне в жизни, и я всегда
замечал, что у них исключительно трезвый и простой подход к делу - это
было чем-то похоже на флирт парового катка с коровой. Но на сцене это
выглядит так воздушно! У нее коротенькие юбочки, и чулочки гораздо чище, и
они лучше сидят, чем на крестьянках в жизни, и сама она лукава и застенчива.
Она все время отворачивается от него и заливается серебристым смехом. А он
румяный и кудрявый, в такой красивой жилетке! Как же ей не полюбить его! Он
такой нежный и преданный. Он обнимает ее за талию, но она увертывается,
обегает его и подходит с другой стороны. О, как это очаровательно!
Крестьяне на сцене любят ухаживать у всех на глазах. Некоторые люди
мечтают об укромном месте для свидания, где никто не помешает им. Я сам
принадлежу к таким людям. Но крестьянин на сцене - более общительная натура.
Ему для ухаживаний подавай лужок перед пивной или площадь в базарный день.
Эти крестьяне на сцене - чрезвычайно преданный народ. Никакого обмана,
никакого непостоянства, никаких нарушенных обещаний. Если в первом
действии кавалер в розовом ухаживает за дамой в голубом, то в последнем -
розовый и голубая поженятся. Он остается верным ей, а она ему на
протяжении всей пьесы.
Девушки в желтом могут приходить и уходить, девушки в зеленом могут
смеяться и танцевать - кавалер в розовом не замечает их. Его цвет -
голубой, и он не покидает его ни на минуту. Он стоит рядом с дамой в голубом
и сидит рядом с ней. Он пьет с ней, улыбается ей, смеется с ней, танцует с
ней, выходит на сцену с ней, уходит с ней. Когда наступает время говорить,
он говорит с ней, и только с ней, и она говорит с ним, и только с ним.
Поэтому у них и нет ни ревности, ни ссор. Но нам бы хотелось, чтоб в их
отношениях было какое-то разнообразие.
В деревнях на сцене нет женатых и поэтому, конечно, нет детей
(счастливое местечко! Эх, найти бы такое, да провести там месяц!). На сцене
во всех деревнях одинаковое количество мужчин и женщин, все они примерно
одного возраста, и каждый молодой человек влюблен в какую-нибудь девушку. Но
они никогда не женятся. Они много об этом говорят, но никогда этого не
делают. Хитрые бестии! Они слишком хорошо видят, что из этого получается у
героев пьесы.
Крестьянин на сцене любит выпить. И когда он пьет, ему хочется, чтоб
все об этом знали. Вы обычно спокойно выпиваете свои полпинты в баре, но его
это не устраивает. Он любит выйти с кружкой на улицу и петь о ней и
проделывать всякие трюки: например, перевернуть ее себе на голову.
Но заметьте, несмотря на все это, он пьет весьма умеренно. Его нельзя
назвать пьяницей. Обычно он выпивает одну маленькую кружку эля, не больше.
У крестьянина на сцене очень развито чувство юмора, и его легко
развеселить. Его даже немножко жалко, когда видишь, как он буквально
покатывается со смеху от самой невинной шутки. О, как бы такой человек
оценил настоящую остроту! Может быть, когда-нибудь он и услышит ее! Однако
настоящая острота, вероятно, убьет его!
Постепенно вы начинаете любить крестьянина на сцене. Он такой добрый,
такой по-детски наивный, такой неземной. Он воплощает в себе идеал
христианства.
СТАРИЧОК
Он потерял жену. Но ему известно, где она: среди ангелов! Она не ушла
совсем, потому что у героини ее волосы.
- Ах, у тебя волосы, как у твоей матери!-Старичок ощупывает голову
дочери, стоящей перед ним на коленях. Присутствующие утирают слезу.
Все на сцене о нем самого лучшего мнения, однако дальше первого
действия его не терпят. Обычно он умирает в первом действии.
Если нет уверенности, что он умрет без посторонней помощи, его убивают.
Не везет этому старому джентльмену. К какому бы делу он ни пристроился,
оно обречено на провал. Если он управляющий или директор банка, то еще до
конца первого действия банк вылетает в трубу. Именно его фирма всегда
бывает на грани краха. Если вы узнаете, что старичок вздумал поместить все
свои сбережения в какую-нибудь компанию, можете с уверенностью предсказать
ее банкротство, даже если эта компания всегда считалась солидной и
процветающей.
И нет силы на земле, способной спасти эту компанию после того, как
старичок стал ее акционером.
Представьте, будто мы живем в пьесе и приглашены участвовать в
финансировании некоего предприятия. Начать нужно с вопроса: "Старичок
участвует?" Если да, то и говорить не о чем.
Иногда старичок доводится кому-нибудь опекуном, это помогает ему дольше
сопротивляться нападкам судьбы. Отважный он человек: не падает духом и
продолжает борьбу, пока тянутся денежки, вверенные его попечению. Он не
сдается до последнего пенни.
И вдруг его осеняет: ведь неизвестно, как истолкуют окружающие то, что
он столько лет купался в роскоши на чужие деньги. Люди - эти пустые,
бездушные люди - могут объявить, что это мошенничество, и станут обращаться
с ним, как с заядлым жуликом.
От подобных мыслей старичку не по себе.
Но, право же, обществу не следует на него ополчаться. Мы убеждены, что
нет в мире другого человека, столь горящего желанием возместить убытки
(немедленно после разоблачения); чтобы исправить дело, старичок с
удовольствием пожертвует счастьем дочери и выдаст ее замуж за злодея. А у
злодея, между прочим, в карманах хоть шаром покати. Где там вызволять из
беды других, он и собственные-то долги не в состоянии заплатить. Этого
старичок не сообразил.
Тщательно изучив характеры персонажей, мы умозаключили, что старичокэто
состарившийся театральный герой. Есть в нем что-то от простака, от
беспомощного идиота, от раздражающего своей тупостью кретина, чем он
необычайно смахивает на героя.
Сдается нам, что именно в такого старичка суждено превратиться герою.
Возможно, мы ошибаемся, но таково наше мнение.
Джером Клапка Джером.
Человек, который не верил в счастье
из сборника "Наброски лиловым, голубым и зеленым", 1897
Перевод Р. Померанцевой.
Гос. изд. художественной литературы, М., 1957.
OCR: NVE.
Он сел в Ипсвиче, и под мышкой у него было семь различных еженедельных
газет. Все они, как я успел заметить, страховали своих читателей от смерти
или несчастного случая на железной дороге. Он устроил свои вещи в багажной
сетке, снял шляпу, положил ее возле себя на скамейку, вытер лысую голову
шелковым носовым платком красного цвета и принялся старательно надписывать
свое имя и адрес на каждой из семи газет. Я сидел напротив и читал "Панч". Я
всегда беру с собой в дорогу какой-нибудь старый юмористический журнал -
по-моему, это успокаивает нервы.
Когда мы подъезжали к Мэннингтри, вагон сильно тряхнуло на стрелке, и
подкова, которую он заботливо положил над собой, проскользнула в отверстие
сетки и с мелодичным звоном упала ему на голову.
Он не выразил ни удивления, ни гнева. Приложив платок к ссадине, он
нагнулся, поднял подкову, поглядел на нее с упреком и осторожно выбросил
за окно.
- Больно? - спросил я.
Глупейший вопрос. Я понял это, едва открыл рот. Эта штука весила по
меньшей мере три фунта-на редкость большая и увесистая подкова. Видно
было, как на голове у него вздувается здоровенная шишка. Только дурак
усомнился бы, что ему больно. Я ожидал, что он огрызнется; по крайней мере
я на его месте не сдержался бы. Однако он, видно, усмотрел в моих словах
лишь естественное проявление сочувствия.
- Немножко, - ответил он.
- На что она вам? - спросил я. Не часто увидишь, чтоб человек
отправлялся в дорогу с подковой.
- Она лежала на шоссе как раз возле станции, - объяснил он. - Я
подобрал ее на счастье.
Он развернул свой платок, чтобы свежей стороной приложить к опухшему
месту, а я тем временем пробурчал что-то глубокомысленное насчет
превратностей судьбы.
- Да, - сказал он, - мне в жизни порядком везло, только пользы мне от
этого не было никакой. Я родился в среду, - продолжал он, - а это, как вы,
наверно, знаете, самый счастливый день, в какой может родиться человек. Моя
мать была вдовой, и никто из родственников не помогал мне. Они говорили, что
помогать мальчику, который родился в среду, - все равно что возить уголь в
Ньюкасл. И дядя, когда умер, завещал все свои деньги до единого пенни моему
брату Сэму, чтобы хоть как-нибудь возместить то обстоятельство, что он
родился в пятницу. А мне достались только наставления; меня призывали не
забывать об ответственности, которую налагает богатство, и не оставить
помощью близких, когда я разбогатею. Он замолчал, сложил свои газеты -
каждая со страховкой - и засунул их во внутренний карман пальто.
- А потом еще эти черные кошки... - продолжал он. - Говорят, они
приносят счастье. Так вот, самая черная из всех черных кошек на свете
появилась в моей квартире на Болсовер-стрит в первый же вечер, как я туда
переехал.
- И она принесла вам счастье? - поинтересовался я, заметив, что он
умолк. На лицо его набежала тень.
- Это как посмотреть, - ответил он задумчиво. - Возможно, мы не сошлись
бы характерами. Всегда есть такое утешение. Но попробовать все-таки
стоило.
Он сидел, устремив взгляд в окно, и некоторое время я не решался
прервать его печальные, по всей видимости, воспоминания.
- Так что же произошло? - спросил я наконец. Он вернулся к
действительности.
- О, ничего особенного! - сказал он. - Ей пришлось ненадолго уехать из
Лондона, и на это время она поручила моим заботам свою любимую канарейку.
- Но вы-то здесь ни при чем, - не унимался я.
- Да, пожалуй, - согласился он. - Однако это породило охлаждение,
которым кое-кто не замедлил воспользоваться. Я уж ей и свою кошку взамен
предлагал,-добавил он больше для себя, чем для меня.
Мы сидели и молча курили. Я чувствовал, что утешения здесь ни к чему.
- Пегие лошади тоже приносят счастье, - заметил он, выколачивая трубку
о край спущенного оконного стекла. - Была у меня и пегая...
- Из-за нее вы тоже пострадали? - удивился я.
- Я потерял из-за нее лучшее свое место, - последовал несложный ответ.
- Управляющий и без того терпел дольше, чем я смел надеяться. Но ведь
нельзя же держать человека, который вечно пьян. Это портит репутацию фирмы.
- Без сомнения, - согласился я.
- Видите ли, - продолжал он, - я не умею пить. Иные, сколько ни выпьют,
- ничего, а меня первый стакан с ног валит. Я ведь к этому непривычен.
- Так зачем же вы пили?-не отставал я.-Лошадь вас, что ли, заставляла?
- Дело обстояло вот как, - начал он, все еще осторожно потирая свою
шишку, которая была уже размером с яйцо. - Лошадь принадлежала прежде
одному виноторговцу, который заезжал по делу почти во все питейные
заведения. Вот лошадка и взяла в привычку останавливаться у каждого
кабачка, и ничего с ней не поделаешь, по крайней мере я ничего не мог с ней
поделать. Любой кабак распознает за четверть мили и несется стрелой прямо
к дверям. Сначала я пытался справиться с нею, но только попусту терял время
и собирал толпу зевак, которые держали пари - кто кого. К этому я бы еще
как-нибудь притерпелся, только однажды какой-то трезвенник, стоявший на
противоположной стороне улицы, обратился к толпе с речью. Он называл меня
Паломником, а лошадку Поллионом или чем-то в этом роде, и возглашал, что я
сражаюсь с ней ради небесного венца *. После этого нас стали величать "Полли
и Паломник в битве за венец". Разумеется, меня это разозлило, и у следующего
кабачка, к которому она меня
* Намек на эпизод из аллегорической повести Бэньяна "Путь паломника"
(1678), где герой бьется с духом зла Аполлионом.
принесла, я спешился и сказал, что заехал выпить стопку-другую
шотландской. Так все и началось. Потребовались годы, чтобы отстать от этой
привычки.
- Но со мной всегда так случается, - продолжал он. - Еще когда я
поступил на первое свое место, не успел я прослужить и двух недель, как
хозяин подарил мне к рождеству гуся в восемнадцать фунтов весом.
- Ну, уж от этого ничего худого не могло произойти, - заметил я. -
Редкое счастье.
- Вот то же самое говорили тогда другие клерки, - ответил он. - Старик
в жизни никому ничего не дарил. "Вы полюбились ему, - говорили они. -
Счастливчик!"
Он тяжело вздохнул. Я понял, что с этим связана целая история.
- И что же вы сделали с гусем? -спросил я.
- В том-то и беда! - ответил он. - Я сам не знал, что с ним делать. Это
случилось в сочельник, в десять часов вечера. Только я собрался домой, а он
дает мне гуся. "Тидлинг и братья" прислали мне гуся, Биглз, - сказал он,
когда я подавал ему пальто. - Очень мило с их стороны, только к чему он
мне? Возьмите его себе!" Я, разумеется, поблагодарил его и был очень ему
признателен. Он пожелал мне счастливого рождества и вышел из конторы. Я
завернул подарок в бумагу и взял его под мышку. Это была великолепная птица,
но тяжеловатая. И так как приближалось рождество, я подумал, что по этому
случаю неплохо бы угоститься стаканчиком пива. Я зашел в кабачок на углу и
положил гуся на стойку.
- Здоровенный, - сказал хозяин, - у вас будет завтра доброе жаркое. Его
слова заставили меня призадуматься: только тут я понял, что птица мне не
нужна и проку мне от нее никакого. Я собирался в Кент, чтобы провести там
праздники в семье одной молодой особы.
- Той самой, у которой была канарейка?-вставил я.
- Нет, это все случилось еще до того, - ответил он. - На сей раз делу
помешал гусь, о котором я вам рассказываю. Родители ее были состоятельные
фермеры, и привозить им гуся было бы глупее глупого, а в Лондоне я не знал
никого, кому бы мог его подарить. И вот, когда хозяин вернулся, я спросил,
не согласится ли он купить у меня гуся, и сказал, что возьму недорого.
- Мне он не нужен, - ответил тот, - у меня здесь и без того уже три
штуки. Может, один из этих джентльменов у вас его купит.
И он повернулся к нескольким молодцам, которые сидели, потягивая джин.
Мне подумалось, что им даже вскладчину не купить и цыпленка. Однако самый
обшарпанный из них сказал, что он не прочь взглянуть на мой товар, и я
развернул сверток. Он долго осматривал и ощупывал гуся, допрашивал меня, как
я его раздобыл, и кончил тем, что выплеснул на него добрых полстакана джина
с водой. Затем он предложил мне за гуся полкроны. Это так возмутило меня,
что я, не сказав больше ни слова, схватил в одну руку гуся, в другую веревку
и бумагу и выскочил вон.
Так я и шел некоторое время со своей ношей: я был взволнован и ничего
не замечал. Когда же я поостыл, то стал размышлять над тем, как, должно
быть, смешно выгляжу. То же самое, очевидно, пришло в голову и двум-трем
мальчикам. Я остановился под фонарем и попытался завернуть гуся. При мне
был еще портфель и зонтик, и первым делом я уронил гуся в сточную канаву,
чего и следовало ожидать от человека, который при помощи одной пары рук
пытается справиться с четырьмя различными предметами и тремя ярдами веревки.
Вместе с гусем я зачерпнул целую кварту грязи. Почти вся она осталась у меня
на руках и на одежде да еще немало на обертке. И тут пошел дождь.
Я сгреб все свои пожитки и побежал в ближайший кабачок, где надеялся
достать еще кусок веревки и увязать гуся в аккуратный сверток. Кабачок был
переполнен. Я протискался к стойке и бросил на нее гуся. При виде его почти
все вокруг умолкли, и молодой человек, стоявший возле меня, произнес:
- Вы сами его убили?
Очевидно, я и впрямь казался несколько возбужденным.
Я думал и здесь его продать, но присутствующие не внушали мне на этот
счет никаких надежд: Я выпил пинту эля, - я был порядком измучен, -
соскреб с несчастного гуся сколько мог грязи, завернул его в чистый лист
бумаги и вышел из кабачка.
Когда я переходил улицу, меня осенила счастливая мысль - проиграю его в
лотерею! Я тут же отправился на поиски подходящего места. Пока я его
разыскивал, пришлось выпить три или четыре стакана виски, потому что пить
пиво я был уже не в состоянии - от пива меня всегда сильно разбирает.
Наконец я все-таки нашел нужных мне людей, они расположились по-домашнему в
тихом уютном домике неподалеку от Госвелл-роуд. Я объяснил хозяину, чего
хочу. Он сказал, что не возражает, но надеется, что, продав гуся, я поставлю
всем выпивку. Я ответил, что с восторгом это сделаю, и вручил ему птицу.
- Вид у нее не того, - сказал он.
- О, это пустяки! Я нечаянно уронил ее, - оправдывался я. - Это
отмоется!
- И пахнет как-то чудно, - заметил он.
- Это от грязи, - ответил я. - Сами знаете, что такое лондонская грязь.
А тут еще один джентльмен пролил на него джин. Но, когда его зажарят, никто
ничего не заметит.
- Что ж, может, и так, - согласился он. - Сам я на нее не польщусь, но,
если кому вздумается, дело хозяйское.
Гусь никого не воодушевил. Я начал с шести пенсов и сам купил билет. Я
предоставил хозяину полную свободу действий, и ему удалось, правда чуть ли
не силком, втянуть в это дело еще пять человек. Какой-то мрачного вида
субъект, храпевший в углу, вдруг проснулся, когда я уже шел к дверям, и
предложил мне за гуся семь с половиной пенсов, - почему именно семь с
половиной, я так и не понял. Он унес бы гуся, я никогда б его больше не
увидел, и вся моя жизнь сложилась бы по-иному. Но судьба всегда была против
меня. Я ответил ему, возможно с излишним высокомерием, что рождественские
благотворительные обеды выдают в другом месте, и вышел. Близилась
ночь, а до дому мне было далеко. Я готов был проклясть день и час, когда
впервые увидел эту птицу. Теперь мне казалось, что она весит по меньшей мере
тридцать шесть фунтов.
Мне пришло в голову сбыть ее торговцу битой птицей, и скоро я нашел
такую лавку на Мидлтон-стрит. За милю вокруг не было видно ни одного
покупателя, но по тому, как хозяин драл глотку, можно было подумать, что на
нем держится вся торговля в Кларкенвелле. Я вытащил гуся из свертка и
положил перед ним на прилавок.
- Это еще что такое? - спросил он.
- Гусь, - ответил я. - Вы можете получить его по дешевке.
В тот же миг он схватил гуся за шею и швырнул в меня. Я попытался
увернуться, но он угодил мне в висок. Если вам никогда не запускали в голову
гусем, то вы и представления не имеете, как это больно. Я подобрал гуся и в
свою очередь кинул в него, но тут появился полицейский со своим обычным:
"Что за беспорядки?"
Я объяснил в чем дело. Тогда хозяин вконец разъярился и завопил на всю
округу:
- Вы только поглядите! - кричал он. - Скоро полночь, и у нас в магазине
еще семь дюжин непроданных гусей, а этот болван приходит и спрашивает, не
куплю ли я еще одного.
Тут я понял, что затея моя преглупая, и, последовав совету
полицейского, тихонько удалился, захватив с собой птицу.
"Придется его кому-нибудь отдать, - сказал я себе. - Найду
какого-нибудь достойного бедняка и подарю ему эту проклятую птицу". Мне
попадалось на- встречу множество людей, но ни один из них не выглядел
достаточно достойным. Может быть, не там я их искал, где нужно, или не в тот
час, только все, кого я встречал, казались мне недостойными гуся. Проходя по
Джадд-стрит, я предложил его какому-то голодного вида субъекту. Оказалось,
что это просто пьяный забулдыга. Он так и не понял, чего я от него хочу, и
долго шел за мной и во весь голос поносил меня, пока не свернул по ошибке на
Тэвисток- плейс, где погнался за другим прохожим, продолжая выкрикивать
ругательства. На Юстон-роуд я остановил какую-то девчонку, совершенного
заморыша, и стал упрашивать ее взять гуся. Она ответила: "Еще чего!" - и
побежала прочь. Я слышал, как она пронзительным голосом орала мне вслед:
"Украл гуся! Украл гуся!"
Я обронил сверток, когда шел по малоосвещенной части Сеймур-стрит, но
какой-то прохожий подобрал его и вернул мне. Я уже не мог больше объяснять и
оправдываться. Я дал ему монетку в два пенса и побрел со своим гусем дальше.
Кабачки уже закрывались, и я заглянул еще в один, чтобы в последний раз
выпить. Правда, я и без того уже порядком нагрузился, ведь мне, человеку
непривычному, довольно и стаканчика пива. Но на душе у меня было скверно, и
я надеялся, что это меня подбодрит. Кажется, я выпил джину, к которому
испытываю крайнее отвращение.
Я решил забросить гуся в Оукли-сквер, но полицейский не сводил с меня
глаз и дважды прошел за мной вдоль всей ограды.
На Голдинг-роуд я хотел было закинуть гуся в подвал, но мне опять
помешал полицейский. Казалось, вся ночная смена лондонской полиции только
тем и была занята, как бы помешать мне избавиться от гуся.
Полицейские проявляли к нему такой интерес, что мне подумалось, уж не
хотят ли они сами его получить. Я подошел к одному из них на Кэмден-стрит
и, назвав его "Бобби", спросил, не нужно ли ему гуся.
- Чего мне не нужно, так это вашего брата, нахалов, - ответил он
внушительно.
Это было такое оскорбление, что я, разумеется, не стерпел и что-то ему
возразил. Что тут произошло, я не помню, но кончилось все тем, что он
объявил о своем намерении забрать меня.
Я ускользнул от него и помчался стрелой по Кинг-стрит. Он засвистел в
свисток и кинулся следом. Какой-то человек выскочил из парадного на
Колледж-стрит и пытался меня остановить. Но я мигом с ним расправился,
ударив его головой в живот, пересек Кресчент и через Бэтт-стрит понесся
обратно на Кемден-роуд.
На мосту через канал я оглянулся и увидел, что меня никто не
преследует. Я бросил гуся через парапет, и он с плеском упал в воду.
Со вздохом облегчения я свернул на Рэндолф-стрит, как вдруг стоявший
там констебль схватил меня за шиворот. Я горячо спорил с ним, когда,
запыхавшись, подбежал тот первый дуралей. Они заявили, что мне лучше всего
объяснить дело инспектору; я был того же мнения.
Инспектор спросил меня, почему я убежал, когда первый констебль
собирался арестовать меня. Я ответил, что не хотел провести рождество в
кутузке, но это показалось ему слабым аргументом. Он спросил меня, что я
бросил в канал. Гуся, ответил я. С чего это мне вздумалось бросать гуся в
канал, спросил он. А с того, что я сыт по горло этим зверем, ответил я. Тут
вошел сержант и доложил, что сверток удалось выудить. Они немедленно
развернули его на столе у
Закладка в соц.сетях
