Жанр: Драма
Совесть против насилия: кастеллио против кальвина
...своем милосердном манифесте веротерпимости
Себастьян Кастеллио не смог в конце концов остаться безучастным, видя страдания
затравленных, гонимых людей, и обратил свой голос к богу, моля в отчаянии о
большей человечности на земле, так и в этом памфлете его слово возвышается до
всепотрясающего проклятия тем, кто своей неукротимой ненавистью разрушает мир на
земле; направляя гром и молнии благородного гнева против всякого фанатизма,
заканчивает он свою книгу возвышенной тирадой: "Подобная гнусность религиозных
преследований свирепствовала еще во времена Даниила: когда в его образе жизни не
было обнаружено ничего предосудительного, враги заявили: мы должны схватить его
за убеждения. Точно так же поступают и сегодня. Если противника не удается
схватить за нарушение законов морали, то тогда обращаются к "учению", и это
очень удобно, поскольку власти, не имеющие в этом случае своего мнения, гораздо
легче поддаются переубеждению. Вот так и подавляют слабых, стоит только
прозвучать магическим словам "святое учение". Ах, уж это "святое учение"! Сколь
отвратительно оно будет для Христа в день страшного суда! Он потребует отчета об
образе жизни, а не об учении; и когда ему скажут: "Господи, мы были с тобой, мы
наставляли подобно тебе", он ответит: "Прочь от меня, преступники! "
О слепые, о ослепленные, о кровожадные, неисправимые лицемеры! Когда же
постигнете вы, наконец, истину и когда же земной суд прекратит, наконец, по
вашему произволу слепо проливать кровь людей! "
СИЛА ПОБЕЖДАЕТ СОВЕСТЬ
Вряд ли когда-нибудь еще появлялся столь решительный памфлет против
духовной деспотии, и, вероятно, никогда не существовало такого страстного
произведения, как "Contra libellum Calvini" Себастьяна Кастеллио; своей
правдивостью и ясностью он должен был показать даже самым равнодушным
современникам, что свобода мысли протестантизма, более того, европейского духа,
может быть утрачена, если она вовремя не защитит себя от женевской инквизиция
мысли. Поэтому, вероятнее всего, можно было ожидать, что после неопровержимой
аргументации Кастеллио по поводу истории с Серветом все мыслящее человечество
единодушно поставит свои подписи под приговором проклятия. Манифест Кастеллио
должен был стать смертельным ударом по не признающей компромиссов ортодоксии
Кальвина.
Но в действительности ничего не происходит. Блестящий памфлет Кастеллио и
его замечательный призыв к веротерпимости не оказали даже малейшего воздействия
на мир, и только по одной простой, грубой причине: "Contra libellum Calvini"
вообще не удалось опубликовать. Ибо, по приказу Кальвина, на книгу Кастеллио,
прежде чем она смогла пробудить совесть Европы, уже заранее набросили петлю
цензуры.
В последний момент, когда в самых надежных кругах Базеля уже
распространяются копии рукописи и все готово к печатанию, женевским властителям
усердными стараниями доносчиков удалось пронюхать, какой опасный удар по их
авторитету готовит Кастеллио. И они тут же начинают действовать. В подобных
ситуациях с особой силой проявляется превосходство государственной организации
над индивидуумом; Кальвину, который поступил по-варварски, отправив на костер
инакомыслящего, подвергнув его самым страшным мукам, позволено, в силу
пристрастности цензуры, беспрепятственно защищать свое злодеяние; Кастеллио же,
который во имя человечности хочет поднять голос протеста, зажимают рот. Правда,
у властей города Базеля не было основания запретить свободному гражданину,
преподавателю университета литературную полемику, но Кальвин, всегда искусный
тактик и практик, ловко приводит в действие политические рычаги. Дипломатическая
афера сработала; не Кальвин как частное лицо, а город Женева подает ex officio 1
жалобу в связи с нападками на "учение". Совет города Базеля и университет
поставлены тем самым перед неприятным выбором: либо отменить права свободного
писателя, либо вступить в дипломатический конфликт с могущественным федеральным
городом, и, как всегда, насилие побеждает мораль. Господа из совета лучше
пожертвуют одним человеком и наложат запрет на публикацию каких-либо сочинений,
которые не являются строго ортодоксальными. Тем самым издание книги Кастеллио
"Contra libellum Calvini" становится невозможным, и Кальвин может торжествовать:
"Какое счастье, что собаки, лающие за нашими спинами, теперь не смогут нас
укусить" ("Il va bien que les chiens qui aboient derriere nous ne nous peuvent
mordre").
1 официально (лат.).
Подобно тому, как костер заставил замолчать Сервета, цензура заставила
замолчать Кастеллио, и вновь "авторитет" на земле был спасен террором. Кастеллио
связан теперь по рукам и ногам, писатель не может больше писать, и, что самое
несправедливое и ужасное - он не сможет больше защитить себя, если торжествующий
противник станет нападать на него с удвоенной яростью. Так будет продолжаться
почти сотню лет, прежде чем "Contra libellum Calvini" вообще появится в печати:
предчувствие, высказанное Кастеллио в его трактате, стало страшной правдой:
"Зачем ты делаешь другим то, что сам не стал бы терпеть? Мы говорим здесь о
вещах религиозных, зачем же ты затыкаешь нам рот? " Однако против террора нет ни
закона, ни судей. Там, где однажды воцарит насилие, побежденные лишены права
протеста, террор всегда остается там и первой и последней инстанцией. В
трагическом смирении суждено Кастеллио переносить несправедливость, но во все
времена, когда сила возносится над духом, утешением побежденному служит чувство
великого презрения к силе, одолевшей его: "Вы обладаете лишь такими доводами и
таким оружием, которые присущи тому виду деспотии, о которой вы грезите, - это
скорее бренное, нежели духовное господство, основанное не на любви божьей, а на
насилии. Но я не завидую вашей власти и вашему оружию. У меня есть другое -
истина, сознание невиновности и имя того, кто мне поможет и помилует меня. И
даже если на некоторое время истина подавлена слепым правосудием Фемиды, которая
и есть все человечество, все же никто не властен над правдой. Оставим же
суждение о человечестве, убившем Христа, не будем печалиться о мирском суде, где
всегда торжествует только насилие. Истинное царство господнее - не от мира
сего".
Вновь победа осталась за террором, и что самое страшное: ужасное деяние
Кальвина не только не поколебало его влияния в окружающем мире, но удивительным
образом еще больше укрепило его. Да и напрасное это дело - искать на протяжении
всей истории человечества святую мораль и трогательную справедливость
хрестоматий! Приходится довольствоваться тем, что есть: история, эта земная тень
духа вселенной, ни нравственна, ни безнравственна. Она не наказывает злодеяние,
не восхваляет добро. И поскольку в конечном счете она основывается на насилии, а
не на законе, все внешние преимущества предоставляются чаще всего власть имущим,
а безграничная удаль, жестокие по своей сущности устремления приносят
преступнику или злодею в результате борьбы скорее пользу, нежели вред.
Даже измученный своей жестокостью Кальвин понимал, что спасти его может
только одно: еще большая жестокость и беспощадность. И снова вступает в силу
один и тот же закон: кто однажды прибегнул к насилию, и впредь должен поступать
так же, кто начал с террора, у того нет иной возможности, кроме как ужесточить
его. Сопротивление, с которым Кальвин столкнулся в ходе и после процесса
Сервета, только укрепило в нем уверенность, что для авторитарного господства
узаконенное подавление и простое запугивание противника - метод недостаточно
эффективный, и только одно может сохранить абсолютную власть - полное
уничтожение всякой оппозиции. Первоначально Кальвин удовлетворился тем, что
законным путем парализовал деятельность республиканского меньшинства в женевском
совете, тайно изменив правила проведения выборов в свою пользу. На каждом
заседании общинного совета новые протестантские эмигранты из Франции,
находившиеся в материальной и моральной зависимости от совета, объявлялись
гражданами Женевы, что обеспечивало включение их в списки избирателей: таким
образом настроения и мнения в совете должны были постепенно меняться в его
пользу, все посты предоставляться тем, кто слепо следовал за ним, а влияние
старых республиканских патрициев ослабляться. Однако тенденция неуклонного роста
засилия иностранцев вскоре становится слишком очевидной для патриотически
настроенных женевцев; но поздно, поздно начинают бить тревогу демократы,
пролившие кровь за свободу Женевы, Они организуют тайные собрания, обсуждают
способы защиты последних остатков своей прежней независимости от властолюбия
пуритан. Общественное мнение накаляется все больше и больше. На улицах дело
доходит до серьезных столкновений между коренными жителями и иммигрантами, и
даже до рукопашной схватки, правда, весьма безобидной, в результате которой
побито камнями два человека.
Но Кальвин только этого и ждал. Теперь он может, наконец, осуществить
давно задуманный государственный переворот, который обеспечит ему всю полноту
власти. Тотчас же мелкая уличная потасовка раздувается до "страшного заговора",
который срывается только "божьей милостью", - всегда в таких случаях самое
отвратительное - это лживый облик и ханжески воздетый к небу взгляд. Молниеносно
арестовывают руководителей республиканской партии, которые вообще не имели
никакого отношения к этой потасовке, происходившей в пригороде, их подвергают
таким жестоким пыткам, что они начинают признаваться во всем, что так необходимо
диктатору для достижения своих целей: что якобы была запланирована
Варфоломеевская ночь, что Кальвин и его сторонники подлежали физическому
уничтожению, а в город должны были войти иностранные войска. На основании этих,
вырванных путем самых чудовищных пыток "признаний" о запланированном "восстании"
и состряпанного дела о "государственной измене" палач может наконец-то
приступить к своему делу. Все, кто оказывал Кальвину хотя бы малейшее
сопротивление и кто не смог вовремя ускользнуть из Женевы, были казнены. Всего
одна ночь - и в Женеве не остается никакой другой партии, кроме кальвинистской.
После столь полной победы, после такого радикального устранения своих
последних противников в Женеве Кальвин мог бы быть, в сущности, спокоен, а
посему великодушен. Но нам известно еще со времен Фукидида, Ксенофонта и
Плутарха, что всегда и везде, победив, олигархи становятся лишь нетерпимее.
Трагедия всех деспотов состоит в том, что они испытывают страх перед свободным
человеком даже тогда, когда зажали ему рот и сделали его политически бессильным.
Им не достаточно того, что он молчит и будет молчать. Уже то, что он не говорит
"да", не служит им, не гнет перед ними спину, не рвется в толпу льстецов и
прислужников, превращает его существование, теперешнее и дальнейшее, в повод для
их возмущения. И именно потому, что со времен жестокого государственного
переворота у Кальвина не осталось ни единого политического противника, кроме
нравственного, он с удесятеренной ожесточенностью направляет всю свою
воинственность против этого одного - Себастьяна Кастеллио.
Единственная трудность, однако, заключалась в том, чтобы заставить
миролюбивого ученого нарушить свое молчание. Ибо Кастеллио устал от открытой
борьбы. Гуманистические натуры, натуры типа Эразма Роттердамского, не могут
долго оставаться борцами. Они исповедуют свою истину, но, однажды уже огласив
свою точку зрения, считают излишним всякий раз пытаться средствами пропаганды
убедить мир в том, что она является единственно правильной и законной. Кастеллио
сказал свое слово в деле Сервета, он, несмотря на все опасности, взял на себя
защиту гонимого и решительнее, чем кто-либо другой в его время, выступил против
террора, проявившегося в насилии над совестью. Но время работало против его
свободного слова; Кастеллио видит, что на какое-то время победу одержало
насилие. И потому принимает решение тихо дожидаться случая, когда можно будет
вновь начать решительную борьбу терпимости против нетерпимости. Глубоко
разочарованный, но не изменивший своему убеждению, он возвращается к своей
работе. Наконец его пригласили в университет преподавателем, наконец-то
приближается к завершению труд, которому он посвятил всю свою жизнь - двойной
перевод Библии. В 1555-1556 годах, после того как из его рук было выбито оружие
- слово, Кастеллио-полемист совершенно умолкает.
Но Кальвин и женевцы узнают через шпионов, что Кастеллио по-прежнему
высказывает в тесном университетском кругу свои гуманные взгляды: лишенный
возможности писать, он не позволил, однако, зажать себе рот; и крестоносцы
нетерпимости с горечью замечают, что столь ненавистное требование терпимости,
неопровержимые аргументы Кастеллио против учения о предопределении находят все
более широкий отклик у студентов. Высоконравственный человек оказывает влияние
уже просто своим существованием, ибо создает вокруг себя атмосферу убежденности,
и это внутреннее воздействие, пусть ограниченное внешне узким кругом, незаметно
распространяется, ширится, оно неудержимо, как волны прибоя. Но поскольку
Кастеллио, нежелающий покориться, остается опасным человеком, его влияние должно
быть вовремя подорвано. С большой хитростью ему расставляют сети, стремясь вновь
вовлечь его в борьбу против ереси, а один из его университетских коллег охотно
соглашается оказать услугу в качестве agent provocateur 1 . В довольно дружеском
послании он обращается к Кастеллио с просьбой (словно проявляя особый интерес к
некоему теоретическому вопросу) растолковать ему свои взгляды на учение о
предопределении. Кастеллио выражает готовность выступить публично, но уже после
первых его слов вскакивает кто-то из слушателей и обвиняет его в ереси.
Кастеллио сразу же разгадал тайный умысел. Вместо того чтобы продолжать защищать
свой тезис и таким образом попасть в ловушку, что дало бы достаточно материала
для обвинения, он прерывает дискуссию, а его коллеги по университету
воспрепятствуют дальнейшим выступлениям против него. Однако Женева так легко не
сдается. После провала этого коварного замысла срочно была изменена методика, и,
поскольку Кастеллио отказался от дискуссии, предпринимается попытка досадить ему
сплетнями и памфлетами. Осмеивается сделанный им перевод Библии, на него
взваливают ответственность за анонимные пасквили и брошюры, по всему свету
распространяется самая злобная клевета; словно по сигналу начинается
всесторонняя атака на Кастеллио.
1 провокатора (фр.).
Но именно подобное рвение и показало всем непредубежденным людям, что у
этого крупного и поистине благочестивого ученого хотят отнять жизнь, лишив его
прежде свободы слова. Коварное преследование помогает преследуемому повсюду
находить друзей, и на сторону Кастеллио вдруг демонстративно становится
родоначальник немецкой Реформации Меланхтон. Ему претят, как когда-то Эразму,
любые непорядочные действия тех, кто видит смысл жизни не в примирении, а в
ссорах, и он неожиданно посылает письмо Себастьяну Кастеллио. "До сих пор, -
говорится в его письме, - я не писал тебе, поскольку из-за занятий, объем и
неприятный характер которых угнетает, у меня остается мало времени для такой
переписки, которая мне самому доставляла бы удовольствие. Еще меня удерживало
то, что мной овладевает чувство глубочайшей печали при виде ужасных разногласий
между людьми, считающими себя друзьями мудрости и добродетели. Однако я всегда
ценил тебя за твою манеру письма... И я хочу, чтобы это послание стало для тебя
свидетельством моего одобрения и доказательством искренней симпатии. Пусть
соединят нас узы вечной дружбы.
Твои сетования не только на расхождение во мнениях, но и на жестокую
ненависть, с которой кое-кто преследует друзей истины, только усиливает боль,
которую я сам постоянно ощущаю. В одном из мифов говорится, что из крови титанов
возникли гиганты. Так из семян, брошенных монахами, взошли новые посевы -
софисты, - которые пытаются верховодить при дворах, в семьях и в народе и
считают, что ученые мешают им в этом. Но господь бог сумеет защитить остатки
своей паствы.
Так, собрав всю свою мудрость, мы должны терпеть то, что не можем
изменить. Для меня утоление моей боли - старость. Я надеюсь вскоре предстать
перед господом, оказаться подальше от свирепых ураганов, которые так неистово
сотрясают здесь церковь. Если я буду жив, я хочу о многом поговорить с тобой.
Будь здоров".
Это послание было задумано как охранная грамота для Кастеллио, копии
которой сразу же начинают переходить из рук в руки, служа предостережением для
Кальвина и призывая его прекратить, наконец, нелепое преследование великого
ученого. И действительно, похвальное слово Меланхтона оказывает очень сильное
влияние на весь гуманистический мир; даже ближайшие друзья Кальвина настаивают
теперь на мире. Крупный ученый Буден так писал в Женеву: "Теперь ты можешь
видеть, сколь резко осуждает Меланхтон жестокость, с которой ты преследуешь
этого человека, и как далек он в то же время от одобрения всех твоих парадоксов.
Есть ли действительно смысл в том, чтобы и впредь обращаться с Кастеллио как со
вторым дьяволом и одновременно почитать Меланхтона как ангела? "
Но какая великая ошибка полагать, что можно вразумить или унять фанатика!
Парадоксальным образом - а может, и по логике вещей - защитное письмо Меланхтона
оказало на Кальвина как раз обратное воздействие. Ибо тот факт, что его
противнику даже приносят дань уважения, лишь усиливает в нем; ненависть, Кальвин
слишком хорошо знает, что для его воинствующей диктатуры гораздо более опасны
эти духовные пацифисты, нежели Рим, Лойола и его иезуиты. У них догма
противостоит догме, слово - слову, учение - учению, здесь же, в выдвинутом
Кастеллио требовании свободы, под сомнение поставлены, считает Кальвин,
основополагающие принципы его устремлений и деяний, идея единого авторитета, вся
суть ортодоксальности, и в любой войне пацифист в своих рядах всегда опаснее
самого воинственного противника. Именно потому, что охранная грамота Меланхтона
подняла авторитет Кастеллио в мире, у Кальвина нет теперь никакой другой цели,
кроме как посрамить его имя. С этой поры, собственно, и начинается борьба -
борьба не на жизнь, а на смерть.
То, что теперь это война истребительная, доказывает уже факт личного
выступления Кальвина. Как в деле Сервета, когда необходимо было нанести
последний, решающий удар, он отстранил свою марионетку Николауса де ла Фонтена,
чтобы самому взяться за клинок, так и теперь Кальвин отказывается от услуг
своего пособника де Беза. Теперь уже речь идет не о справедливости и
несправедливости, не о библейском учении и его толковании, не об истинности или
ложности, а только о том, как быстро и окончательно уничтожить Кастеллио.
Настоящей причины для нападок на него пока нет, поскольку Кастеллио с головой
ушел в свою работу. Но коль нельзя найти повода, его создают искусственно и
хватаются наугад за любую дубинку, чтобы обрушиться на ненавистную личность. В
качестве повода Кальвин использует анонимный пасквиль, найденный его шпионами у
странствующего купца; правда, нет ни малейшего доказательства того, что это
сочинение принадлежит перу Кастеллио, он и на самом деле не был его автором. Но
"Carthaginem esse delendam! " 1 - Кастеллио должен быть уничтожен, и Кальвин
использует эту, вовсе не принадлежащую Кастеллио книгу, стремясь с помощью самых
низких и злобных оскорблений уязвить его как автора. Памфлет Кальвина "Calumniae
nebulonis cujusdam" 2 - это не выступление теолога против теолога, это всего
лишь извержение неистовой злобы: вор, негодяй, богохульник - этими
оскорбительными прозвищами, какими не награждают друг друга даже ломовые
извозчики, осыпан Кастеллио в этой книге. Профессора Базельского университета
обвиняют ни в чем другом, как в воровстве дров среди бела дня; этот злобный
трактат, от страницы к странице все сильнее дышащий ненавистью, завершается в
конце концов воплем, полным клокочущей ярости: "Да покарает тебя бог, сатана! "
1 "Карфаген должен быть разрушен! " (лат.)
2 "Клевета одного негодяя" (лат.).
Этот пасквиль Кальвина - один из ярчайших примеров того, насколько сильно
ярость пристрастности может унизить даже человека с высокоразвитым интеллектом.
Но в то же время он служит и предостережением о том, насколько аполитично
поступает политик, если он не в состоянии обуздать свои страсти. Под
впечатлением ужасной несправедливости, которой подвергался в городе честный
человек, совет университета в Базеле отменяет запрет на занятие Кастеллио
писательской деятельностью. Университет, пользующийся признанным авторитетом в
Европе, не может пойти на сделку с совестью и позволить, чтобы приглашенного им
профессора обвиняла перед всем гуманистическим миром, называя его вором,
подлецом и бродягой. И поскольку здесь речь идет, очевидно, уже не о дискуссии
по поводу "учения", а о частном подозрении и грубой клевете, ученый совет
недвусмысленно предоставляет Кастеллио право публичного опровержения. Ответ
Кастеллио становится ярчайшим и истинно возвышенным примером гуманной и
гуманистической полемики. Даже чувство крайней неприязни не может отравить этого
человека, отличающегося глубочайшей терпимостью, низость же вообще несвойственна
ему. А каким спокойствием и благородством дышит начало его сочинения: "Без
энтузиазма я встаю на путь открытой полемики. Насколько милее моему сердцу было
бы объясниться с тобой в атмосфере полного братства и в духе Христа, а не покрестьянски,
с оскорблениями, которые могут повредить авторитету церкви. Но
поскольку ты и твои друзья сделали мою мечту о мирном общении невозможной, то я
надеюсь, что умеренные ответы на твои жестокие нападки не будут противоречить
моему христианскому долгу". Прежде всего Кастеллио разоблачает нечестный
поступок Кальвина, который в первом издании своего сочинения "Nebu1о" публично
называет его автором памфлета. Во втором издании, несомненно осознав последствия
своего заблуждения, Кальвин уже ни единым словом больше не упрекает его в
авторстве, не проявляя при этом, однако, и лояльности, и не признавая
необоснованность своих подозрений. И теперь Кастеллио железной хваткой припирает
Кальвина к стене. "Так знал ты или нет, что несправедливо приписываешь мне этот
памфлет? Сам я не могу решить это. Но либо ты выдвинул свое обвинение тогда,
когда уже знал, что оно необоснованно: и в таком случае это мошенничество, либо
ты ничего еще не знал: и тогда это твое обвинение было по меньшей мере
беспечностью. И в первом и во втором случае твое поведение не делает тебе чести,
ибо все, что ты выдвигаешь в качестве обвинения, беспочвенно. Я не являюсь
автором той брошюры и никогда не посылал ее в Париж для публикации. Если ее
распространение стало преступлением, то тебя самого надо обвинить в этом, ибо ты
первый обнародовал ее".
Показав, какие нехитрые средства Кальвин использовал в качестве предлога
для выпадов против него, Кастеллио принимается анализировать их грубую форму:
"Ты очень плодовит в отношении оскорблений и произносишь их в избытке чувств. В
своем латинском пасквиле ты называешь меня поочередно богохульником,
клеветником, злодеем, рычащим псом, наглой тварью, полной невежества и скотства,
нечестивым хулителем Священного писания, глупцом, глумящимся над Всевышним,
презирающим веру в бога, бесстыжей личностью, и снова грязным псом, существом
непочтительным, безнравственным, нечестным и с извращенным духом, бродягой и
mauvais sujet 1 . Восемь раз ты называешь меня подонком (так я перевожу для себя
слово "nebulo"); все эти злобные выражения ты с удовольствием помещаешь на двух
листах и озаглавливаешь свою книгу "Клевета одного негодяя", а твоя последняя
фраза гласит: "Да покарает тебя господь бог, сатана! " Остальное в том же стиле;
разве таким должен быть человек апостольского величия и христианской кротости?
Горе народу, который ты ведешь за собой, если он позволяет внушать себе такие
мысли и если окажется, что твои ученики похожи на своего учителя. Меня, правда,
не трогают все эти оскорбления... Однажды распятая, истина воскреснет, и ты,
Кальвин, должен будешь ответить перед богом за оскорбления, которыми осыпал
того, за кого Христос, как и за других, тоже пошел на смерть. Неужели ты на
самом деле не испытываешь стыда и в тебе не звучат слова Христа: "Всякий,
гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду", и "кто называет своего
брата скверным человеком, тот будет низвергнут в ад". Едва ли не с задором,
сознавая свою собственную невиновность, Кастеллио разделывается затем с основным
обвинением Кальвина, что он якобы украл в Базеле дрова. "Это было бы в самом
деле очень тяжким преступлением, - насмехается он, - если предположить, что я
его совершил. Но столь же тяжким преступлением является и клевета. Предположим,
что это правда, и я, действительно, украл, ибо я, как ты учишь (и этим наносится
блестящий удар по Кальвинову учению о предопределении), был предназначен для
этого, почему же тогда ты меня оскорбляешь? Разве не должен ты посочувствовать,
что господь предопределил мне эту судьбу и лишил меня всякой возможности не
красть? Зачем ты кричишь всему миру о моем воровстве? Чтобы в будущем помешать
мне красть? Если я ворую не по своей воле, а вследствие божьего предназначения,
то в своих сочинениях ты должен оправдать меня ввиду принуждения, тяготеющего
надо мной. В этом случае для меня было бы так же невозможно удержаться от
воровства, как прыгнуть выше головы".
1 негодяем (фр.).
Показав всю бессмысленность подобной клеветы, Кастеллио рассказывает об
истинном положении вещей. Во время разлива Рейна он, как и сотни других людей,
багром вылавливал из потока плывущий лес, что было, разумеется, не только
законным действием, поскольку плывущий лес, как известно, никогда не являлся
ничьей собственностью, но и настоятельной просьбой магистрата, ибо громоздящиеся
во время разлива бревна - угроза для мостов. И Кастеллио может даже доказать,
что он, как и остальные "воры",
...Закладка в соц.сетях
