Жанр: Драма
Рассказы
.... У Нины были яркие синие глаза на загорелом дочерна лице.
Кожа в который раз за лето лупилась на носу, губы, четкие и небольшие,
накрашены неяркой помадой. Пальцы рук испорчены ревматизмом, полученным
здесь в первые суровые зимы; морщины едва заметной белой паутинкой лежали
вокруг глаз. И все-таки она выглядела гораздо моложе Тоси. Казалось, ей
нужно только отдохнуть и начать улыбаться.
Голос у Нины был глухой, хрипловатый, как будто простуженный. А Тося
разговаривала громко, певуче и слушала сама себя.
Нина сразу вспомнила эту манеру подруги. Тося рассказывала себе, никому
другому.
- Семья хорошая, дочки послушные, а Сережа золотой, только очень
упрямый. Но я не спорю с ними, мне лишь бы тихо было, я всем уступаю, и
все довольны. - И она покивала головой, соглашаясь с собственными словами
и одобряя собственные мысли.
"Как она скучно говорит!" - подумала Нина.
- И квартира у нас хорошая. Правда, сейчас можно будет другую получить,
мне наш район не нравится: зелени мало и этаж высокий. Знаешь, я всю эту
зиму болела, - продолжала Тося.
Слова о болезни звучали смешно: Тося была воплощением здоровья.
- Вот что значит внешность обманчива! - засмеялась Нина. - Перестань,
Тоська, какая ты больная!
Но Тося не улыбалась.
- Внешность обманчива, это верно. Ты небось здоровая, хоть и худая.
Нина решила не распространяться о своих болезнях.
Мать Нины, увидев Тосю, заулыбалась, всплакнула, сказала: "Вот ты какая
стала!" - и перевела взгляд на дочь.
- Лида где? - спросила Нина про сестру. - Опять бегает?
- Она на соревнования просится ехать, - виновато проговорила мать. - Я
не разрешила.
- Я знаю, как ты не разрешила! - пробурчала Нина. - Но я ее не пущу.
Зачеты надо сдавать, а рекорды потом будет ставить. Когда диплом в кармане
будет. На этот раз обойдутся без нее.
- Ты ей так и скажи, она тебя послушает, - сказала мать, - а меня она
не послушает. - Мать помолчала. - Только ей очень хочется поехать. Она
всех подведет, если не поедет.
Нина устало вздохнула.
- Останется без образования. Потом будет жалеть, поздно будет. Пускай
едет, я ей не сторож.
Пообедали, сели на диван.
- Я в ванну воды набрала, можно мыться, - осторожно сказала мать и
пояснила Тосе: - У всех огороды, поливают, а нам приходится воду запасать,
иначе и не помоешься.
- Некоторые огородники у себя под каждый куст кран провели. По десять
кранов в саду, пустят воду - и все. А другие без воды сидят, - сказала
Нина. - Безобразие! И в газету писали, и говорили без конца. Все
бесполезно.
- Под каждым кустиком у них кран, - повторила мать. Видно было, что она
привыкла повторять за Ниной.
Мать вышла, Нина и Тося остались вдвоем. Нина чувствовала себя
напряженно. "Чужими стали", - подумала она и со смущенной улыбкой
посмотрела в лицо подруге. Нина вспомнила, как на последнем курсе Тося
была озабочена тем, чтобы выйти замуж. Она влюблялась в одного, в другого,
наконец, вышла замуж за того, в кого влюблена не была. Она объявила: "Он
хороший", - и сложный вопрос был разрешен, Тося пристроилась.
Тося вздохнула, она, видно, тоже о чем-то вспомнила.
- Ну, Ниночка, рассказывай, рассказывай, как живешь. Работать тяжело?
Ведь работа такая, самая мужицкая, я-то знаю. И условия здесь все-таки
тяжелые, зря ты храбришься, - говорила Тося.
Но Тося не знала этой жизни, этой работы, она не работала ни одного
дня. Когда-то давно она была здесь вместе с Ниной на практике, когда здесь
ничего не было и все только еще начиналось. И города этого не было, и
бесчисленных вышек, которые видны из окна далеко вокруг, и дорог,
прекрасных, ровных, асфальтированных дорог. И что из того, что эти дороги
зимой заносит снегом и к буровым приходится добираться на тракторах, что
эти дороги иногда обрываются в самом неожиданном месте и дальше приходится
ехать по мягкой проклятой пыли и днем включать фары на машине? Эти дороги
весной заливает, потому что даже маленькая речка может весной доставить
большие неприятности.
Из них двоих это знает только Нина. Тося не знает ничего.
- Я вижу, здесь и со снабжением неважно, - продолжала Тося с искренним
участием.
- Со снабжением? - Нина пожала плечами. - А мы считаем, что в последнее
время стало гораздо лучше.
- Что ты говоришь? Я прошла по магазинам.
- Не знаю. Мы не жалуемся. Предыдущие годы было плохо, а сейчас
наладилось.
- Значит, вообще все хорошо? - Тося говорила уже с иронией.
- Ну не все, - ответила Нина. - Плохо, когда зимой бураны, когда летом
ветры, когда осенью дожди, а весной вода. Мы, знаешь, здесь очень зависим
от стихии.
- Нинка, ведь я вижу, что тебе тяжело. По твоим по синим глазам вижу. Я
тебя знаю, не забыла.
- Мы буровики! - усмехнулась Нина.
- Сколько раз в жизни я слышала эти слова: мы буровики!
- А я, наверно, еще больше, - ответила Нина. - Когда мой начальник меня
куда-нибудь посылает к черту на рога, он всегда говорит: "Она все может,
она выдержит, она буровик".
- Помнишь, когда мы приезжали сюда на практику, - сказала Тося, - здесь
был буровой мастер, не помню его по фамилии. Он все повторял: "Бегите,
девчата, бегите от нефти подальше, пока не поздно. Женский полк здесь
лишний". Он так смешно говорил: "женский полк".
- Да, женский полк. Фамилия этого мастера - Королев, мы с ним друзья. А
бежать мне уже поздно. Ты убежала, ну и молодец, а мне уже поздно.
- Послушай, Нинка, мне пришла в голову идея: просись в управление. Ты
на хорошем счету, верно? Тебя возьмут в управление. Просись. Все-таки
областной город, не сравнить с этими твоими промыслами. "Квартиру
получишь, не сразу, но получишь. Строительство идет большое. Пока не
поздно, просись.
- Как это "просись"? - задумчиво проговорила Нина. - Я не умею.
Конечно, если очень постараться, можно отсюда уехать. Мне даже в прошлом
году предлагали, я отказалась.
- Хочешь, я похлопочу? То есть попрошу Сережу, он поговорит с кем надо,
может быть, что-нибудь и получится, а, Ниночка?
Нина улыбнулась.
- Вот теперь ты улыбнулась, как раньше! - закричала Тося. - Честное
слово, давай похлопочу!
- Ты всегда была добрая, Тосенька. Только не хлопочи. Куда мне отсюда
ехать? Сама подумай. Я к нефти привязана. А девонская нефть - особенная,
ее трудно доставать. На две тысячи метров бурим. Ты не смотри, что я в
производственном отделе сижу. У меня работа не бумажная, я с каждой
буровой связана. Между прочим, в Горелове новое месторождение открыли
совсем недавно, не слышала? Район еще, конечно, не обустроенный... Но я
согласна туда ехать. Не веришь?
- Не верю! - сердито ответила Тося. - Это глупо! Просто глупо!
- Мы буровики! - уже совсем свободно и весело рассмеялась Нина. - И
потом, я здесь семь лет. Видишь, сколько мы здесь за это время разбурили,
город построили. Неплохой город? Вот на этом самом месте, где мой дом,
было картофельное поле, и я сама здесь картошку сажала, вкусная картошка
была.
- Ты лучше скажи, почему ты замуж не вышла.
- Никто не взял, - весело ответила Нина.
- А Володя?
- Володя испугался. Когда папа умер, у меня на руках как-никак пятеро
осталось. Теперь мы ребят вытянули, только Лидка дурная, ее добыча нефти
мало интересует, ее интересует рекорды ставить.
- А ты?
- А я? Что я? У меня даже цветы не цветут. Рука тяжелая. Круглый год
листья желтеют, и ни одного цветочка. И солнца, кажется, в квартире
достаточно. Рука у меня тяжелая.
- Слушай, переводись в управление, в большой город. Твои иждивенцы уже
на ногах, можешь для себя пожить.
- Смешно ты говоришь. Как это я переведусь? Только меня и ждали!
- Это можно устроить.
Нина опять засмеялась, поцеловала Тосю, встала с дивана, перевесилась
через окно и посмотрела на улицу. Старуха, как изваяние, стояла в
подворотне. Стерегущие черные глаза вопросительно и сурово посмотрели на
Нину: что ты высовываешься, в чем дело? Но, увидев, что Нина улыбается,
старуха засмеялась, обнажив ровные белые зубы, хотела что-то спросить, но
непредвиденные дела отвлекли ее, и старуха метнулась во двор.
Нина стояла перед Тосей, худая, стройная, в хорошо сшитом платье.
- Ты что, спортом занимаешься? - ревниво спросила Тося, глядя на нее.
- Да, спортом. Бурением.
- Я серьезно. У тебя все-таки очень здоровый вид. А я весь год болела.
В Москву ездила, в клинике столичной лежала. Не могут поставить диагноз.
Врачи!
- Может быть, это потому, что нет болезни? Нет болезни, нет и диагноза!
- Ты все шутишь. Мне пора идти в гостиницу. Сережа будет ждать. Завтра
давай увидимся утром и обо всем поговорим. Трудно так, сразу... за столько
лет!
- Ладно. Я тебя провожу.
- Кто тебе шьет?
- Сама.
Первым, кто встретился на улице, был буровой мастер Королев. Он шел
злой, вспотевший, в толстом плаще защитного цвета с капюшоном.
- Лучше жара, чем пыль! Здравствуйте, - сказал он, останавливаясь. -
Нина, у вас вода есть?
- Есть. Здравствуйте!
- А у нас нету. И ни горком не знает, и ни один слесарь не знает,
отчего в городе воды нет. Ну, а я на исполкоме послезавтра доищусь. Вода
будет! Нет, наш город еще до ума доводить надо. А эту барышню я помню, -
сказал Королев; у него была поразительная память.
- И я вас помню, - ответила Тося.
- В гости приехали?
- В гости, - ответила Нина.
- А где работаете?
- Она не работает.
- Вот и правильно! - одобрил Королев. - Зачем это работать? Я вот тоже
скоро брошу, сад разведу, облепиху посажу - есть такой прелестный
кустарник. - Королев расстегнул свой негнущийся плащ, загородился от
ветра, закурил. - Где жара и где ветры, там нефть, я уже заметил, - сказал
он Нике.
- Вы бросите когда-нибудь курить? - спросила Нина.
- Нет! - крикнул Королев. - А хоронить меня будешь, в гроб рядом со
мной пачку папирос положишь. А то жена забудет. Понятно?
- Понятно! - крикнула в ответ Нина.
Королев, сощурившись, посмотрел на нее.
- Вон подруга твоя не работает, даром что инженер, с дипломом. А ты
зачем на буровых горло дерешь? Охрипла вся, смотреть на тебя нехорошо.
Хотя бы тогда побольше в кабинете сидела, бумаги писала!
- Я не могу, мне работать надо... А я скоро уеду, - сказала Нина, -
новое месторождение осваивать.
- Неизвестно, однако, какая еще там нефть - большая или маленькая! -
проворчал Королев. - А жаль, дочка, тебя с нами в Чусовских городках не
было: начало нефти-то оттуда. Ты сама тоже уральская, да?
- Я вам сто раз говорила, что не уральская, - ответила Нина.
- Ну-ну, ты старику так не отвечай дерзко. Значит, поедешь в Горелово?
А кто тебя гонит? Жених твой?
- Никто. Сама.
- Так, так. Хотя я всегда говорю и еще повторю, что женский полк в наше
дело не годится. Вон подруга молодец, что бросила! И ты бросай. И я брошу!
А ты что, подругу на промыслы ведешь, показывать, что ли? Вы осторожней
ходите: нефтишка-то - она ведь коварная. Будьте здоровы!
Королев надвинул капюшон, потрепал Нину по плечу и быстрыми шагами
рванулся вперед.
- Сердитый какой! - сказала Тося. - А вспомнил меня. Про какого это он
жениха говорил?
- Да так. Шутил.
- Что ты врешь? Таишься от меня, неоткровенная ты стала.
- Ни от кого я не таюсь! - ответила Нина, глядя вслед Королеву, который
в своем плаще был похож на монаха.
Тося обиженно замолчала.
Проводив подругу до гостиницы - двухэтажного дома, затененного
тополями, Нина медленно пошла домой. Все эти годы вспоминая Тосю, она
завидовала ей. Устроенная жизнь! Как ей тоже хотелось устроенной жизни!
Сегодня она перестала завидовать Тосе. Она вспомнила красивое и доброе
Тосино лицо, ее участливые слова, потом жалобы на здоровье. Потом
вспомнила Королева. Рассердился он на Тосю. "И ты бросай! И я брошу!" Вся
жизнь его тут. Он на буровой и умрет. Да, попробуй брось! Как это Тося
говорила: "Просись"? Смешное слово. Отсюда, где каждый дом вырос на
глазах, каждая улица? Не одна вышка встала при ее участии. Буровики,
суровые люди, говорят ей "ты", называют сестренкой. Ей суждено быть
счастливой только здесь, в этих краях, где глубоко под землей лежит нефть,
а по земле ходят люди, которые эту нефть добывают.
Сестра Лида, маленькая, стриженая, туго перепоясанная красным ремешком,
неизвестно, откуда очутилась перед Ниной. Голова у нее была склонена
набок, лицо просительное, она заглядывала Нине в глаза.
- Ниночка, я тебя умоляю! Только ты не сердись, ты послушай. Последний
раз. Я экзамен сдам. И зачеты. Я их почти сдала. Я всех очень подведу,
если не поеду. Ты бы на моем месте...
- Безобразие, - сказала Нина, - форменное безобразие все эти
соревнования!
- Последний раз! - проникновенно просила младшая сестра. - Чтобы никого
не подводить!
Нина отчетливо видела клетчатую ковбойку за углом "соседнего дома. Лида
сделала жест рукой, и ковбойка скрылась.
- Ладно, - сказала Нина. - Имей в виду, это плохо кончится.
- Соревнования? - испуганно спросила Лида.
- Нет, экзамены.
- Никогда! - воскликнула Лида и убежала за угол соседнего дома.
Нина подошла к своему дому, остановилась около старухи, вместе с нею
стала смотреть на улицу. По улице шли знакомые. А тех, кого не знала Нина,
знала старуха.
- Это Еремкины, они немирно живут. А этого ты знаешь, его все знают,
ловильный мастер. Трезвый.
Старуха не без кокетства поздоровалась с проходившим мимо высоким
бритоголовым человеком.
Прошел помбурильщика Щелаков, веселый могучий парень, помахал Нине
газетой. Две подруги с третьего промысла в одинаковых платьях, в
одинаковых туфлях медленно шли под руку.
- На танцы, - сказала старуха. - Больно рано собрались.
Небо было темное, дул ветер. Вдруг показалось солнце и осветило
огромные серебряные баки на склонах ближних зеленых холмов за городом.
Ветер приносил запах полыни с холмов. В городе нефти не пахло нефтью.
На улице вдруг стало очень людно.
- Кончилось кино, - заметила старуха. - А это кто? - спросила она,
показывая на смуглую черноволосую девушку и парня в кителе без погон.
- Незнакомые, наверно недавно здесь, - сказала Нина. - А я решила ехать
в Горелово.
- Да ну! - сказала старуха и вытянула губу, поросшую темными усиками. -
Одна? С ним?
Нина покраснела.
- Он не промахнулся, - сказала старуха, - неплохую выбрал. А нефть там
большая?
- Не знаю. Посмотрим, - ответила Нина.
- Д-да. Значит так, - проговорила старуха, - поздравить надо.
И вдруг закричала?
- Не озоруй!
Показался и исчез ее внук.
Наталья Давыдова.
Этот Еремеев
-----------------------------------------------------------------------
Авт.сб. "Вся жизнь плюс еще два часа".
М., "Советский писатель", 1980.
OCR & spellcheck by HarryFan, 26 June 2001
-----------------------------------------------------------------------
- Заниматься болтом и ржавым гвоздем буду я, а он пускай бы охватил
весь объем работ, если он начальник! А ржавые гвозди я буду доставать. Я
это лучше знаю! - кричала высокая женщина в странном сарафане, из которого
она как будто выросла.
"Это невыносимо", - думал ее собеседник.
Разговор происходил на лугу, среди ромашек и колокольчиков, высокой
травы и серебряного ковыля. Неподалеку сбивчиво тарахтел трактор. Пахло
мятой, сухой травой, полынью, горячей землей и нефтью.
Женщина нагнулась и стала пить воду из родничка. Роднички в этих местах
били повсюду, неожиданные, стремительные, ледяные.
Женщина пила с ладоней, захлебываясь, и не могла оторваться. Она
поливала водой руки, плечи, ноги: было жарко.
- Пейте, пейте, - говорила она, поднимая ясные голубые глаза на своего
спутника. - Что ж вы не пьете? Такая вкусная, вода! Пейте, угощайтесь!
- Я не хочу, Вера Петровна, не хочу я пить, - упрямо отказывался
мужчина.
- Эх, напоила бы я всех сейчас такой водичкой! - сказала Вера Петровна.
- Жаль, не могу.
И она опять нагнулась к роднику. Мужчина отошел в сторону и стал
заводить часы.
Ему хотелось стукнуть Веру Петровну по голове, так она ему надоела за
сегодняшний день. Она шумела, ругалась, хвасталась. По ее словам выходило,
что никто не умеет работать, только она и несколько монтеров. А главное,
никто не любит свою работу, только она любит. А его, молодого инженера
Еремеева, она особенно ругала. И равнодушный он, и непонятно, чему его
учили в институте, и непонятно, что из него получится в жизни.
Она его ругала, а он молчал. Юное лицо Еремеева как бы говорило: "Ори,
тетка, ори, мне на тебя наплевать, ну, еще поори, я послушаю".
Еремееву хотелось пить; он не пил нарочно. "Из принципа", - сказал он
себе. А Вера Петровна даже воду пила громко.
- Ладно, товарищ Еремеев, пошли дальше.
Вера Петровна в последний раз провела мокрой рукой по лицу, смочила
коротко стриженные волосы и потянулась.
- Эх, жизнь наша!
На вид Вере Петровне было лет тридцать пять, но могло быть и меньше.
Лицо ее было бронзово загорелым, брови и ресницы на степном солнце стали
почти белыми, волосы - рыжеватыми. Все в ее лице и фигуре было крупно,
отчетливо, дерзко, только голубые глаза - добрые, застенчивые.
Вера Петровна ловким движением вытянула из кармана своего красного
сарафана две папиросы из надорванной пачки, одну протянула Еремееву.
- Не люблю, когда женщина курит, - заметил Еремеев, но папиросу взял, -
и громко разговаривает.
- И я не люблю, - не обидевшись сказала Вера Петровна, - но ничего не
поделаешь. - Она с грустью посмотрела на дальние холмы и белые облака над
ними, как будто там, в облаках, бродила некурящая Вера Петровна с тихим,
нежным голосом и мягкими движениями. - Да, - она мотнула головой, отгоняя
видение, - конечно. А как мне с вами справляться без крика? - Она опять
возвысила голос. - Скажите, как? Вот с вами, например?
- О-ох! - Еремеев поморщился.
- Нечего охать! - накинулась на него Вера Петровна. - Брюки вас научили
гладить, а работать не научили. Вы мне скажите: что вас в жизни
интересует? Ничего вас не интересует.
- Вы в этом уверены? - спросил Еремеев.
- Уверена, - ответила Вера Петровна.
- Вот и прекрасно. И хватит меня перевоспитывать.
- Будем выходить на дорогу и ждать автобуса или пойдем пешком? - Вера
Петровна решила прекратить разговор.
- Подождем, - назло Вере Петровне сказал Еремеев, который наверняка
знал, что Вера Петровна ждать не будет, да и сам не любил ждать.
- А по-моему, быстрее дойти. Я пошла. Догоняйте! - крикнула Вера
Петровна и зашагала, широко размахивая длинными загорелыми руками. Подол
ее красного сарафана развевался на ветру, как флаг.
Еремеев усмехнулся и двинулся следом. Так они и шли: она впереди, он
сзади.
До города было недалеко, и дорога вела лугами. Вера Петровна стала
напевать песенку.
- Вот черт! - воскликнула она. - Ни у одной песни слов не знаю. Почему
это? А вы знаете? Подпевайте!
Еремеев подпевать не стал, но подсказал Вере Петровне следующий куплет.
Он шел, поглядывая на часы, и думал: "Ну помолчи ты хоть минуту,
крикунья".
Город с холмов был хорошо виден - светлый, сверкающий, еще в
строительных лесах, но уже зеленый. Улицы полукругами вились вокруг
центра, который еще не был отстроен. Дворец техники стоял на площади.
Площадь же была только наполовину площадью, наполовину она была пустырем,
и сочные лопухи росли на этой половине.
- Белый наш город, - сказала Вера Петровна. - Но, по-моему, город надо
было строить в другом месте. Знаете, где?
- Где? - нехотя отозвался Еремеев.
- Вон там, - Вера Петровна протянула руку, - за тем холмом, рядом с
деревней Пашки.
- Да, да, - небрежно сказал Еремеев, но посмотрел, куда показывала Вера
Петровна.
Вера Петровна не обратила внимания на его тон.
- Там тихое место, безветренное и высокое, здоровое, прямо курорт. Вид
прекрасный открывается. А внизу насадили бы парк. Какой бы там город был!
- Вообще-то верно, - согласился Еремеев.
- Это понимать надо! Мы с вами все-таки строители. Нас это касается.
- Не касается, - упрямо сказал Еремеев.
Вера Петровна посмотрела на него, и ей не захотелось спорить.
Они шли мимо нефтяных вышек. Неподалеку горел факел, плохо различимый
на солнечном свету. Но глаза Веры Петровны видели все.
- Эх, - сказала она, - эх-эх! Богатые мы и бесхозяйственные. Горит у
нас драгоценный газ, а мы смотрим.
- А чего? Красиво горит. Мне, например, нравится, - с вызовом ответил
Еремеев.
- Как вы можете так говорить! - крикнула Вера Петровна. - Комсомолец!
- Лучше так говорить, как я говорю, чем так охать без конца, как вы, -
огрызнулся Еремеев. - Факел!
И они посмотрели друг на друга с нескрываемой злобой.
Город не имел окраин, начинался сразу. Только что был лес, только что
был луг, а здесь перед ними, окунаясь в траву и цветы, стоял
четырехэтажный дом. Внизу был магазин, витрины еще были пустыми, со стекол
не до конца оттерта краска, но магазин торговал.
- Зайдем посмотрим, - предложила Вера Петровна, - может быть,
что-нибудь хорошенькое дают. С этим домиком мы помучились. Наше детище.
Посмотрим на свою работу, полюбуемся.
В магазине была очередь за сосисками. Вера Петровна сразу сунулась к
прилавку посмотреть. Любопытная и нескладная, она даже кого-то задела
локтем, пробираясь вперед.
В очереди зароптали:
- Куда? Куда лезет? Она не стояла!
Тучная женщина с черной кошелкой из самого конца очереди вышла к
прилавку.
- Не отпускайте ей, товарищ продавец, пускай постоит.
Продавщица узнала Веру Петровну.
- Не кричите, - сказала она, обращаясь к очереди, - это наши строители.
Вы Им за дом лучше спасибо скажите, а не кричите. Сколько вам свешать?
- Мне не надо, честное слово, - смущенно проговорила Вера Петровна. - Я
только посмотреть хотела.
- Берите, берите, хорошие сосиски, - уговаривала продавщица. - Сколько
свешать?
Женщины в очереди смолкли и теперь улыбались: многие узнали Веру
Петровну.
- Берите, - басом сказала толстуха с черной кошелкой и ушла в свой
конец очереди. - Чего там!
Из магазина Вера Петровна вышла со свертком сосисок, красная, и дальше
по улице шла молча. Еремееву даже стало жалко ее, но он насмешливо
улыбался и тоже молчал. Это означало: "Не суйся, не лезь, не ори ты
всегда, тогда не будет стыдно".
Кончились четырехэтажные дома, потянулись небольшие стандартные
деревянные, снаружи оштукатуренные домики. В здешних краях зимы были
суровые. Домики стояли в садах, в каждом саду в это время работали.
Навстречу двигалась группа парней в соломенных шляпах, один шел с
гитарой наперевес, у остальных оттопыривались карманы.
Вера Петровна остановилась, парни ее окружили.
- Вы куда это, хлопцы? - громко спросила Вера Петровна. - Гулять
собрались?
- А почему не погулять? - сказал тот, который был с гитарой. - Идемте с
нами, Вера Петровна.
- Спасибо, хлопцы, не могу, - красуясь, отвечала им Вера Петровна;
видно, ей было приятно, что монтеры зовут ее. - Я бы пошла, хлопцы, но
работы много.
- Глубоко сожалеем, - вежливо сказал парень с гитарой. Уговаривать ее
он не стал, приподнял соломенную шляпу, и группа расступилась.
- Хорошие у меня ребята, - растрогалась Вера Петровна. - Когда кончаем
объект, я всегда им говорю: "Хлопцы, вам спасибо! Да, пока что мы, грубые
электрики, командуем миром, а не атомщики".
Вера Петровна резко остановилась.
- Что случилось? - почти-испуганно спросил Еремеев.
- Молодежный парк! Полюбуйтесь! - загремела Вера Петровна.
Прохожие оборачивались на ее голос.
Еремеев покорно остановился и покорно посмотрел в сторону парка.
Парк был действительно плох. Собственно-то, и парка не было - овражек с
чахлыми деревцами, ссохшимися, пожелтевшими.
- Когда закладывали, говорили, что надо оставить овражек как есть, что
так будет красивее, вольнее. А на самом деле лень было разровнять землю,
спланировать. Вон дороженьки все затоптанные, елки погибли неухоженные.
Овраг был, овраг и остался. Стыд для нашего города - ходим мимо, и
смотреть стыдно, и говорить обидно!
- Да бросьте вы, Вера Петровна, вырастет парк, ничего особенного. Чего
уж так переживать! Есть вещи поважнее, - сказал Еремеев.
Чувство антипатии к Еремееву было таким сильным, что Вера Петровна не
стала возражать.
Однажды какая-то девушка назвала Еремеева красивым. Вера Петровна
удивилась. Лицо у Еремеева было как будто сонное, с широко расставленными
глазами. Лоб, правда, был большой и открытый, но Вере Петровне всегда
казалось, что мысли Еремеева далеко-далеко, если у него вообще есть мысли.
Лоб-то есть, а мыслей может и не быть.
Глаза Еремеева, когда он смотрел на Веру Петровну, были слегка
прищурены, хмурые, неприязненные глаза. Разве могут быть такие глаза у
молодого парня? У него глаза должны быть горячие, веселые, ясные. И голос
должен быть слышный, безудержный, а не глухой, как будто таящий что-то
против всех.
Собственно, ничего определенно плохого Вера Петровна не могла сказать о
Еремееве. Она удивлялась ему, такому спокойному, молчаливому. Он казался
ей неважным работником, формальным человеком. Вера Петровна таких
ненавидела. "Равнодушие - враг прогресса", - любила говорить она и в жизни
и на собраниях, а на собраниях она выступала всегда.
Конечно, Еремеев еще молодой, неопытный, но ведь другие тоже молодые.
Он уже год здесь, а как будто делает одолжение, что работает со всеми
вместе. После работы спешит домой, а ведь семьи у него нет.
Вера Петровна сегодня нарочно заставляла Еремеева ходить с нею, нарочно
пошла даже на те стройки, где недавно была. Пускай, пускай! Откуда берутся
такие хладнокровные, выутюженные, с дипломами инженеры и как с ними
бор
...Закладка в соц.сетях
