Рассказы

Роалд Дал.
Рассказы
Хозяйка
Крысолов
Человек с юга
Звуковая машина
Рамминз
Роалд Дал.
Хозяйка
Перевод Ганны Палагуты
Из кн. Роалд Дал. Крысолов.Альманах "Бобок", Москва, 1991
OCR, spellcheck: Alexandr V. Rudenko (четвер, 5 липня 2001), avrud@mail.ru
Билли Уивер выехал из Лондона на медленном дневном поезде, сделал
пересадку в Суиндоне, и, когда добрался до Бата, было уже около девяти часов
вечера-- над домами, напротив входа в вокзал, в безоблачном небе
поднималась луна. Стоял, однако, дикий холод, и ветер, словно
прикосновениями ледяных лезвий, обжигал щеки.
— Извините, — сказал он, — нет ли здесь поблизости какой-нибудь
недорогой гостиницы?
— Зайдите в "Колокол и Дракон",-- ответил носильщик, указывая вдоль
дороги.-- У них, пожалуй, найдется место. Отсюда где-то четверть мили по той
стороне.
Билли поблагодарил его, взял чемодан и зашагал в указанном направлении
к "Колоколу и Дракону". В Бате он был впервые. Знакомых здесь у него не
было. Но мистер Гринслейд из главного управления в Лондоне уверял, что это
чудный город. "Найди себе пристанище,-- сказал он,-- и, как только
устроишься, представься управляющему филиалом".
Билли исполнилось семнадцать лет. Он был обладателем нового
темно-синего пальто, 'новой фетровой шляпы, нового коричневого костюма,
отличного настроения и энергичной 'походки. Последнее время он все старался
делать энергично. Энергичность, как он понял, является непременным
качеством всех преуспевающих бизнесменов. Боссы из главного управления в
любое время были фантастически энергичны. Поразительные люди!
На широкой улице, по которой он шел, не было ни одного магазина, и она
представляла собой две линии высоких однообразных домов. Все они имели
крыльцо с колоннами, четыре-пять ступеней, ведущих к парадной двери, и в
свое время, очевидно, выглядели шикарными особняками. Но теперь, даже в
темноте, было заметно, что на дверях и оконных рамах шелушится краска, а
приветливые белые фасады неухожены, все в трещинах и пятнах.
Вдруг, в окне первого этажа одного из домов, ярко освещенным уличным
фонарем, Билли заметил печатное объявление. НОЧЛЕГ И ЗАВТРАК-- гласило оно.
Прямо под объявлением стояла ваза с прекрасными длинными ветками цветущей
ивы.
Он остановился. Подошел ближе. Окно обрамляли зеленые шторы из
какого-то бархатистого материала. Ивовый букет чудесно смотрелся между ними.
Билли подошел вплотную, прильнул к стеклу, и первое, что он увидел, был
яркий огонь, горевший в камине. На ковре перед камином спала прелестная
маленькая такса, уткнувшись носом в живот. Сама комната, насколько он мог
разглядеть в темноте, была со вкусом меблирована. Здесь стоял кабинетный
рояль, широкий диван и несколько мягких кресел; в одном углу он различил
клетку с большим попугаем. Животные в доме-- хороший знак, подумал Билли, и
вообще, это место показалось ему вполне подходящим приютом. Конечно,
остановиться здесь было бы приятнее, чем в каком-то "Колоколе и Драконе".
С другой стороны, и гостиница имела свои преимущества перед пансионом.
Пиво и развлечения по вечерам, разговоры с новыми знакомыми, да и дешевле,
что ни говори. Когда-то он останавливался в гостинице на пару ночей, и ему
там понравилось. В пансионах же ему не приходилось бывать, и, честно
признаться, он их слегка побаивался. В самом слове было что-то от
водянистой капусты, скаредных хозяек и неистребимого запаха копченой
селедки в гостиной.
Поколебавшись так, стоя на холоде, две-три минуты, Билли решил
добраться все-таки до "Колокола и Дракона", взглянуть на него, а потом уж
сделать окончательный выбор. Он повернулся, собираясь идти.
И тут с ним случилась странная вещь. Он уже отступал назад,
поворачиваясь спиной 'к окну, когда почувствовал, что 'не в силах оторвать
взгляд от маленького объявления за стеклом. НОЧЛЕГ И ЗАВТРАК-- гласило
оно. НОЧЛЕГ И ЗАВТРАК, НОЧЛЕГ И ЗАВТРАК, НОЧЛЕГ И ЗАВТРАК. Эти слова в окне
вонзились в него, как два больших черных глаза, удерживая, сковывая,
принуждая его оставаться на месте, не уходить от этого дома. В следующее
мгновение он понял, что уже движется от окна к двери, поднимается по
ступеням и протягивает руку к звонку.

Он нажал кнопку. Глухо, в какой-то из дальних комнат, отозвался звонок,
и тут же — без сомнения, тут же, поскольку он даже не успел убрать палец с
кнопки-- дверь отворилась, и на пороге он увидел женщину.
Обычно, когда вы нажимаете на звонок, вам приходится ждать по крайней
мере полминуты, прежде чем дверь откроется. Эта же особа появилась, как
чертик из табакерки. Нажал кнопку-- и на тебе! Билли в испуге отскочил.
На вид ей было лет сорок пять — пятьдесят. Она улыбнулась ему тепло и
приветливо.
— Пожалуйста, заходите,-- ободряюще произнесла она и отошла в сторону,
придерживая дверь.
Билли автоматически сделал шаг, но, с трудом сдержав необъяснимо
сильное стремление следовать за ней, отступил назад.
— Я увидел объявление в окне,-- сказал он.
— Знаю, знаю.
— И я подумал насчет комнаты.
— Милый мой,-- сказала она,-- для вас уже все готово.
У нее были пухлые розовые щеки и добрейшие голубые глаза.
— Я собирался в "Колокол и Дракон",-- продолжал Билли,-- но ваше
объявление в окне меня остановило.
— Так входите же,-- сказала она,-- не стойте на холоде.
— А сколько вы берете?
— Пять шиллингов шесть пенсов за ночь, включая завтрак.
Это было фантастически дешево-- меньше половины тех денег, с которыми
он готов был расстаться.
— Если для вас это слишком дорого,-- добавила она,-- могу немного
уступить. Я подаю яйца на завтрак. Яйца сейчас подорожали. Без яйца будет на
шесть пенсов меньше.
— Спасибо, меня устраивает сумма,-- ответил он.-- Я с удовольствием
остановлюсь у вас.
— Так я и думала. Входите же! Она казалась ужасно милой-- совсем как
мамаша, приглашающая лучшего друга своего сына погостить на рождественские
каникулы. Билли снял шляпу и переступил через порог.
— Повесьте ее здесь, — сказала она, — и позвольте помочь вам снять
пальто.
Других пальто и шляп в прихожей не было. Зонтиков и тростей — тоже.
— Вот вы и скрасите мое одиночество,-- улыбнувшись через плечо,
сказала она, ведя его вверх по лестнице.-- Не так уж часто постояльцы
залетают в мое маленькое гнездышко.
У старушки не все дома,-- подумал Билли. Но за такую плату с чем не
смиришься!-- Странно,-- вежливо заметил он, — казалось бы, желающие должны
проходу вам не давать.
— Так-то оно так, милый мой, все это так. Но беда в том, что я-- как
бы это сказать?-- чуть-чуть капризна и разборчива. Понимаете?
— Да-да.
— Но я всегда готова. Днем и ночью все в этом доме готово для приема
достойного молодого джентльмена. И это такая радость, милый мой, такая
огромная радость, когда открываешь дверь и видишь перед собой именно того,
кто нужен.
Дойдя до середины лестницы, она остановилась, взявшись за перила, и
обернулась к нему с улыбкой на бледных губах.-- Такого, как вы,-- добавила
она и своими голубыми глазами медленно прошлась по всей его фигуре, с головы
до ног и обратно.
На площадке второго этажа она сказала: — Этот этаж мой.
Они прошли еще один пролет.-- А этот-- полностью ваш, — сказала она.
— Вот ваша комната. Надеюсь, она вам понравится.
Включив свет у входа, она провела его в небольшую, но милую спальню.
— По утрам здесь все залито светом, мистер Перкинс. Ваше имя Перкинс,
не так ли?
— Нет,-- сказал он.-- Уивер.
— Мистер Уивер. Замечательно. Я положила грелку в простыни, чтобы
согреть их, мистер Уивер. Грелка-- это такое удовольствие в чужой постели со
свежими простынями! Согласны? Но если вы все же замерзнете, можете включить
газ в любое время.
— Спасибо,-- сказал Билли.-- Большое спасибо.
Он заметил, что покрывало с кровати было снято, а простыни лежали
аккуратно отвернутыми, в полной готовности для желающего ими
воспользоваться.
— Какое счастье, что вы появились! — сказал она, глядя ему прямо в
глаза.-- А то я уже начала волноваться.
— Ну, что вы!-- бодро ответил Билли.-- Не стоило беспокоиться.
Он положил свой чемодан на стул и стал его открывать.
— А как насчет ужина, милый мой? Вам удалось что-нибудь перехватить
перед тем, как прийти сюда?
— Благодарю, я ни капли не голоден,-- сказал он.-- Пожалуй, я сразу же
лягу. Завтра мне рано вставать и идти в контору.

— Ну что же, ладно. Оставляю вас, устраивайтесь. Но не могли бы вы
перед сном заглянуть в гостиную на первом этаже и расписаться в книге для
гостей? Этого требует закон, а мы не будем нарушать заколы в этом пункте, не
так ли?
Она слегка помахала ему рукой на прощанье, быстро вышла из комнаты и
закрыла дверь.
То обстоятельство, что хозяйка оказалась с приветом, ничуть не смутило
Билли. В конце концов, она была не только безобидной — что было ясно с
первого взгляда — но и несомненно доброй, великодушной женщиной.
Возможно,-- мелькнула у него догадка,-- она потеряла сына на войне или
что-нибудь в этом духе, и не смогла этого пережить.
Итак, через несколько минут, распаковав чемодан и вымыв руки, он сбежал
по лестнице на первый этаж и вошел в гостиную. Хозяйки не было, но в камине
пылал огонь, и перед ним все так же спала миниатюрная такса. В комнате было
удивительно тепло и уютно. Повезло мне,-- подумал он, потирая руки. Так все
удачно устроилось.
Он обнаружил гостевую книгу, лежавшую открытой на рояле, достал ручку и
написал свое имя и адрес. Кроме его собственной, в книге значились только
две записи и, как всякий новый постоялец, он не преминул с ними
ознакомиться. Первым был Кристофер Малхолланд из Кардиффа; вторым-- Грегори
У. Темпл из Бристоля.
Странно,-- подумалось ему вдруг.-- Кристофер Малхолланд. Что-то очень
знакомое. Где же, черт побери, мог он слышать это довольно необычное имя?
Может быть, они учились в одной школе? Нет. А, может, это один из
многочисленных поклонников сестры? Или друг отца? Нет, нет, ни то и ни
другое. Он снова заглянул в книгу.
Кристофер Малхолланд 231 Кафедральная улица, Кардифф
Грегори У. Темпл 27 Кленовый проезд, Бристоль
— Грегори Темпл? — произнес он вслух, морща лоб.-- Кристофер
Малхолланд?
— Такие славные мальчики,-- раздался голос за спиной, и, обернувшись,
Билли увидел хозяйку, вплывающую в комнату с большим серебряным подносом в
руках. Она несла его на весу, подняв вверх, будто сдерживая поводьями
норовистую лошадку.
— Очень знакомые имена, — сказал он.
— Неужели? Как интересно.
— Я почти уверен, что раньше слышал их где-то. Странно, не правда ли?
Возможно, я встречал их в газетах. Они что — какие-нибудь знаменитости?
Ну, то есть, боксеры или футболисты, 'или еще кто-нибудь?
— Знаменитости?-- переспросила она, ставя поднос на журнальный столик
перед диваном.-- Да нет, на знаменитостей они не были похожи. Но оба были
исключительными красавцами, это уж точно. Молодые, стройные и красивые,
милый мой,-- совсем, как вы.
Билли еще раз заглянул в книгу.
— Послушайте, — сказал он, указывая на дату, — последняя запись
сделана два года назад.
— Вот как?
— Ну да. А Кристофер Малхолланд был еще годом раньше, то есть, больше
трех лет назад!
— Боже мой,-- со вздохом сказала она, покачав головой. — Никогда бы
не подумала. До чего же быстро летит время, мистер Уилкинс. . .
— Уивер,-- поправил Билли.-- У-и-в-е-р.
— О да, разумеется, — воскликнула она, опускаясь на диван.-- Какая я
глупая. Тысячу извинений, мистер Уивер. Со мной всегда так-- в одно ухо
влетает, в другое вылетает.
— А вы не заметили, — сказал Билли, — во всем этом какой-то
странности?
— Нет, милый, не заметила.
— Понимаете, дело в том, что оба эти имени, Малхолланд и Темпл,
звучат не только знакомо, так сказать, по отдельности, но и странным
образом они как-то между собой связаны. Как будто они прославились в
какой-нибудь одной области, понимаете? Ну, как Демпси и Танни, например, или
Черчилль и Рузвельт.
— Забавно,-- сказала она.-- Однако же идите сюда, милый, сядьте на
диван рядом со мной, я угощу вас перед сном хорошим чаем с имбирным
пирожным.
— Нет, в самом деле, — ответил Билли, — вам не стоило беспокоиться.
Я вовсе не хотел вас утруждать.
Он стоял у рояля, наблюдая, как она суетится с чашками и блюдцами. Он
обратил внимание на ее маленькие, белые, подвижные руки с ногтями,
выкрашенными красным лаком.
— Я почти уверен, что встречал их в газетах, — сказал Билли. —
Сейчас я вспомню. Обязательно вспомню.
Нет ничего мучительнее вспомнить нечто, ускользающее на окраины
памяти. Но он ни за что не хотел сдаваться.

— Одну минуточку, — пробормотал он. — Сейчас, сейчас. Малхолланд...
Кристофер Малхолланд... не тот ли это ученик из Итона, который путешествовал
пешком по западным графствам, и вдруг . . .
— С молоком?-- спросила она.-- И сахаром?
— Да, пожалуйста. И вдруг ...
— Ученик из Итона? О нет, милый мой, все совсем не так, потому что мой
мистер Малхолланд никогда не учился в Итоне. Когда он появился у меня, он
заканчивал Кембридж. Идите же, сядьте со мною рядышком, погрейтесь у
камелька. Давайте. Ваш чай готов.
Она похлопала ладонью по дивану рядом с собой и приглашающе улыбнулась.
Билли медленно пересек комнату и сел на край дивана. Она поставила
чашку на столик перед ним.
— Вот так-то лучше,-- сказала она.-- Мило и по-домашнему, правда?
Билли сделал глоток. Она тоже. С полминуты они молчали. Но Билли знал,
что она смотрит на него. Ее тело застыло в полуобороте к нему; на своем лице
он чувствовал ее пристальный взгляд, прикрываемый чашкой. Время от времени
он улавливал какой-то особый запах, исходящий от ее персоны. Он не был
неприятен, этот запах, и напоминал ... Впрочем, Билли затруднялся
определить, что именно. Соленые орешки? Кожаный ремень? Или больничные
коридоры?
— Мистер Малхолланд был большой чаевник, — прервала она молчание.--
Никогда в жизни я не видела, чтобы кто-то пил так много чаю, как милый,
чудный мистер Малхолланд.
— Он, должно быть, совсем недавно выбыл? — спросил Билли. Он все еще
продолжал копаться в памяти, но уже наверняка знал, что встречал эти имена в
газетных заголовках.
— Выбыл?-- сказала она, поднимая брови.-- Милый мой, да никуда он не
выбыл. Он здесь. И мистер Темпл тоже здесь. Они оба на четвертом этаже, в
одной комнате.
Билли медленно поставил чашку на стол и уставился на хозяйку. Она
ответила ему улыбкой, протянула свою белую руку и ободряюще похлопала его по
колену.
— Сколько вам лет, милый? — спросила она.
— Семнадцать.
— Семнадцать!-- воскликнула она.-- О, это отличный возраст. Мистеру
Малхолланду тоже было семнадцать. Но мне кажется, он был чуть-чуть ниже
вас, да, безусловно, ниже, и зубы у него были не такие белые. У вас
великолепные зубы, мистер Уивер, вы это знаете?
— Они не так хороши, как кажутся, — ответил Билли. — В задних зубах
сплошные пломбы.
— Мистер Темпл был, конечно, постарше, — продолжала она, игнорируя
его замечание.-- Ему было двадцать восемь. Но я бы никогда не догадался, не
скажи он сам мне об этом, ни за что в жизни. У него было безукоризненное
тело.
— Какое? — переспросил Билли.
— Я говорю, кожа у него была, как у младенца. Они замолчали. Билли
взял свою чашку, отпил немного чаю и бесшумно поставил назад на блюдце. Он
ждал продолжения разговора, но хозяйка, казалось, погрузилась в
воспоминания. Покусывая нижнюю губу, он смотрел прямо перед собой в дальний
угол комнаты.
— Попугай, — наконец, сказал он. — Представьте себе, он совершенно
одурачил меня, когда я увидел его в окно с улицы. Я мог поклясться, что он
живой.
— Увы, давно нет.
— Потрясающая работа!-- Восхитился Билли.-- Абсолютно одушевленный
вид. А кто его сделал?
— Я.
— Вы?
— Разумеется,-- сказала она.-- А с моим крошкой Базилем вы еще не
познакомились?
Она кивнула в сторону таксы, уютно свернувшейся перед камином. Билли
перевел взгляд. Только тут до него дошло, что собака так же, как и попугай,
все это время не подавала признаков жизни. Он протянул руку и осторожно
прикоснулся к ее спине. Спина была жесткой и холодной, а когда он пальцами
раздвинул шерсть, то увидел серовато-черную, сухую, отлично сохранившуюся
кожу.
Он повернулся и с искренним восхищением посмотрел на маленькую
женщину, сидевшую рядом с ним на диване.
— Это, наверное, ужасно, сложная работа.
— Нисколько,-- сказала она.-- Я делаю чучела из всех моих любимцев,
когда они умирают. Хотите еще чашечку чая?
— Нет, спасибо, — сказал Билли. Чай слегка отдавал горьким миндалем
н не слишком ему нравился.
— Вы уже расписались в книге, не так ли?
— Да, конечно.

— Очень хорошо. Потому что потом, если я случайно забуду, как вас
звали, я всегда могу спуститься и посмотреть. Я до сих пор почти каждый
день сверяюсь насчет мистера Малхолланда и мистера .. . мистера ...
— Темпла,-- сказал Билли.-- Грегори Темпла. Извините мое любопытство,
но неужели, кроме них, за последние два-три года у вас не было других
постояльцев?
Высоко подняв чашку и слегка наклонив голову влево, она искоса
посмотрела на него и усмехнулась уголками губ.
— Нет, милый мой,-- сказала она.-- Только вы.
Роалд Дал.
Крысолов
Перевод Ганны Палагуты
Из кн. Роалд Дал. Крысолов.Альманах "Бобок", Москва, 1991
OCR, spellcheck: Alexandr V. Rudenko (четвер, 5 липня 2001), avrud@mail.ru
После полудня крысолов прибыл на автозаправочную станцию. Он пришел по
обочине шоссе, двигаясь по гравию мягко, почти крадучись и абсолютно
бесшумно, не потревожа и камешка. С одного плеча свешивался армейский ранец,
а одет он был в старомодный черный жакет с большими карманами. Его
коричневые вельветовые брюки на коленях перехватывались кусками белой
веревки.
— Ну? — спросил Клод, прекрасно зная, кто перед ним.
— Дератизатор. Морильщик грызунов. — Его маленькие глазки быстро
оглядывали помещение.
— Крысолов?
— Это я.
Мужчина был тощ, с коричневым острым лицом и двумя длинными, цвета серы
резцами, которые торчали из верхней челюсти, частично прикрытые нижней
губой. Тонкие и заостренные уши располагались чуть ли не на затылке. Глаза
казались почти черными, но, когда они обращались к вам, в них вспыхивала
какая-то внутренняя желтизна.
— Быстро же вы добрались.
— Спецприказ чиновника по здравоохранению.
— И вы теперь собираетесь переловить всех крыс?
— Ага.
Его темные вороватые глаза были как у зверька, что всю свою жизнь
настороженно выглядывает из земляной норы.
— Как вы собираетесь их ловить?
— Ну-у, — протянул морильщик неопределенно. — Это зависит от того,
где они.
— Капканами, я полагаю.
— Капканами! — воскликнул он негодующе. — Таким путем вы много не
поймаете. Крысы — это, знаете ли, не кролики.
Он обратил лицо вверх, принюхиваясь к воздуху, при этом его нос заметно
поводило из стороны в сторону.
— Нет, — сказал он презрительно. — Капканы — это не метод для ловли
крыс. Крысы умны, позвольте мне вам заметить. Если вы хотите их ловить, вы
должны изучить их. На такой работе вы должны изучить их.
Я заметил, что Клод смотрит на него как завороженный.
— Они намного умнее собак, эти крысы.
— Иди ты.
— Вы знаете, на что они способны? Они наблюдают за вами. В то время,
как вы собираетесь их ловить, они сидят себе тихонько в укромном месте и
наблюдают за вами. — Мужчина согнулся, вытягивая далеко вперед свою
жилистую шею.
— Что это вы делаете? — спросил Клод, глядя во все глаза.
— То, что видите. Вот, вот где вы должны изучать крыс.
— Как вы их ловите?
— По-разному, - сказал крысолов, поглядывая искоса. — Разные есть
способы.
Он замолчал и эдак мудро покачал своей отвратительной головой —
вверх-вниз, вверх-вниз.
— Все зависит от того, где они, - сказал он. - Не в канализации,
случаем?
— Нет. Не там.
— Хитрая штука эта канализация, - сказал он, искусно принюхиваясь
слева от себя — так, что кончик носа трепетал. — Канализация очень тонкая
штука.
— Не особенно, я полагаю.
— Он полагает! Поглядите-ка на него — он полагает! Хорошо, хотел бы
я посмотреть на вас в этом деле! Ну так поделитесь, как бы вы принялись за
дело?
— Ничего особенного. Я бы отравил их, вот и все.

— И где бы вы разбросали отраву, хотел бы я спросить?
— В канализации. Где же еще, черт подери?!
— Вот! — воскликнул крысолов торжествующе. — Я так и знал! В
канализации! И знаете, что бы случилось? Все бы просто смыло, вот и все.
Канализация как река, знаете ли.
— Это вы так считаете, — отреагировал Клод. — Это только с в а ш е й
точки зрения.
— Это факты.
— Ну хорошо, хорошо. Так что бы сделали вы, мистер Всезнайка?
— Только на канализационной работе вы узнаете крыс. Только там.
— Ну-ну,
— Я расскажу вам. Слушайте. - Крысолов малость приблизился, его голос
обрел нотки конфиденциальности, как у человека, выдающего потрясающие
профессиональные тайны.
— Вы работаете, понимая, что крыса — грызущее животное, ясно? Крысы
грызут. Что бы вы ни дали им, даже если это что-то они и не видывали раньше,
знаете, как они поступят? Они станут грызть это. Так-то вот! Да! А у вас
задание на обработку канализации. И что вам делать?
Его голос отличался мягким горловым звучанием, вполне лягушачьим, и
казалось, он выговаривает слова с невероятным смаком, словно наслаждаясь их
вкусом. Клод обладал тем акцентом — этакая совершенная мягкость уроженца
Букингемшира, но голос крысолова был более глубоким, а слова более
вожделенными в его устах.
— Все что надо сделать — это спуститься в канализацию с несколькими
обычными бумажными пакетами, самыми обыкновенными коричневыми бумажными
пакетами, наполненными гипсовой пудрой. И больше ничего. Затем вы
развешиваете пакеты над канализационным каналом, над самой водой. Понятно?
Но чтобы они не касались воды и в то же время крыса могла дотянуться.
Клод слушал с увлечением.
— Вот так. Старая крыса плывет по канализационному каналу и видит
пакет. Она останавливается. Обнюхивает пакет — в его запахе нет ничего
опасного. И что она делает дальше?
— Она вгрызается в него, — воскликнул Клод восхищенно.
— Да! Именно так! Она начинает грызть пакет. Пакет рвется, и старая
крыса получает полную пасть пудры. На свою погибель.
— Ну?
— Это срабатывает.
— Как? Убивает ее?
— Ага. Убивает ее наповал.
— Но гипсовая пудра не отрава, как известно.
— Ха! Вот тут-то вы ошибаетесь! Пудра разбухает. Когда вы намочите ее,
она разбухает. Поступая в нутро крысы и разбухая, она убивает быстрее всего
на свете.
— Не может быть!
— Я ж говорю: только там, в канализации, вы узнаете крыс.
Лицо морильщика сияло от тайной гордости. Потирая, поднес к лицу свои
жилистые руки. Клод заворожено наблюдал за ним.
— Итак, где же крысы?
Слово "крысы" сошло с его губ как бы из глубины, мягко, с полным
смаком, словно при полоскании горла топленым маслом.
— Давайте же взглянем на крыс.
— Они в стогу сена, через дорогу.
— Так не в доме? - спросил он явно разочарованно.
— Нет. Только вокруг стога. Больше нигде.
— Держу пари, они и в доме... И добираются по ночам до всей вашей
пищи, и разносят болезни и заразу. Кто-нибудь болел последнее время? —
спросил он, поглядев сначала на меня, затем на Клода.
— Все в полном здравии.
— Уверены?
— Да.
— Ну это нельзя знать точно. Вы можете быть больным в течение многих
недель 'и не чувствовать этого. И потом вдруг-- бац! - а болезнь тут как
тут. Вот почему доктор Арбутнот так щепетилен. Вот почему он так срочно
направил меня. Ясно? Чтобы пресечь распространение болезни.
Сейчас крысолов разыгрывал роль чиновника от здравоохранения, этакая
преважная крыса, глубоко разочарованная, что мы не страдаем от бубонной
чумы.
— Я чувствую себя превосходно, — нервно сказал Клод.
Крысолов пристально изучил его лицо, но ничего не сказал.
— И как вы собираетесь ловить их в стогу?
Морильщик крыс коварно осклабился, выставляя резцы. Он полез в свой
ранец, достал большую жестяную банку и поднял ее на уровень лица — так,
что наполовину закрыл его; теперь он поглядывал на Клода одним глазом.
— Отрава! — прошептал он. Но произнес как "а т р р я в а", смягчая
слово до темного и опасного. — Смертельная атррява — вот что это! —
Говоря, он покачивал банку вверх-вниз. — Здесь достаточно, чтобы уморить
миллион человек!

— Ужас! — сказал Клод.
— Точно. Вас отправят за решетку на шесть месяцев, если застукают
хоть с чайной ложкой этого добра,-- сказал он, полизывая губы.
Он имел привычку при разговоре вытягивать вперед голову.
— Хотите посмотреть? — спросил морильщик, вынимая пенсовую монету,
чтобы поддеть крышку. — Вот! Вот оно! — проговорил он нежно, почти любовно
и протянул банку Клоду, чтобы тот взглянул.
— Что там у вас — пшеница? Или ячмень?
— Это овес. Вымоченный в смертельной а т р р я в е. Достаточно
зернышка в рот, и вы через пять минут покойник.
— Честно?
— Ага. Глаза б мои не глядели на эту банку! Он ласково погладил ее и
легонько потряс, так что овсяные зерна мягко отозвались изнутри.
— Но не сегодня. Ваши крысы сегодня этого не получат. Где им еще
отведать этого? Нигде. Только там, где вы изучаете их. Крысы подозрительны.
Чертовски подозрительны. Поэтому сегодня они получат немного чистого
вкусного овса и абсолютно безвредного. Пусть откормятся! И это будет так
вкусно, что крысы всего района соберутся здесь через пару дней.
— Здорово придумано.
— На такой работе станешь думать. И станешь умнее крысы, а это
что-нибудь да значит.
— Вы сами уже почти как крыса, - сказал я. Фраза выскользнула
машинально, я не успел ни остановить себя, ни поправить дело, потому что не
отрываясь глядел на крысолова. Однако эффект от моих слов был неожиданным.
— Вот! - воскликнул он. - Вы поняли! Наконец-то вы что-то поняли!
Хороший крысятник должен походить на крысу больше, чем кто-либо на целом
свете. Быть умнее крысы. И это очень не легко, поверьте.
— Уверен, что так оно и есть.
— Ну и отлично. Приступим. Я не могу возиться весь день, вы же
понимаете. Да и потом леди Леонора Бенсон настоятельно приглашала меня в
Менор.
— У нее тоже крысы?
— Крысы у всех, — сказал крысолюб и направился иноходью через дорогу
к стогу, а мы смотрели ему вслед. Удивительно, но он двигался как крыса —
медленно, изящно, на полусогнутых пружинистых ногах, и совершенно бесшумно
по гравию. Он проворно перемахнул через загородку прямо в поле, затем
быстро обошел вокруг стога, рассыпая по земле пригоршни
овса.
На следующий день он повторил процедуру. И на другой день он пришел
опять и разложил отравленный овес, но уже не разбрасывая, а осторожно
размещая маленькими порциями на каждом углу
стога.
— У вас есть собака? — спросил он на третий день, возвратившись после
расклада.
— Есть.
— Если вы хотите, чтобы она сдохла в муках, почаще позволяйте ей
забегать в поле.
— Будем осторожны, — сказал Клод. — Вы можете не беспокоиться об
этом.
На следующий день он заявился для того, чтобы собрать трупы.
— У вас есть старый мешок? — спросил он. — Наверняка понадобится.
Крысятник был в этот момент важен и очень значителен; темные глазки
сверкали гордо. Он готовился продемонстрировать публике поразительные
результаты своего искусства.
Клод принес мешок, и мы втроем перешли через дорогу,
предводительствуемые крысоловом. Клод и я облокотились на изгородь,
наблюдая. Крысятник рыскал вокруг стога, пригибаясь к земле, чтобы
осмотреть кучки отравы.
— Что-то здесь не так, — пробормотал он с нежной злобой.
Он подскочил к очередной кучке и опустился на колени, внимательно
исследуя ее.
— Что-то, черт бы их побрал, здесь не так.
— Что случилось?
Он не ответил, но было ясно, что крысы не притронулись к его приманке.
— Здесь очень умные крысы, — сказал я.
— Именно это я и говорил ему, Гордон. Здесь вы имеете дело с
необычными крысами.
Морильщик вышел из ворот. Он был крайне раздосадован; это читалось по
его лицу, по складкам вокруг носа и по тому, как два его желтых резца
впивались в нижнюю губу. "Только не нужно дерьмовых советов! — сказал он,
глядя на меня. — Ничего особенного с крысами не случилось. Разве что их
где-то прикормили. Где-то они нашли нечто более вкусное и побольше. Но в
мире нет крыс, которые бы не вернулись к овсу, пусть хоть утроба лопнет.
— Они умны, — сказал Клод.
Крысолов развернулся, негодуя. Он снова опустился на колени и маленьким
совком начал сгребать отравленные зерна и ссыпать их обратно в банку. Когда
он закончил, мы все трое побрели обратно.

Крысиный человек стоял у бензонасосов, весьма сокрушенный и робкий
теперь крысолов, с тенью раздумья на лице. Он погрузился в себя и в тишине
размышлял о неудаче; его глаза как бы закоптились, кончик языка ерзал
возле резцов, полизывая губы. Подняв глаза, он исподтишка взглянул на меня,
потом на Клода. Кончик носа крысолова задергался: он принюхивался к
воздуху. Потом, несколько раз мягко качнувшись на носках, сказал голосом,
исполненным тайн: "Хотите кое на что посмотреть?"
Очевидно, он пытался спасти свою репутацию.
— На что?
— Кое-что удивительное! - объявив это, он опустил правую руку в
глубокий, как у браконьеров, карман жакета и вытащил большую живую крысу,
крепко сжатую в пальцах.
— Боже правый!
— Вот она, пожалуйста!
Он слегка подался вперед, вытянув шею, и уставился на нас, держа в
руках огромную коричневую крысу. Чтобы она не вывернулась и не цапнула, он
крепко сдавил ей шею большим и указательным пальцами.
— Вы всегда таскаете крыс в своих карманах?
— Со мной всегда одна или две. С этим он сунул свободную руку в другой
карман и извлек маленького белого хорька.
— Хорек, - сказал он, приподнимая его за шею. Хорек, казалось, знал
хозяина и не пытался вырваться.
— Никто так быстро не убивает крысу, как хорек. И никто так яростно не
сражается.
Он приблизил руки одна к другой, так что нос хорька оказался в шести
дюймах от крысиной морды. Розовые бусинки глаз хорька впились в крысу. Та
задергалась, пытаясь сбежать от убийцы.
— Ну, — сказал крысолов, — смотрите! Его рубашка цвета хаки была
открыта у шеи, и он, подняв крысу, опустил ее за пазуху. Как только рука
освободилась, он расстегнул жакет, и стало видно, как под тканью выдается
тело крысы. Ремень препятствовал ее проникновению ниже пояса.
Затем он запустил хорька вслед за крысой. И тут же под рубашкой
началась бешеная гоньба. Было заметно, как крыса носится вокруг
человеческого тела, преследуемая хорьком. Пять или шесть кругов совершили
они — меньшее тело вслед за более крупным, с каждым оборотом сближаясь
понемногу, пока наконец не сплелись воедино и не раздался пронзительный визг
схватки.
За все время представления крысолов стоял совершенно спокойно,
расставив ноги и опустив руки и не сводя своих черных глаз с Клода. Но
теперь он запустил руку за пазуху и вытащил хорька; другой рукой извлек
мертвую крысу. На белой мордочке хорька были следы крови.
— Не уверен, что мне это слишком нравится.
— Держу пари, вам не приходилось раньше видеть ничего подобного.
— Да, не приходилось. И вообще, в один прекрасный день эта тварь
вцепится вам в кишки, — сказал ему Клод. Но все же это произвело
впечатление, и крысолов вновь вырос в его глазах.
— Хотите увидеть нечто еще более удивительное? — спросил тот. —
Нечто такое, во что вы никогда не поверили бы, если бы не увидели своими
глазами.
— Ну?
Мы стояли возле насосов, и это было одно из самых прелестных теплых утр
ноября. Две машины заправлялись, сразу одна за другой, и Клод отходил к
ним, чтобы обслужить.
— Так вы хотите увидеть? — спросил крысиный человек.
Я взглянул на Клода, отчасти предчувствуя недоброе. "Что ж, — сказал
Клод. — Давайте посмотрим".
Крысолов опустил мертвую крысу в кармам, хорька — в другой. Затем он
полез в ранец и извлек — будьте любезны! — еще одну живую крысу.
— Боже правый! — сказал Клод.
— Со мной всегда одна или две крысы, — спокойно объявил морильщик. —
На этой работе надо знать крыс, а чтобы знать хорошо, надо чтобы они всегда
были с тобой. Эта вот-- канализационная крыса. Старая канализационная
крыса, хитрая, как педик. Видите, как она все время наблюдает за мной,
пытаясь вычислить, что я замыслил? Видите?
— Очень неприятная.
— Что вы собираетесь делать? — спросил я. Я чувствовал, эта крыса
нравится мне еще меньше предыдущей.
— Дайте мне кусок веревки.
Клод принес ему кусок веревки.
Левой рукой крысолов закрепил петлю на задней лапе крысы. Та забилась,
выворачивая голову, чтобы увидеть, что с ней собираются делать, но человек
крепко сдавил ей шею двумя пальцами.
— Итак! — воскликнул он, оглядываясь. — Есть у вас дома стол?
— Мы не хотим крысу в доме, — сказал я.
— Хорошо. Но мне нужен стол. Или поверхность типа стола.

— Как насчет капота того автомобиля? — сказал Клод.
Мы подошли к машине, и морильщик опустил старую канализационную крысу
на капот. Он прикрепил веревку к дворнику ветрового стекла — крыса теперь
была привязана.
Первым делом она вся подобралась, неподвижная и подозрительная, крупная
серая крыса с яркими черными глазами и облезлым хвостом, свернувшимся на
капоте в кольцо. Она поглядывала в сторону от крысолова, однако искоса
отслеживала каждое его движение. Тот сделал несколько шагов назад, и тут же
напряжение оставило крысу. Она присела на задние лапы и принялась
вылизывать серую шерстку на грудке. Затем поскребла мордочку передними
лапами. Казалось, ее вовсе не интересуют стоящие рядом три человека.
— Ну, а как насчет небольшого пари? — спросил крысолов.
— Мы не спорим, — сказал я.
— Только для потехи. Когда поспоришь — больше потехи!
— О чем вы хотите спорить?
— Спорим, я убью эту крысу, не дотрагиваясь до нее 'руками. Мои руки
все время будут в карманах.
— Вы забьете ее ногами, — сказал Клод. Было очевидно, что у крысолова
с деньгами туго. Я посмотрел на крысу, которую собирались убить, и
почувствовал легкую тошноту, и не столько потому, что ее собирались убить, а
потому, что ее собирались приканчивать как-то особенно, с изрядной порцией
удовольствия.
— Нет, — сказал крысолов. — Не ногами.
— И 'не локтями?
— Не локтями. Не руками и не ногами.
— Ты сядешь на нее.
— Нет. Я не придавлю ее.
— Ну давай посмотрим, как ты сделаешь это.
— Но сначала поспорим. На фунт.
— Не будь кретином, — сказал Клод. — Почему мы должны давать тебе
фунт?
— А на что же мы поспорим?
— Ни на что.
— Что ж. Тогда ничего не будет. Крысолов сделал движение, намереваясь
отвязать веревку от дворника.
— Я поспорю с тобой на шиллинг, — сказал ему Клод.
Ощущение тошноты в моем желудке усиливалось, но во всем этом деле был
какой-то ужасный магнетизм, так что я был не в силах ни уйти, ни даже
пошевельнуться.
— Вы тоже?
— Нет, — сказал я.
— А вы почему нет? — спросил крысолов.
— Просто не хочу с вами спорить, вот и все.
— Так вы хотите, чтобы я проделал все это за паршивый шиллинг?
— Я вообще не хочу, чтобы вы делали это.
— Где деньги? — сказал он Клоду. Клод положил шиллинг на капот, ближе
к радиатору. Крысолов выудил два шестипенсовика и положил их рядом с
монетой Клода. И как только он протянул руку, крыса сжалась, откинула
голову и распласталась на капоте.
— Итак, поспорили, — сказал крысолов.
Клод и я отступили на несколько шагов. Крысолов шагнул вперед. Он сунул
руки в карманы и согнулся в поясе так, что его лицо оказалось на одном
уровне с крысой, на расстоянии около трех футов. Его глаза впились в
крысиные и держали их. Почуяв смертельную опасность, крыса вся подобралась,
но оставалась неподвижной. Мне показалось, в ее позе была готовность
броситься вперед, в лицо человеку, но, вероятно, было что-то могущественное
во взоре крысиного человека, что удерживало ее от прыжка и подавляло, и
затем постепенно стало подчинять, так что она подалась назад, вся
волочащаяся от медленно утопающих шажков. Но вот веревка, держащая ее за
лапу, натянулась. Она рванулась еще дальше и задергала лапой, пытаясь
высвободить ее. Человек 'наклонялся вперед, к крысе, следуя за ней лицом, и
наблюдая, и вдруг крыса запаниковала и скакнула вверх и вбок. Веревка
рванула ее назад с такой силой, что чуть не вывернула лапу.
Крыса снова сжалась в комок, но уже на середине капота — так далеко,
как позволяла веревка. Она была здорово подавлена, усы дрожали, длинное
серое тело сводило от страха.
С этого момента крысолов начал опять приближать свое лицо. Он делал это
медленно, так медленно, что движение вовсе не было заметно, хотя расстояние
на наших глазах все сокращалось. Он ни на миг не отводил глаз от крысы.
Напряжение было столь велико, что мне вдруг захотелось закричать и
остановить его. Я хотел остановить его, потому что от всего этого во мне
просыпалась тошнота, но я не мог заставить себя вымолвить и слова. Вот-вот
должно было случиться что-то крайне неприятное — я был уверен в этом.
Что-то низменное, жестокое и крысоподобное, и тогда меня уж точно вытошнит.
Но сейчас я должен был смотреть.

Лицо крысолова было уже на расстоянии почти восемнадцати дюймов от
крысы. Двенадцать дюймов. Затем десять, а возможно, и восемь, и скоро лишь
расстояние в ладонь разделяло их. Крыса вдавила тело в крышку капота,
напряженная и объятая ужасом. Крысолов тоже был напряжен, но его активное
убийственное напряжение напоминало сжатую пружину. Тень улыбки оживляла
кожу вокруг его рта.
Вдруг он цапнул.
Он цапнул, как змея, бросив голову вперед с быстротой кинжального
удара, что производится мышцами нижней части тела, и я на мгновенье
разглядел его раскрытый широко рот, два желтых резца и лицо, искаженное
широтой хватки.
Больше я не мог смотреть. Я закрыл глаза, а когда открыл снова, крыса
была мертва, а крысолов складывал монеты в карманы, слизывал кровь вокруг
рта.
— Вот почему они делают лакомства из этого, производители шоколада,
сказал он.
Они обычно используют ее в производстве лакомств.
Опять тот же смак в голосе, те же мокрые губы и вкусный выговор, с
богатыми горловыми модуляциями, и сладкая, просто-таки вся в густом сиропе,
манера тянуть это словцо "лакомства".
— Точно! — сказал он. — Ничего дурного не случится от глотка
крысиной крови.
— Не говорите за всех, — сказал ему Клод.
— Но так оно и есть. Да вы и сами пробовали ее не раз. Все грошовые
конфетки сделаны из крысиной крови.
— Спасибо, но нам бы не хотелось слышать об этом.
— Ее кипятят в больших котлах, выпаривая и размешивая длинными
шестами. Это один из великих секретов фабрикантов шоколада, и никто не знает
об этом, кроме крысоловов, снабжающих их сырьем.
Вдруг он заметил, что его не слушают, что наши лица враждебны, красны
от злости и отвращения, что нас с души воротит. Он резко оборвал себя,
повернулся, не сказал ни слова и направился через шоссе к обочине дороги.
Он двигался неторопливой, почти изящной иноходью, напоминая крадущуюся
крысу, и совершенно бесшумно, совершенно бесшумно даже по гравию.
Роалд Дал.
Человек с юга
Перевод И.А.Богданова
Из кн. Роалд Дал. Убийство Патрика Мэлони.
РИЦ "Культ-информ-пресс" СКФ "Человек" Москва, 1991
Перевод Ганны Палагуты
OCR, spellcheck: Alexandr V. Rudenko (четвер, 5 липня 2001), avrud@mail.ru
Время близилось к шести часам, и я решил посидеть в шезлонге рядом с
бассейном, выпить пива и немного погреться в лучах заходящего солнца. Я
отправился в бар, купил пива и через сад прошел к бассейну.
Сад был замечательный — с лужайками с подстриженной травой, клумбами,
на которых произрастали азалии, а вокруг стояли кокосовые пальмы. Сильный
ветер раскачивал вершины пальм, и листья шипели и потрескивали, точно были
объяты пламенем. Под листьями висели гроздья больших коричневых плодов.
Вокруг бассейна стояло много шезлонгов; за белыми столиками под огромными
яркими зонтами сидели загорелые мужчины в плавках и женщины в купальниках.
В самом бассейне находились три или четыре девушки и около полудюжины
молодых людей; они плескались, поднимали много шума и бросали друг другу
огромный резиновый мяч.
Я остановился, глядя на них. Девушки были англичанками из гостиницы.
Молодых людей я не знал, но у них был американский акцент, и я подумал, что
это, наверно, курсанты морского училища, сошедшие на берег с американского
учебного судна, которое утром бросило якорь в гавани.
Я сел под желтым зонтом, под которым было еще четыре свободных места,
налил себе пива и закурил. Очень приятно было сидеть на солнце, пить пиво и
курить сигарету. Я с удовольствием наблюдал за купающимися, плескавшимися в
зеленой воде.
Американские моряки весело проводили время с английскими девушками.
Они уже достигли такой стадии, когда можно было нырять под воду и щипать их
за ноги.
И тут я увидел маленького пожилого человечка в безукоризненном белом
костюме, бодро шагающего вдоль бассейна. Он шел быстрой, подпрыгивающей
походкой, с каждым шагом приподнимаясь на носках. На нем была большая панама
сливочного цвета; двигаясь вдоль бассейна, он поглядывал на людей, сидевших
в шезлонгах.
Он остановился возле меня и улыбнулся, обнажив два ряда очень мелких
неровных зубов, слегка потемневших. Я улыбнулся в ответ.
— Простите, пажалста, могу я здесь сесть?

— Конечно,-- ответил я.-- Присаживайтесь. Он присел на шезлонг, как бы
проверяя его на прочность, потом откинулся и закинул ногу на ногу. Его
белые кожаные башмаки были пронизаны дырочками, чтобы в них было нежарко.
— Отличный вечер,-- сказал он.-- Тут на Ямайке все вечера отличные.
По тому, как он произносил слова, я не мог определить, итальянец он
или испанец, но наверняка он был откуда-нибудь из Южной Америки. При
ближайшем рассмотрении он казался человеком старым, лет, наверно,
шестидесяти восьми — семидесяти.
— Да,-- ответил я.-- Замечательно здесь, не правда ли?
— А кто, позвольте спросить, все эти люди?-- Он указал на купающихся в
бассейне.-- Они не из нашей гостиницы."
— Думаю, это американские моряки,-- сказал я.-- Это американцы,
которые хотят стать моряками.
— Разумеется, американцы. Кто еще может так шуметь? А вы не
американец, нет?
— Нет,-- ответил я.-- Не американец.
Неожиданно возле нас вырос американский моряк. Он только что вылез из
бассейна, и с пего капала вода; рядом с ним стояла английская девушка.
— Эти шезлонги заняты?-- спросил он.
— Нет,-- ответил я. . — Ничего, если мы присядем?
— Присаживайтесь.
— Спасибо,-- сказал он.
В руке у него было полотенце, и, усевшись, он развернул его и извлек
пачку сигарет и зажигалку. Он предложил сигарету девушке, но та отказалась,
затем предложил сигарету мне, и я взял одну. Человечек сказала
— Спасибо, нет, я, пожалуй, закурю сигару. Он достал коробочку из
крокодиловой кожи и взял сигару, затем вынул из кармана складной ножик с
маленькими ножничками и отрезал у нее кончик.
— Прикуривайте.-- Юноша протянул ему зажигалку.
— Она не загорится на ветру.
— Еще как загорится. Она отлично работает. Человечек вынул сигару изо
рта, так и не закурив ее, склонил голову набок и взглянул на юношу.
— Отлично?-- медленно произнес он.
— Ну конечно, никогда не подводит. Меня, во всяком случае.
Человечек так и сидел, склонив голову набок и глядя на юношу.
— Так-так. Так вы говорите, что эта ваша замечательная зажигалка
никогда вас не подводит? Вы ведь это сказали?
— Ну да,-- ответил юноша.-- Именно так. Ему было лет
девятнадцать-двадцать; у него было вытянутое веснушчатое лицо и заостренный
птичий нос. Грудь его не очень-то загорела и тоже была усеяна веснушками и
покрыта несколькими клоками бледно-рыжих волос. Он держал зажигалку в правой
руке, готовясь щелкнуть ею.
— Она никогда меня не подводит,-- еще раз сказал он, на сей раз с
улыбкой, потому что явно преувеличивал достоинства предмета своей гордости.
— Один момент, пажалста.-- Человечек вытянул руку, в которой держал
сигару, и выставил ладонь, точно останавливал машину.-- Один момент.-- У
него был удивительно мягкий, монотонный голос, и он не отрываясь смотрел;
на юношу.-- А не заключить ли нам пари?-- Он улыбнулся, глядя на юношу.-- Не
поспорить ли нам, так ли уж хорошо работает ваша зажигалка?
— Давайте поспорим,-- сказал юноша.-- Почему бы и нет?
— Вы любите спорить?
— Конечно, люблю.
Человечек умолк и принялся рассматривать свою сигару, и, должен
сказать, мне не очень-то было по душе, как он себя ведет. Казалось, он
собирается что-то извлечь из всего этого, а заодно и посмеяться над юношей,
и в то же время у меня было такое чувство, будто он вынашивает какой-то
тайный замысел.
Он пристально посмотрел на юношу и медленно произнес:
— Я тоже люблю спорить. Почему бы нам и не поспорить насчет этой
штуки? Хорошо поспорить.
— Погодите-ка,-- сказал юноша.-- На это я не пойду. Но двадцать пять
центов могу поставить, или даже доллар, или сколько это будет в пересчете на
местные деньги,-- сколько-то шиллингов, кажется.
Человечек махнул рукой.
— Послушайте меня. Давайте весело проводить время. Давайте заключим
пари. Потом поднимемся в мой номер, где нет ветра, и я спорю, что вы не
сможете щелкнуть своей зажигалкой десять раз подряд и хотя бы раз она не
загорится.
— Спорим, могу,-- сказал юноша.
— Хорошо. Отлично. Так спорим, да?
— Конечно, я ставлю доллар.
— Нет, нет. Я поставлю кое-что побольше. Я богатый человек и к тому
же азартный. Послушайте меня. За гостиницей стоит моя машина. Очень хорошая
машина. Американская машина из вашей страны. "Кадиллак"...
— Э нет. Постойте-ка.-- Юноша откинулся в шезлонге и рассмеялся.--
Против такого мне нечего выставить. Это безумие.

— Вовсе не безумие. Вы успешно щелкаете зажигалкой десять раз подряд,
и "кадиллак" ваш. Вам бы хотелось иметь "кадиллак", да?
— Конечно, "кадиллак" я бы хотел.-- Улыбка не сходила с лица юноши.
— Отлично. Замечательно. Мы спорим, и я ставлю "кадиллак".
— А я что ставлю?
Человечек аккуратно снял с незажженной сигары опоясывавшую ее красную
бумажку.
— Друг мой, я никогда не прошу, чтобы человек ставил что-то такое,
чего он не может себе позволить. Понимаете?
— Ну и что же я должен поставить?
— Я у вас попрошу что-нибудь попроще, да? . — Идет. Просите
что-нибудь попроще.
— Что-нибудь маленькое, с чем вам не жалко расстаться, а если бы вы и
потеряли это, вы бы не очень-то огорчились. Так?
... — -Например, .что?
— Например, скажем, мизинец с вашей левой руки. .; — . Что?-- Улыбка
слетела с лица юноши.
— Да. Почему бы и нет? Выиграете — берете машину, Проиграете — я
беру палец.
— Не понимаю. Что это значит — берете палец?
— Я его отрублю.
— Ничего себе ставка! Нет, уж лучше я поставлю доллар.
Человечек откинулся в своем шезлонге, развел руками в едва заметно
презрительно пожал плечами.
— Так-так-так,-- произнес он.-- Этого я не понимаю. Вы говорите, что
она отлично работает, а спорить не хотите. Тогда оставим это, да?
Юноша, не шевелясь, смотрел на купающихся в бассейне. Затем он
неожиданно вспомнил, что не прикурил сигарету. Он взял ее в рот, заслонил
зажигалку ладонью и щелкнул. Фитилек загорелся маленьким ровным желтым
пламенем руки он держал так, что ветер не задувал его.
— Можно и мне огонька?-- спросил я,
— О, простите меня, я не заметил, что вы тоже не прикурили.
Я протянул руку за зажигалкой, однако он поднялся и подошел ко мне сам.
— Спасибо,-- сказал я, и он возвратился на свое место.
— Вам здесь нравится?-- спросил я у него.
— Очень,-- ответил он.-- Здесь просто замечательно. Снова наступило
молчание; я видел, что человечку удалось растормошить юношу своим нелепым
предложением. Тот был очень спокоен, но было заметно, что что-то в нем
всколыхнулось. Спустя какое-то время он беспокойно заерзал, принялся
почесывать грудь и скрести затылок и, наконец, положил обе руки на колени и
стал постукивать пальцами по колонным чашечкам. Скоро он начал постукивать и
ногой.
— Давайте-ка еще раз вернемся к этому вашему предложению,-- в конце
концов проговорил он.-- Вы говорите, что мы идем к вам в номер, и если я
зажгу зажигалку десять раз подряд, то выиграю "кадиллак". Если она
подведет меня хотя бы один раз, то я лишаюсь мизинца па левой руке. Так?
— Разумеется. Таково условие. Но мне кажется, вы боитесь.
— А что, если я проиграю? Я протягиваю вам палец и вы его отрубаете?
— О нет! Так не пойдет. К тому же вы, может быть,
пожелаете убрать руку. Прежде чем мы начнем, я привяжу вашу руку к
столу и буду стоять с ножом, готовый отрубить вам палец в ту минуту, когда
зажигалка не сработает.
— Какого года ваш "кадиллак"?-- спросил юноша.
— Простите. Я не понимаю.
— Какого он года — сколько ему лет?
— А! Сколько лет? Да он прошлого года выпуска. Совсем новая машина. Но
вы, я вижу, Ив спорщик, как, впрочем, и все американцы.
Юноша помолчал с минуту, посмотрел на девушку, потом па меня.
— Хорошо,-- резко произнес он.-- Я согласен.
— Отлично!-- Человечек тихо хлопнул в ладоши.-- Прекрасно!-- сказал
он.-- Сейчас и приступим. A вы, сэр,-- обернулся он ко мне,-- не могли бы вы
стать этим... как его... судьей?-- У него были бледные, почти бесцветные
глаза с яркими черными зрачками.
— Видите ли,-- сказал я.-- Мне кажется, это безумное пари. Мне все
это не очень-то нравится.
— Мне тоже,-- сказала девушка. Она впервые заговорила.-- По-моему,
это глупо и нелепо.
— Бы и вправду отрубите палец у этого юноши, если он проиграет?--
спросил я.
— Конечно. А если он выиграет, отдам ему "кадиллак". Однако пора
начать. Пойдемте ко мне в помер.-- Он поднялся.-- Может, вы оденетесь? —
спросил он.
— Нет,-- ответил юноша.-- Я так пойду. Потом он обратился ко мне:
— Я был бы вам обязан, если бы вы согласились стать судьей.
— Хорошо,-- ответил я.-- Я пойду с вами, по пари мне не нравится.

— И ты иди с нами,-- сказал он девушке.-- Пойдем, посмотришь.
Человечек повел нас через сад к гостинице. Теперь он был оживлен и даже
возбужден и оттого при ходьбе подпрыгивал еще выше.
— Я остановился во флигеле,-- сказал он.-- Может, скачала хотите
посмотреть машину? Она тут рядом.
Он подвел нас к подъездной аллее, с которой мы увидели сверкающий
бледно-зеленый "кадиллак", стоявший неподалеку.
— Вот она. Та, которая зеленая. Нравится?
— Машина что надо,-- сказал юноша. — Это хорошо. А теперь посмотрим,
сможете ли вы выиграть ее.
Мы последовали за ним во флигель и поднялись на второй этаж. Он открыл
дверь своего номера, и мы ввалились в большую комнату, оказавшуюся уютной
спальней с двумя кроватями. На одной из них лежал пеньюар.
— Сначала,-- сказал он,-- мы выпьем немного мартини.
Бутылки стояли на маленьком столике в дальнем углу, и все, что могло
понадобиться, было под рукой — шейкер, лед и куча стаканов. Он начал
приготавливать мартини, однако прежде позвонил в звонок, в дверь тотчас же
постучали, и вошла цветная горничная.
— Ага!-- произнес он и поставил на стол бутылку джина. Потом извлек из
кармана бумажник и достал из него фунт стерлингов.-- Пажалста, сделайте для
меня кое-что.-- 1 Он протянул горничной банкноту.-- Возьмите
это,-- сказал он.-- Мы тут собираемся поиграть в одну . игру, и я хочу,
чтобы вы принесли мне две, нет, три вещи. Мне нужны гвозди, молоток и нож
мясника, который вы можете одолжить на кухне. Вы можете все это принести,
да?
— Нож мясника!-- Горничная широко .раскрыла глаза и всплеснула
руками.-- Вам нужен настоящий нож мясника?
— Да-да, конечно. А теперь идите, пажалста. Я уверен, что вы все это
сможете достать.
— Да, сэр, я попробую, сэр. Я попробую.-- И она удалилась.
Человечек раздал мартини. Мы стояли и потягивали напиток — юноша с
вытянутым веснушчатым лицом и острым носом, в выгоревших коричневых плавках,
англичанка, крупная светловолосая девушка в бледно-голубом купальнике, то
и дело посматривавшая поверх стакана на юношу, человечек с бесцветными
глазами в своем безукоризненном белом костюме, потягивавший свое мартини и
посматривавший на девушку в бледно-голубом купальнике. Я не знал, что и
думать. Кажется, человечек был настроен серьезно по поводу пари и насчет
того, чтобы отрубить юноше палец. Но черт побери, а что, если юноша и
вправду проиграет? Тогда нам придется везти его в больницу в "кадиллаке",
который ему не удалось выиграть. Ну и дела. Ничего себе дела, а? Все это
представлялось мне совершенно ненужной глупостью.
— Вам не кажется, что все это довольно глупо?-- спросил я.
— Мне кажется, что все это замечательно,-- ответил юноша. Он уже
осушил один стакан мартини.
— Мне кажется, что все это глупо и нелепо,-- сказала девушка.-- А
что, если ты проиграешь?
— Мне все равно. Если подумать, то не припомню, чтобы когда-нибудь в
жизни мне приходилось пользоваться левым мизинцем. Вот он.-- Юноша взялся
за палец.-- Вот он, и до сих пор в нем не было никакого толку. Так почему
же я не могу на него поспорить? Мне кажется, что пари "замечательное.
Человечек улыбнулся, взял шейкер и еще раз наполнил наши стаканы.
— Прежде чем мы начнем,-- сказал он,-- я вручу судье ключ от машины.--
Он извлек из кармана ключ и протянул его мне.-- Документы,-- добавил он,--
документы на машину и страховка находятся в автомобиле.
В эту минуту еще раз вошла цветная горничная. В одной руке она держала
небольшой нож, какой используют мясники для рубки костей, а в другой —
молоток ii мешочек с гвоздями.
— Отлично! Вижу, вам удалось достать все. Спасибо, спасибо. А теперь
можете идти.-- Он подождал, пока горничная закроет за собой дверь, после
чего положил инструменты на одну из кроватей и сказал:-- Подготовимся,
да?-- И, обращаясь к юноше, прибавил:-- Помогите мне, пажалста. Давайте
немного передвинем стол.
Это был обыкновенный письменный стол, простой прямоугольный предмет
гостиничного интерьера, размерами фута четыре на три, с промокательной и
писчей бумагой, чернилами и ручками. Они вынесли его на середину комнаты и
убрали с него письменные принадлежности.
— А теперь,-- сказал он,-- нам .нужен стул. Он взял стул и поставил
его возле стола. Он действовал очень живо, как человек, устраивающий
ребятишкам представление.
— А теперь гвозди. Я должен забить гвозди.-- Од взял гвозди я начал
вбивать их в крышку стола.
Мы стояли-- юноша, девушка и я — со стаканами мартини в руках и
наблюдали за действиями человечка. Мы видели, как он забил в стол два гвоздя
на расстоянии примерно шесть дюймов один от другого. Он забивал их не до
конца. Затем он подергал их, проверяя, прочно ли они забиты.

Похоже, сукин сын проделывал такие штуки и раньше, сказал я про себя.
Никаких раздумий. Стол, гвозди, молоток, кухонный нож. Он определенно знает,
чего хочет и как все это обставить.
— А теперь,-- сказал он,-- нам нужна какая-нибудь веревка.--
Какую-нибудь веревку он нашел.-- Отлично, наконец-то мы готовы. Пажалста,
сядьте здесь за стол,-- сказал он юноше.
Юноша поставил свой стакан и сел на стул.
— Теперь положите левую руку между этими двумя гвоздями. Гвозди для
того, чтобы я смог привязать вашу руку. Хорошо, отлично. Теперь я привяжу
вашу руку прочно к столу... так...
Он несколько раз обмотал веревкой сначала запястье юноши, потом —
кисть и крепко привязал веревку к гвоздям. Он отлично справился с этой
работой, и, когда закончил ее, ни у кого не могло возникнуть сомнения
насчет того, сможет ли юноша вытащить свою руку. Однако он мог шевелить
пальцами.
— А теперь, пажалста, сожмите в кулак все пальцы, кроме мизинца. Пусть
мизинец лежит па столе. Ат-лич-но! Вот мы и готовы. Правой рукой работаете с
зажигалкой. Однако еще минутку, пажалста.
Оп подскочил к кровати и взял нож. Затем снова подошел к столу и встал
около него с ножом в руках.
— Все готовы?-- спросил он.-- Мистер судья, вы должны объявить начало.
Девушка в своем бледно-голубом купальнике стояла за спиной юноши. Она
просто стояла и ничего при этом не говорила. Юноша сидел очень спокойно,
держа в правой руке зажигалку и посматривая на нож. Человечек смотрел на
меня.
— Вы готовы?-- спросил я юношу.
— Готов.
— А вы?-- этот вопрос был обращен к человечку.
— Вполне готов,-- сказал он и занес нож над пальцем юноши, готовый в
любую минуту опустить его.
Юноша следил за ним, но ни разу не вздрогнул, и пи один мускул не
шевельнулся на его лице. Он только поднял брови и нахмурился.
— Отлично,-- сказал я.-- Начинайте.
— Не могли бы вы считать, сколько раз я зажгу зажигалку?-- спросил
юноша.
— Хорошо,-- ответил я.-- Это я беру па себя. Большим пальцем он поднял
колпачок зажигалки и большим же пальцем резко повернул колесико. Кремень дал
искру, и фитилек загорелся маленьким желтым пламенем.
— Раз!-- громко произнес я.
Он не стал задувать пламя, а опустил колпачок ч выждал секунд, наверно,
пять, прежде чем поднять его снова.
Он очень сильно повернул колесико, и фитилек снова загорелся маленьким
пламенем.
— Два!
Все молча наблюдали за происходящим. Юноша не спускал глаз с зажигалки.
Человечек стоял с занесенным ножом и тоже смотрел на зажигалку.
— Три!.. Четыре!.. Пять!.. Шесть!.. Семь!.. Это наверняка была одна из
тех зажигалок, которые работают. Кремень давал большую искру, да и фитилек
был нужной длины.' Я следил за тем, как большой палец опускает колпачок.
Затем пауза. Потом большой палец снова поднимает колпачок. Всю работу делал
только большой палец. Я затаил дыхание, готовясь произнести цифру "восемь".
Большой палец повернул колесико. Кремень дал искру. Появилось маленькое
пламя.
— Восемь!-- воскликнул я, и, когда я произнес эти, раскрылась дверь.
Мы все обернулись и увидели в дверях женщину, маленькую черноволосую
женщину, довольно старую; постояв пару секунд, она бросилась вперед и
закричала:
— Карлос! Карлос!
Она схватила его за руку, вырвала у него нож, бросила на кровать,
схватила человечка за лацканы белого. пиджака и принялась изо всех сил
трясти, громко при этом выкрикивая какие-то слова на языке, похожем на
испанский. Она трясла его так сильно, что он почти исчез из виду и сделался
похожим на мелькающую спицу быстро вращающегося колеса.
Потом она немного угомонилась, и человечек опять стал видимым. Она
потащила его через всю комнату и швырнула на кровать. Он сел на край кровати
и принялся мигать и вертеть головой, точно проверяя, на месте ли она.
— Простите меня,-- сказала женщина.-- Мне так жаль, что это все-таки
случилось.-- По-английски она говорила почти безупречно.-- Это просто
ужасно,-- продолжала она.-- Но я и сама во всем виновата. Стоит мне
оставить его на десять минут, чтобы вымыть голову, как он опять за свое.--
Она, казалось, была очень огорчена и глубоко сожалела о том, что произошло.
Юноша тем временем отвязывал свою руку от стола. Мы с девушкой молчали.
— Он просто опасен,-- сказала женщина.-- Там, где мы живем, он уже
отнял сорок семь пальцев у разных людей и проиграл одиннадцать машин. Ему в
конце концов пригрозили, что уберут его куда-нибудь. Поэтому я и привезла
его сюда.

— Мы лишь немного поспорили,-- пробормотал человечек с кровати.
— Он, наверно, поставил машину? — сказала женщина.
— Да,-- ответил юноша.-- "Кадиллак".
— У него нет машины. Это мой автомобиль. А это совсем плохо,-- сказала
она.-- Он заключает пари и ничего не может поставить. Мне стыдно за него и
очень жаль, что это случилось.-- Она казалась ужасно доброй женщиной.
— Что ж,-- сказал я,-- тогда возьмите ключ от вашей машины.-- Я
положил его на стол.
— Мы лишь немного поспорили,-- бормотал человечек.
— У него ничего нет, на что бы он мог спорить,-- сказала женщина.-- У
него вообще ничего нет. Ничего. По правде, когда-то давно я сама у него все
выиграла. У меня это заняло какое-то время, много времени, и мне пришлось
изрядно потрудиться, но в конце концов я все выиграла.-- Она взглянула на
юношу и улыбнулась — горестно и печально. Потом подошла к столу и
протянула руку, чтобы взять ключи.
У меня до сих пор стоит перед глазами эта рука: на ней было всего
только два пальца, один из них большой.
Роальд Даль.
Звуковая машина
Сборник "Практичное изобретение" библиотеки Зарубежной фантастики, 1974
OCR: Благовест Иванов
Однажды жарким летним вечером Клаузнер прошел через ворота, обогнул дом
и очутился в саду. Добравшись до маленького деревянного сарайчика, он отпер
дверь и закрыл ее за собой.
Стены внутри были некрашеные. Слева стоял длинный деревянный верстак, а
на нем среди груды проводов и ба-тарей, среди острых инструментов чернел
ящик длиною фута в три, похожий на детский гробик.
Клаузнер подошел к ящику. Крышка у него была под-нята; Клаузнер
наклонился и начал копаться в бесконеч-ных цветных проводах и серебряных
трубках. Он схватил лежавший рядом листок бумаги, долго рассматривал,
поло-жил обратно, заглянул в ящик и снова стал перебирать провода, осторожно
подергивая их, чтобы проверить соеди-нения, переводя взгляд с листка на ящик
и обратно, прове-ряя каждый провод. За этим занятием он провел почти час.
Потом он взялся за переднюю стенку ящика, где было три шкалы, и начал
настройку. Следя за механизмом внутри, в то же время он тихонько говорил сам
с собой, кивал головой, иногда улыбаясь, между тем как его паль-цы
продолжали быстро и ловко двигаться.
- Да... да... Теперь вот это... - говорил он, скривив рот. - Так,
так... Но так ли? Да, а где моя схема?.. Ах, вот... Конечно... да, да... Все
правильно... А теперь... Хорошо... Да... Да, да, да...
Он весь ушел в работу, движения у него были быстры-ми, чувствовалось,
что он сознает важность своего дела и едва сдерживает возбуждение.
Вдруг он услышал, что по гравию кто-то идет, выпря-мился и быстро
повернулся. Дверь открылась, вошел чело-век. Это был Скотт. Всего лишь
доктор Скотт.
- Ну и ну, - произнес доктор. - Так вот куда вы прячетесь по вечерам!
- Привет, Скотт, - сказал Клаузнер.
- Я проходил мимо и решил - зайду-ка узнаю, как вы себя чувствуете. В
доме никого не было, и я прошел сюда. Как сегодня ваше горло?
-Все в порядке. Прекрасно.
- Ну, раз уж я здесь, я мог бы и сам взглянуть.
- Пожалуйста, не беспокойтесь. Я здоров. Совершен-но здоров.
Доктор ощутил некоторую напряженность. Он взгля-нул на черный ящик на
верстаке, потом на Клаузнера.
- Вы так и не сняли шляпу, - заметил он.
- Да неужели? - Клаузнер поднял руку, стянул шля-пу и положил ее на
верстак.
Доктор подошел поближе и наклонился, чтобы загля-нуть в ящик.
- Что это? - спросил он. - Вы монтируете приемник?
- Нет, так кое-что мастерю.
- Что-то довольно сложное.
- Да.
Клаузпер, казалось, был возбужден и озабочен.
- Но что же это такое? - снова спросил доктор.
- Да есть тут одна идея.
- Но все же?
- Кое-что, воспроизводящее звук, и только,
- Бог с вами, дружище! Да каких только звуков за целый день работы вы
не наслушаетесь?!
- Я люблю звуки.
- Похоже на то, - доктор направился было к двери, но обернулся и
произнес: - Ну, не буду больше вам ме-шать. Рад слышать, что у вас все в
порядке.

Но он продолжал стоять и глядеть на ящик, очень за интересованный тем,
что мог придумать его чудак-па-циент.
- А в самом деле, для чего эта машина? - спросил он. - Вы пробудили во
мне любопытство.
Клаузнер посмотрел на ящик, потом на доктора. Наступило недолгое
молчание. Доктор стоял у двери и, улыба-ясь, ждал.
- Хорошо, я скажу, если уж вам так интересно.
Снова наступило молчание, и доктор понял, что Клауз-нер не знает с чего
начать. Он переминался с ноги на ногу, трогал себя за ухо, смотрел вниз и
наконец медленно заговорил:
- Дело в том... принцип тут очень простой. Человече-ское ухо... Вы ведь
знаете, что оно не слышит всего; есть звуки, высокие или низкие, которые
наше ухо не в состоя-нии уловить.
- Да, - произнес доктор. - Это так.
- Ну, вот, короче говоря, мы не можем услышать вы-сокого звука с
частотой свыше 15 тысяч колебаний в се-кунду. У собак слух гораздо тоньше,
чем у нас. Вы знаете, наверно, что можно купить свисток, издающий такие
высо-кие звуки, какие вы сами не услышите. А собака тотчас же услышит.
- Да, я когда-то видел такой свисток, - подтвердил доктор.
- Конечно, есть звуки и еще более высокие, выше, чем у этого свистка!
На самом деле это вибрации, но я привык называть их звуками. Разумеется, вы
тоже не мо-жете их услышать. Есть и еще более высокие, еще и еще -
бесконечная последовательность звуков... Миллион колебаний в секунду... и
так далее, насколько хватит чи-сел. Это значит - бесконечность...
вечность... за пределы звезд...
С каждой минутой Клаузнер все больше оживлялся. Он был тщедушным,
нервным, его руки находились в не-престанном движении, большая голова
склонялась к лево му плечу, словно у него но хватало сил держать ее прямо.
Лицо его было безбородое, бледное, почти белое, он носил очки в железной
оправе. Выцветшие серые глаза смотре-ли озадачивающе, отрешенно. Это был
слабый, жалкий человечек, блеклая человеческая моль. И вдруг она забила
крылышками и ожила. Доктор, глядя в это странное блед-ное лицо, в выцветшие
серые глаза, почувствовал в этом чудаке что-то неизмеримо чуждое, словно дух
его витал где-то очень далеко от тела.
Доктор ждал. Клаузнер вздохнул и крепко стиснул руки.
- Мне кажется, - продолжал он теперь уже гораздо свободнее, - что
вокруг нас существует целый мир звуков, которые мы не можем слышать.
Возможно, там, в неуло-вимо высоких сферах, раздается музыка, полная
изыскан-ных гармонических созвучий и страшных, режущих ухо диссонансов.
Музыка столь могучая, что свела бы пас с ума, если бы мы только могли ее
услышать. А может быть, там нет ничего...
Доктор все еще стоял, держась за ручку двери.
- Вот как, - произнес он. - Так вы хотите это прове-рить?
- Не так давно, - продолжал Клаузнер, - я построил простой прибор,
доказывающий, что существует множест-во не слышимых нами звуков. Частенько я
наблюдал, как стрелка прибора отмечает в воздухе звуковые колебания, в то
время как я сам не слышал ничего. Это именно те звуки, которые я мечтаю
услышать. Хочу узнать, откуда они и кто или что их издает.
- Так эта машина па верстаке и позволит вам их ус-лышать? - спросил
доктор.
- Может быть. Кто знает? До сих пор мне это не уда-валось. Но я внес в
нее кое-какие изменения. Сейчас их нужно опробовать. Эта машина, - он
прикоснулся к ней, - способна улавливать звуки, слишком высокие для
челове-ческого уха, и преобразовывать их в слышимые нами.
Доктор взглянул на черный, продолговатый, гробообразный ящик.
- Значит, вы хотите перейти к эксперименту?
- Да.
- Ну, что ж, желаю удачи. - Он взглянул на часы. - Боже мой, я должен
спешить! До свидания.
Дверь за доктором закрылась.
Какое-то время Клаузнер возился с проводкой внутри черного ящика. Потом
он выпрямился и взволнованно про-шептал:
- Еще одна попытка... Вынесем наружу... тогда, может быть... может
быть... прием будет лучше.
Он открыл дверь, взял ящик, не без труда вынес его в сад и осторожно
опустил на деревянный столик на лужай-ке. Потом принес из мастерской пару
наушников, включил их и поднес к ушам. Движения его были быстрыми и
точ-ными. Он волновался, дышал шумно и торопливо, открыв рот. Порой он снова
начинал заговаривать сам с собой, уте-шая и подбодряя себя, словно боялся и
того, что машина не сработает, и того, что она будет работать.
Он стоял в саду возле деревянного столика, бледный, маленький, худой,
похожий на высохшего, старообразного ребенка в очках. Солнце село. Было
тепло, безветренно и ти-хо. С того места, где Клаузнер стоял, он видел через
низ-кую ограду соседний сад. Там ходила женщина, повесив через плечо
корзинку для цветов. Какое-то время он маши-нально наблюдал за ней. Потом
повернулся к ящику на столе и включил свой прибор. Левой рукой он взялся за
контрольный переключатель, а правой - за верньер, пере-двигавший стрелку на
полукруглой шкале, вроде тех, ка-кие бывают у радиоприемников. На шкале
виднелись циф-ры - от пятнадцати тысяч до миллиона.

Он снова нагнулся над машиной, склонивши голову на-бок и внимательно
прислушиваясь, а потом правой рукой начал поворачивать верньер. Стрелка
медленно двигалась по шкале В наушниках время от времени слышалось сла-бое
потрескивание - голос самой машины. И больше ни-чего.
Прислушавшись, он ощутил что-то странное. Будто его уши вытянулись,
поднялись вверх и будто каждое соеди-нено с головой тонким, жестким
проводом, который все удлиняется, а уши уплывают все выше и выше, к некоей
таинственной, запретной области ультразвуков, где они никогда еще не были и,
по мнению человека, не имеют
права быть.
Стрелка продолжала медленно ползти по шкале. Вдруг он услышал крик -
страшный, пронзительный крик. Вздрогнул, уронил руки, оперся о край стола.
Огляделся, словно ожидая увидеть существо, испустившее этот вопль. Но вокруг
не было никого, кроме женщины в соседнем са-ду. Кричала, конечно, не она.
Нагнувшись, она срезала чайные розы и клала их в корзинку.
Крик повторился снова - зловещий, нечеловеческий звук, резкий и
короткий. В этом звуке был какой-то минор-ный, металлический оттенок, какого
Клаузнер никогда не
слышал.
Клаузнер снова огляделся, пытаясь понять, кто же кри-чит. Женщина в
саду была единственным живым сущест-во в поле его зрения.
Он увидел, как она нагибается, берет в пальцы сте-бель розы и отрезает
его ножницами. И снова услышал
короткий вопль.
Крик раздался как раз в то мгновение, когда женщина
перерезала стебель.
Она выпрямилась, положила ножницы в корзинку и со-бралась уходить.
- Миссис Саундерс! - громко, в волнении закричал
Клаузнер. - Миссис Саундерс!
Обернувшись, женщина увидела своего соседа, стояв-шего на газоне, -
странную фигуру с наушниками на го лове, размахивающую руками; он окликнул
ее таким прон-зительным голосом, что она даже встревожилась.
- Срежьте еще одну! Срежьте еще одну, скорее, про-шу вас!
Она стояла, словно окаменев, и всматривалась в него. Миссис Саундерс
всегда считала, что ее сосед большой чу-дак. А сейчас ей казалось, что он и
вовсе сошел с ума. Она уже стала прикидывать, не побежать ли ей домой, чтобы
вызвать мужа. "Но нет, - подумала она, - уж до-ставлю ему такое
удовольствие".
- Конечно, мистер Клаузнер, если вам так хочется. Она взяла ножницы из
корзинки, наклонилась и среза-ла розу.
Клаузнер снова услышал в наушниках этот необычный вопль. Он сорвал
наушники и подбежал к ограде, разде-лявшей оба сада.
- Хорошо, - произнес он. - Достаточно. Но больше не нужно. Умоляю вас,
больше не нужно!
Женщина замерла, держа в руке срезанную розу, и смотрела на него.
- Послушайте, миссис Саундерс, - продолжал он. - Я сейчас скажу вам
такое, что вы и не поверите.
Он оперся на ограду и сквозь толстые стекла очков стал всматриваться в
лицо соседки.
- Сегодня вечером вы нарезали целую корзинку роз. Острыми ножницами вы
кромсали плоть живых существ, и каждая срезанная вами роза кричала самым
необычным голосом. Знали ли вы об этом, миссис Саундерс?
- Нет, - ответила она. - Конечно, я ничего не знала.
- Так вот, это правда. - Он старался совладать со своим волнением. - Я
слышал, как они кричали. Каждый раз, когда вы срезали розу, я слышал крик
боли. Очень высокий звук - примерно 132 тысячи колебаний в секунду. Вы,
конечно, не могли его услышать, но я - я слышал.
- Вы и вправду его слышали, мистер Клаузнер? - Она решила как можно
быстрее ретироваться.
- Вы скажете, - продолжал он, - что у розового кус-та нет нервной
системы, которая могла бы чувствовать, нет горла, которым можно было бы
кричать. И вы будете пра-вы. Их нет. Во всяком случае, таких, как у нас. Но
откуда вы знаете, миссис Саундерс... - Он перегнулся через огра-ду и шепотом
взволнованно заговорил: - Откуда вы знае-те, что розовый куст, у которого вы
срезаете веточку, не ощущает такой же боли, как вы, если бы вам отрезали
ру-ку садовыми ножницами? Откуда вы это знаете? Куст
живой, разве не так?
- Да, мистер Клаузнер. Конечно, так. Доброй ночи. Она быстро
повернулась и побежала к дому. Клаузнер вернулся к столу, надел наушники и
опять принялся слу-шать. Снова он слышал только неясное потрескивание и
жужжание самой машины. Наклонился, двумя пальцами взял за стебелек белую
маргаритку, росшую на газоне, и медленно тянул, пока стебелек не оторвался.
С того момента, как он начал тянуть, и пока стебелек не оторвался, он
слышал - явственно слышал в наушни-ках - странный, тонкий, высокий звук,
какой-то совсем неживой. Он взял еще одну маргаритку, и снова повтори-лось
то же. Он снова услышал крик, но на этот раз не был уверен, что в нем
выражается боль. Нет, это была не боль. Скорей удивление. Но так ли? Похоже,
что в этом крике не ощущалось никаких эмоций, знакомых человеку. Это был
попросту крик, бесстрастный и бездушный звук, не выражающий никаких чувств.

Так было и с розами. Он ошибся, назвав этот звук криком боли. Куст,
вероятно, не ощущал боли, а что-то другое, неизвестное нам, чему нет
даже названия.
Он выпрямился и снял наушники. Сгущались сумерки, и только полоски
света из окон прорезали темноту.
На следующий день Клаузнер вскочил с постели, чуть только рассвело. Он
быстро оделся и кинулся прямо в мас терскую. Взял машину и вынес, прижимая к
груди обеими руками. Идти с такой тяжестью было трудно. Он миновал дом,
открыл калитку и, перейдя улицу, направился к парку.
Там он остановился и огляделся, потом продолжил путь. Дойдя до
огромного бука, остановился и поставил ящик на землю, у самого ствола.
Быстро вернулся домой, взял в са-рае топор, принес в парк и тоже положил у
ствола дерева.
Потом он снова огляделся, явно нервничая. Вокруг ни-кого не было.
Стрелка часов приближалась к шести.
Он надел наушники и включил прибор. С минуту при-слушивался к уже
знакомому топкому жужжанию. Потом поднял топор, пошире расставил ноги и изо
всех сил уда-рил по стволу дерева. Лезвие глубоко ушло в кору и за-стряло. В
самый момент удара он услышал в наушниках необычайный звук. Этот звук был
совершенно новый, не похожий ни па что, до сих пор слышанное. Глухой,
гулкий, низкий звук. Не такой короткий и резкий, какой издавали розы, но
протяжный, как рыдание, и длившийся не менее минуты; наибольшей силы он
достиг в момент удара топо-ром и постепенно затихал, пока вовсе не исчез.
Клаузнер в ужасе вглядывался туда, где топор глубоко ушел в толщу
дерева. Потом осторожно взялся за топор, высвободил его и бросил наземь.
Прикоснулся пальцами к глубокой ране па стволе и, стараясь сжать ее, шептал:
- Дерево... ах, дерево... прости... мне так жаль... но это заживет,
обязательно заживет...
С минуту он стоял, опершись на ствол, потом повернул-ся, побежал через
парк и исчез в своем доме. Подбежал к телефону, набрал номер и стал ждать.
Он услышал гу-док, потом щелчок - взяли трубку - и заспанный муж-ской голос;
- Алло, слушаю!
- Доктор Скотт?
- Да, это я.
- Доктор Скотт, вы должны сейчас же прийти ко мне.
- Кто это?
- Клаузнер. Помните, я вам вчера рассказывал о сво-их опытах и о том,
что надеюсь...
- Да, да, конечно, но в чем дело? Вы заболели?
- Нет, я здоров, но...
- Полседьмого утра, - сказал доктор, - а вы мне зво-ните, хотя здоровы.
- Приходите, сэр. Приходите поскорее. Я хочу, чтобы кто-нибудь это
услышал. Иначе я с ума сойду! Я просто не
могу поверить, что...
Доктор уловил в его голосе почти истерическую нотку, совсем такую же,
как в голосах тех, кто будил его крика-ми: "Несчастный случаи! Приходите
немедленно!"
Он спросил:
- Так вам действительно нужно, чтобы я пришел?
- Да - и немедленно!
- Ну, хорошо, я приду.
Клаузнер стоял у телефона и ждал. Он старался вспом-нить, как звучал
крик дерева, но не мог. Вспомнил только, что звук наполнил его ужасом. Он
пытался представить себе, как кричал бы человек, если бы он стоял вот так,
не-подвижно, а кто-нибудь намеренно вонзил бы ему в ногу острое лезвие, и
оно заклинилось бы в ране. Это был бы такой же крик? Нет. Совсем иной. Вопль
дерева был страшнее всех слышанных им когда-либо людских воп-лей - именно
потому, что он был такой сильный и без-звучный.
Он начал размышлять о других живых созданиях. Тот-час же ему
представилось поле спелой пшеницы, по кото-рому идет косилка и режет стебли,
по пятисот стеблей в секунду. Боже мой, какой это вопль! Пятьсот растений
вскрикивают одновременно, а потом еще пятьсот, и так каждую секунду. Нет,
подумал он, я ни за что не выйду со своей машиной в поле во время жатвы. Мне
бы потом ку-сок хлеба не пошел в рот. А что с картофелем, с капустой, с
морковью и луком? А яблоки? С яблоками другое дело, когда они опадают, а не
сорваны с веток. А с овощами - нет. Картофель, например. Он-то уж наверняка
будет кри-чать...
Послышался скрип старой калитки. Клаузнер увидел на дорожке высокую
фигуру доктора с черным саквояжем в руке.
- Ну? - спросил доктор. - В чем дело?
- Пойдемте со мной, сэр. Я хочу, чтобы вы услышали. Я вызвал вас
потому, что вы - единственный, с кем я го-ворил об этом. Через улицу, в
парк. Идемте.
Доктор взглянул на него. Теперь Клаузнер казался спо-койнее. Никаких
признаков безумия или истерии. Он был только взволнован и чем-то поглощен.

Они вошли в парк. Клаузнер подвел доктора к огромно-му буку, у подножия
которого стоял черный продолгова-тый ящик, похожий на маленький гроб. Рядом
лежал топор.
- Зачем вам все это?
- Сейчас увидите. Пожалуйста, наденьте наушники и слушайте. Слушайте
внимательно, а потом расскажите мне подробно, что вы слышали. Я хочу
удостовериться...
Доктор усмехнулся и надел наушники.
Клаузнер наклонился и включил прибор. Потом взмах-нул топором, широко
расставив ноги. Он приготовился к удару, но на мгновение замер: его
остановила мысль о кри-ке, который должно издать дерево.
- Чего вы ждете? - спросил доктор.
- Ничего, - ответил Клаузнер.
Он замахнулся и ударил по дереву. Ему почудилось, будто земля
вздрогнула у него под ногами, - он мог бы по-клясться в этом. Словно корни
дерева шевельнулись под землей, но было уже слишком поздно.
Лезвие топора глубоко вонзилось в дерево и засело в нем. И в тот же миг
высоко над их головами раздался треск, зашелестели листья. Оба взглянули
вверх, и доктор крикнул:
- Эй! Бегите скорее!
Сам он сорвал с головы наушники и кинулся прочь, но Клаузнер стоял как
зачарованный, глядя на огромную ветвь, длиною не меньше шестидесяти футов,
медленно клонящуюся все ниже и ниже; она с треском отщеплялась в самом
толстом месте, там, где соединялась со стволом. Б последний момент Клаузнеру
удалось отскочить. Ветвь рухнула прямо на машину и смяла ее.
- Боже мои! - вскричал доктор, подбежав. - Как близко! Я думал, вас
раздавит!
Клаузнер смотрел на дерево. Его большая голова скло-нилась набок, а на
бледном лице запечатлелись напряже-ние ц страх. Он медленно подошел к дереву
и осторожно вытащил топор из ствола.
- Вы слышали? - едва внятно спросил он, оборачива-ясь к доктору.
Доктор все еще не мог успокоиться.
- Что именно?
- Я про наушники. Вы слышали что-нибудь, когда я
ударил топором?
Доктор почесал за ухом.
- Ну, - сказал он, - по правде говоря... - Он умолк, нахмурился,
закусил губу. - Нет, я не уверен. Наушники держались на моей голове не
больше секунды после удара.
- Да, да, но что вы слышали?
- Не знаю, - ответил доктор. - Я не знаю, что я слы-шал. Вероятно, звук
ломающейся ветви.
Он говорил быстрым, раздраженным тоном.
- Какой это был звук? - Клаузнер подался вперед, впиваясь в него
взглядом. - Скажите в точности, какой это
был звук?
- Черт побери! - рассердился доктор. - Я и в самом деле не знаю. Я
больше думал о том, чтобы убежать отту-да. И довольно об этом!
- Доктор Скотт, что именно вы слышали?
- Ну подумайте сами, откуда я могу это знать, когда на меня падало
полдерева и мне нужно было спасаться? Клаузнер стоял, не двигаясь, глядя на
доктора, и доб-рых полминуты не произносил ни слова. Доктор шевель-нулся,
пожал плечами и собрался уходить.
- Знаете что, давайте лучше вернемся, - сказал он.
- Взгляните, - заговорил вдруг Клаузнер, и его блед-ное лицо внезапно
залил румянец. - Взгляните, доктор. Зашейте это, пожалуйста. - Он указал на
след топора. - Зашейте поскорее.
- Не говорите глупостей, - отрезал доктор.
- Сделайте то, что я говорю. Зашейте.
- Не говорите глупостей, - повторил доктор. - Я не могу зашить дерево.
Ну, пошли.
- Так вы не можете зашить?
- Конечно. - А у вас в чемодане есть йод?
- Да.
- Так смажьте рану йодом. Все-таки поможет.
- Послушайте, - сказал доктор, снова порываясь уй-ти, - не будьте
смешным. Вернемся домой и...
- Смажьте рану йодом!
Доктор заколебался. Он увидел, что рука у Клаузнера сжалась на рукояти
топора.
- Хорошо, - сказал он. - Я смажу рану йодом.
Он достал склянку с йодом и немного ваты. Подошел к дереву, откупорил
склянку, налил на вату йод и тщатель-но смазал разрез. Краем глаза он следил
за Клаузнером, который стоял с топором в руке, не шевелясь, и наблюдал за
его действиями.

- А теперь другую рану, вот здесь, повыше. Доктор повиновался.
- Ну, готово. Этого вполне достаточно.
Клаузнер подошел и внимательно осмотрел обе раны.
- Да, - произнес он. - Да, этого вполне достаточно. - Он отступил на
шаг. - Завтра вы придете снова осмот-реть их.
- Да, - сказал доктор. - Разумеется.
- И опять смажете йодом?
- Если будет необходимо, смажу.
- Благодарю вас. сэр
Клаузнер снова кивнул, выпустил из рук топор и вдруг улыбнулся.
Доктор подошел к нему, осторожно взял под руку а сказал:
- Идемте, нам пора.
И оба молча зашагали по парку, торопясь домой.
Роалд Дал.
Рамминз
Перевод Натальи Мрост
Из кн. Роалд Дал. Крысолов. Альманах "Бобок", Москва, 1991
OCR, spellcheck: Alexandr V. Rudenko (четвер, 5 липня 2001), avrud@mail.ru
Солнце стояло уже над холмами, туман рассеялся, и было славно шагать с
собакою вдоль дороги ранним утром, особенно осенней порой, когда листья
становятся желтыми и золотыми, и иногда один из них отрывается, и медленно
падает, сонно кружась в воздухе, и бесшумно ложится на траву у дороги прямо
перед мордою пса. Задувал легкий ветерок, и идущий мог слышать, как шумят
буки, напоминая бормотанье толпы.
Это всегда было лучшим временем дня для Клода Каббеджа. Он с одобрением
поглядел на рябчатые бархатистые ляжки трусящей перед ним борзой.
— Джекии, — позвал он мягко. — Эй, Джексон. Как ты себя чувствуешь,
парень?
Пес полуобернулся на звук собственного имени и признательно вильнул
хвостом.
Нет другой такой собаки, как Джекии, сказал себе Клод. Как он хорош
своей изящной поджаростью, своей маленькой точеной головой, желтыми глазами,
черным подвижным носом. Великолепная длинная шея, глубокий изгиб брюха, так
что живота вообще нет. Гляди, как он бежит на кончиках лап, бесшумно, едва
касаясь поверхности дороги.
— Джексон, — сказал он. — Старый добрый Джексон.
В отдалении, по правую руку, Клод мог видеть ферму Рамминза, маленькую,
узкую и старую, стоящую за изгородью.
Я заверну туда, решил он. На сегодня хватит.
Рамминз, несущий ведро молока через двор, увидел его, спускающегося с
дороги. Он осторожно поставил ведро и, подойдя к калитке, положил руки на
верхний брус, ожидая.
— Доброе утро, мистер Рамминз, — сказал Клод. С Рамминзом надо было
быть вежливым из-за яиц.
Рамминз кивнул и, перегнувшись через калитку, критически оглядел
собаку.
— Выглядит хорошо, — сказал он.
— Он хороший.
— Как он бегает?
— Ему только месяцев десять, мистер Рамминз. По чести говоря, он
практически не обучен.
Маленькие, бусинками, глаза Рамминза надменно смотрели через калитку.
— Я не пожалел бы и пары фунтов, поспорив, что скоро вы начнете
где-нибудь тайно натаскивать его.
Клод неудобно переступил с ноги на ногу. Ему очень не нравился этот
человек с широким лягушачьим ртом, редкими зубами и с быстрыми глазками; но
больше всего не нравилось, что надо было быть вежливым из-за яиц.
— Этот ваш стог напротив, — сказал он, пытаясь сменить тему
разговора, — полон крыс.
— В каждом стогу полно крыс.
— Но не так, как в этом. По правде сказать, из-за этого власти
несколько допекают нас.
Рамминз глянул с подозрением. Он не любил хлопот с властями. Любой
человек, продающий яйца на черном рынке и забивающий свиней без разрешения,
разумеется, стремится уклониться от контактов с чиновниками.
— Какие еще хлопоты?
— Они уже присылали крысолова.
— Это из-за нескольких крыс?
— Нескольких?! Иди ты! Да они там кишат!
— Слово, мистер Рамминз. Их там сотни.
— Неужели крысолов не переловил их?
— Нет.

— Почему?
— Я полагаю, они очень хитры.
Рамминз начал задумчиво исследовать один из входов в свой нос концом
большого пальца, при этом придерживая ноздрю указательным.
— Да, не скажешь вам спасибо за этих неумех крысоловов, — сказал он.
— Крысоловы — люди правительства и работают на правительство. Так что мне
не за что благодарить вас.
— Не меня, мистер Рамминз. Все крысоловы просто скользкие проныры.
— Хорошо, — сказал Рамминз, запуская пальцы под шляпу и почесывая
голову. — Я как раз собирался кое-что предпринять с этим стогом. Думаю,
лучше это сделать сегодня, чем когда-либо. Благодарю покорно, я не хочу,
чтобы люди из правительства совали нос в мои дела.
— Еще бы, мистер Рамминз.
— Мы займемся с ним попозже-- Берт и я.-- С этим он повернулся и
потрусил через двор.
Около трех часов дня Рамминз и Берт были видны на дороге в медленно
ползущей телеге, влекомой тяжеловесной и величественной лошадью. Напротив
заправочной станции повозка свернула в поле и остановилась рядом со
стогом.
— На это стоит посмотреть, — сказал я. — Возьми ружье.
Клод принес ружье и сунул патроны в бриджи.
Я пересек дорогу и встал, опершись на открытую калитку. Рамминз
находился уже на верху стога и перерезал веревку, скреплявшую вязку. Берт
оставался в телеге, держа четырехфутовый нож.
У Берта было что-то не в порядке с одним глазом, сплошь бледно-серым на
вид, как сваренный рыбий глаз, и хотя он оставался неподвижен в глазной
впадине, всегда казалось, что он смотрит на вас и следит за вами, как глаза
людей с некоторых музейных портретов. Где бы вы ни стояли и откуда бы Берт
ни смотрел, этот ложный глаз фиксировал вас сбоку с холодным вниманием,
сваренный и мутно-бледный, с маленькой черной точкой в центре, как рыбий
глаз на тарелке.
По своему телосложению он был противоположностью своему отцу,
короткому и коренастому, как лягушка. Берт был высок, тонок, словно бы без
костей, расслабленный в суставах, и даже голова, возможно, слишком тяжелая
для шеи, клонилась к плечам.
— Вы же соорудили стог в июне, — сказал я ему. — Чего ж так скоро
принялись за него?
— Отец так захотел.
— Хорошенькое время собирать новый стог. Ноябрь.
— Отец так захотел, — повторил Берт, и оба его глаза, живой и
мертвый, остановились на мне абсолютно пустым взглядом.
— Устраивать себе такие хлопоты: разваливать, скирдовать, укреплять
спустя всего пять месяцев.
— Отец так захотел!-- Из носу Берта потекло, и он вытер нос тыльной
стороной ладони, а ладонь вытер о штанину.
— Иди сюда, Берт, — позвал Рамминз, и парень полез на стог и встал
на том месте, где солома задвигалась. Он взял нож и начал разрезать плотно
упакованные кипы легкими пилящими движениями, держа за рукоять обеими
руками и раскачиваясь всем телом. Я слышал хруст, с каким лезвие перерезало
сухую солому, звук становился мягче, когда нож уходил глубоко в стог.
— Клод собирается получить приз за стрельбу по крысам.
Мужчина и парень неожиданно прервали работу и обернулись к Клоду,
который стоял через дорогу, опершись на красный насос и держа винтовку в
руке.
— Скажи ему, чтоб он убрал это проклятое ружье, — сказал Рамминз.
— Он хороший стрелок. Он не попадет в вас.
— Никто не будет стрелять в крыс рядом со мной, кто бы он ни был.
— Вы обидите его.
— Скажи ему, чтоб унес ружье, — сказал Рамминз медленно и
враждебно.-- Мне наплевать на собаку и прочее, но пусть меня поимеют, если я
допущу здесь пальбу.
Двое со стога наблюдали, как Клод относил ружье, затем в молчанье
возобновили работу. Скоро Берт спустился в телегу и, дотягиваясь обеими
руками до нарезанной соломы, стал ловко сваливать ее возле себя.
Крыса, серо-черная, с длинным хвостом, выскочила из-под стога и
побежала к изгороди.
— Крыса, — сказал я.
— Убей ее,-- сказал Рамминз.-- Почему ты не возьмешь палку и не убьешь
ее?
Начался переполох, и крысы выскакивали все быстрее, одна или две
каждую минуту, откормленные, длиннотелые, припадая к земле на своем пути
сквозь траву к изгороди. Когда лошадь замечала какую-нибудь из них, она
шевелила ушами.
Берт снова вскарабкался на верх стога и разрезал другую кипу. Наблюдая
за ним, я вдруг увидел, как он остановился в секундном замешательстве, затем
опять начал резать, но на этот раз очень осторожно; и теперь я мог слышать
иной звук, приглушенный скрежет, словно лезвие задевало за что-то твердое.

Берт поднял нож и исследовал лезвие, пробуя его большим пальцем. Затем
опустил, осторожно вставил в надрез-- лезвие входило все ниже, пока снова не
уперлось в твердый предмет; и когда он сделал короткое пилящее движение,
опять раздался скрежет.
Рамминз повернул голову и через плечо посмотрел на парня. Он как раз
поднимал охапку соломы, держа ее обеими руками, но так и застыл, как
вкопанный, на середине усилия, глядя на Берта. Берт оставался неподвижным,
держа рукоять ножа обеими руками, с замешательством на лице. На фоне
бледно-голубого ясного неба две застывшие фигуры на вершине стога выглядели
резко и темно, как на гравюре.
Затем голос Рамминза, более громкий, чем обычно, прорезал покрывающую
все тишину: "Кто-то из этих чертовых скирдователей что-то там забыл в
стогу".
Он замолчал. И опять тишина, неподвижные люди. И неподвижный Клод,
через дорогу у красного насоса. Стало вдруг так тихо, что мы могли слышать,
как женский голос с соседней фермы в долине звал мужчин к столу.
Затем Рамминз снова крикнул, хотя и не было необходимости кричать:
"Валяй дальше! Валяй, режь, Берт! Хворостина не испортит твоего ножа!"
По какой-то причине, а может, просто почуяв опасность, Клод
неторопливо пересек дорогу и встал рядом со мной, облокотись на калитку. Он
ничего не сказал, но нам обоим показалось, что мы знаем, что сейчас что-то
случится с этими двумя, с этой окружающей их неподвижностью, и особенно с
самим Рамминзом. Рамминз был напуган. Берт также. И сейчас, когда я
наблюдал за ними, я начал сознавать, что какой-то смутный образ шевельнулся
в глубине моей памяти. Я сделал отчаянную попытку увидеть и схватить его,
Мне даже показалось, что почти удалось это, но образ выскользнул, и когда я
погнался за ним, то обнаружил, что углубляюсь в прошлое неделя за неделей,
возвращаясь в желтые дни лета — теплый ветерок тянет по долине с юга;
большие буковые деревья, обремененные листвой; поля, наливающиеся золотом;
пора сенокоса и стогованья; и этот стог...
Внезапно я почувствовал спазм страха, — этакий приличный разряд
электричества в области желудка. — Точно-- этот стог! Когда же мы
занимались им? В июне? Ну да, конечно-- .жаркий душный июньский день,
тяжелые низкие облака над головой, и воздух напоен электричеством.
Рамминз сказал тогда: "Ради Бога, пошевеливайся, пока дождь не пошел".
А Оле Джимми ответил: "Да дождь и не собирается. И нечего
беспокоиться. Ты же отлично знаешь, что если гроза на юге, дождя в долине не
будет".
Рамминз, стоящий в повозке с вилами в руках, ничего не сказал в ответ.
Он был в бешенстве, боясь, что до дождя не управится со стогом.
— Дождя раньше вечера не будет, — повторил Оле Джимми, глядя на
Рамминза; а Рамминз ответил ему взглядом, в котором горела тихая злоба.
Все утро мы вкалывали без отдыха, загружая солому в телегу, перевозя
ее через поле и сооружая медленно растущий стог невдалеке от ворот,
напротив автозаправочной станции. Мы слышали раскаты грома, они то
приближались с юга, то отдалялись опять. Затем показалось, что гроза
вернулась и зависла где-то за холмами, разряжаясь время от времени. Когда мы
глянули вверх, то увидели тучи, меняющие очертания в неистовых высотных
потоках; но на земле было жарко и душно, и ни малейшего дуновения ветерка.
Мы работали без интереса и вяло в той духоте, рубахи были сырые от пота,
лица горели.
Мы с Клодом работали рядом с Рамминзом на самом стогу, помогая его
формовать, и я вспоминаю, как было жарко и невыносимо от мух и оттого, что
пот ручьем; особенно же запомнилось мрачное подавляющее присутствие
Рамминза рядом со мной; он работал с отчаянным усердием, поглядывая на небо
и торопя окриком людей.
В полдень, вопреки Рамминзу, мы прервались на обед.
Клод и я сидели под изгородью с Оле Джимми и другим парнем по имени
Вильсон, солдатом-отпускником, и было слишком жарко, чтобы много болтать. У
Вильсона было немного хлеба и сыра и фляга холодного чая. У Оле Джимми была
сумка, — из тех, что служили для противогазов старого образца, а в ней
плотно друг к другу стояли шесть пинтовых бутылок пива.
— Давайте,-- сказал он, предлагая по бутылке каждому из нас.
— Я бы купил у тебя одну, — сказал Клод, зная, что у старика денег не
много.
— Возьми так.
— Я должен заплатить тебе.
— Не будь идиотом. Пей так.
Он был очень добрый старик, добрый и чистый, с чистым розовым лицом,
которое он брил каждый день. Он раньше работал плотником, но в возрасте
семидесяти его попросили, а было это уже несколько лет назад. Затем совет
деревни, видя его активность, нанял его присматривать за только что
выстроенной детской площадкой, содержать в порядке всякие там качели, в
общем, быть чем-то вроде доброй собаки, следящей, чтоб никто из ребятишек не
покалечился или не наделал других глупостей.

Это была хорошая работа для любого старика, и все, казалось, были
довольны таким раскладом, но только до той субботней ночи. В эту ночь Оле
Джимми здорово выпил и пошел вразнос, начав орать песни посредине
Хай-стрит, с такими завываниями, что люди повылезали из коек, чтобы
посмотреть, что случилось. На следующее утро ему и высказали, что пьяница и
дебошир как-то не сочетается с детками на игровой площадке.
А потом произошла удивительная вещь. В первый же безработный день — а
был понедельник — ни одного детского возгласа не донеслось с игровой
площадки.
И на следующий день, и на третий...
Всю неделю качели и горки стояли пустыми. Ни один малыш не приблизился
к ним. Зато они были с Оле Джимми в поле за домом священника и играли в свои
игры, а он за ними присматривал; и в результате этого совет в конце концов
не придумал ничего лучшего, как вернуть старику его рабочее место.
Он и теперь работал там, и также прикладывался к бутылочке, но никто
ему больше и слова не говорил. Он оставлял свою работу только на несколько
дней в году, на время стогования. Всю свою жизнь Оле Джимми любил это дело,
не собираясь отказываться от него и теперь.
— Еще одну? — спросил он теперь, забирая бутылку у Вильсона,
солдата.
— Не, спасибо. Я чайку.
— Говорят, чай хорош в жаркий день.
— Точно. Я от пива засыпаю.
— Если хотите, — сказал я Оле Джимми, — мы сходим на заправочную
станцию и я возьму вам пару сандвичей, Хотите?
— С меня хватит пива. В одной бутылке пива, мой мальчик, пищи больше,
чем в двадцати сандвичах.
Он улыбнулся мне, показав бледно-розовые беззубые десны, но это была
приятная улыбка и не было ничего отталкивающего в его деснах.
Какое-то время мы сидели молча. Солдат прикончил свой хлеб с сыром и
растянулся на земле, сдвинув шляпу на лицо. Оле Джимми выпил три бутылки
пива, предлагая последнюю Клоду и мне.
— Нет, спасибо.
Старик пожал плечами, отвинтил крышку и, запрокинув голову, стал
вливать пиво в приоткрытый рот, так что оно плавно, без бульканья, лилось
прямо в глотку.
— Кажется, Рамминз не собирается напоить эту старую лошадь? —
спросил он, опуская бутылку, вглядываясь через поле в большую тягловую
лошадь, стоящую между оглобель. — Лошади испытывают жажду так же, как и
мы.-- Оле Джимми помолчал.-- У вас тут, кажется, где-то было ведро воды?
— Ну да.
— Почему бы нам не напоить старую лошадь?
— Отличная идея.
Мы с Клодом встали и направились к воротам, а я, помнится, обернулся и
окликнул старика: "Вы точно не хотите, чтобы я принес вам отличный сандвич?
Это займет несколько секунд".
Он покачал головой, махнул нам бутылкой и сказал что-то насчет того,
что малость вздремнет. Мы миновали ворота и пошли через дорогу к
бензозаправке.
Полагаю, мы отсутствовали около часа, обслуживая клиентов и готовя себе
что-нибудь перекусить, и когда мы наконец вернулись и Клод принес ведро
воды, стог был уже по крайней мере футов шесть в высоту.
— Немного воды для старой клячи, — сказал Клод, тяжело глядя на
Рамминза, который, стоя в телеге, подавал солому наверх.
Лошадь опустила голову в ведро, всасывая воду и благодарно пофыркивая.
— Где Оле Джимми?-- спросил я.-- Мы хотели, чтобы старик увидел, как
пьет лошадь, ведь это была его идея.
Когда спрашивал, был краткий миг, когда Рамминз, держа вилы на весу, в
замешательстве оглянулся.
— Я принес ему сандвич, — добавил я.
— Чертов старый придурок выпил слишком много пива и отправился домой
спать,-- сказал Рамминз.
Я поплелся вдоль изгороди к тому месту, где мы сидели с Оле Джимми.
Пять пустых бутылок лежали в траве. Здесь же валялась сумка. Я поднял ее и
отнес Рамминзу.
— Я не думаю, чтобы Оле Джимми пошел домой, мистер Рамминз, — сказал
я, держа сумку за длинный плечевой ремень. Рамминз глянул на него, но не
ответил. Он был в припадке спешки оттого, что гроза приближалась, тучи
темнели, а духота становилась все плотнее.
Неся сумку, я направился обратно к бензоколонке, где оставался до конца
дня, обслуживая клиентов. Ближе к вечеру, когда пошел дождь, я глянул через
дорогу и заметил, что они закончили стог и накрыли его брезентом.
Через несколько дней приехал кровельщик, снял брезент и соорудил над
стогом скирдовую крышу. Он был хороший мастер и сделал прекрасную крышу из
длинностебельной соломы, толстую и плотную. Угол скатов был точен, края
ровно скреплены, и доставляло удовольствие смотреть на нее с дороги или с
порога автозаправочной станции.

Все это теперь вспомнилось мне так ясно, как будто это было вчера--
укладка стога в тот жаркий грозовой июньский день, желтое поле, сладкий
древесный запах соломы, солдат по имени Вильсон в теннисных туфлях, Берт со
сваренным глазом, Оле Джимми с чистым старым лицом, с розовыми
обнажившимися деснами, и Рамминз, приземистый карлик, стоящий в телеге и
угрюмо взирающий на небо, опасаясь дождя.
В этот самый момент он был снова там, этот Рамминз, на вершине стога,
согнувшийся, с охапкою соломы в руке и оглядывающий сына, длинного Берта,
также неподвижного, оба как черные силуэты на фоне неба, и я снова ощутил
разряд страха в области желудка.
— Продолжай резать Берт, — сказал Рамминз уже громче.
Берт налег на нож, край лезвия тут же высоко взвизгнул, наткнувшись на
что-то твердое. По лицу Берта было видно, что ему не нравится его занятие.
Через несколько минут нож прошел насквозь — и наконец снова появился
мягкий скользящий звук, с каким лезвие пронизывает плотную солому, и Берт
повернул лицо к отцу, осклабясь облегченно и без толку кивая.
— Продолжай резать, Берт, — сказал Рамминз, все еще оставаясь
неподвижным.
Берт сделал второй вертикальный разрез — той же глубины, что и первый,
затем он наклонился и вытянул брикет соломы, отделившийся от массы стога так
же чисто, как кусок пирога, и опустил его в телегу.
Вдруг... парень, казалось, застыл, тупо реагируя на появление нового
лица среди них, неспособный поверить или, возможно, отказываясь поверить в
то, что это была за штука, которую от перерезал пополам.
Рамминз, который прекрасно знал, что это было, повернулся и стал
быстро спускаться с другой стороны стога. Он так быстро двигался, что уже
проскочил ворота и был уже на полпути через дорогу, когда Берт завизжал.

Закладка в соц.сетях