Жанр: Драма
Рассказы
...несчастье. Он был мертвенно-бледен. У нее дрожали руки. Наконец он
наклонился к ней через столик и сказал:
- Я пригласил вас сюда потому, что моя фирма снимает здесь наверху
квартиру.
- Да, - сказала она. - Да, да.
Прикосновение - сила, волшебно преображающая любовников. Словно в
каждой частице их существа совершается чудесная перемена - и оба
становятся неузнаваемы, становятся лучше. Все, что было пережито врозь и
по-разному, все их прежнее существование предстает в новом свете, словно
былые годы только и вели к этой встрече. Они чувствуют, что оба достигли
вершины бытия, восторженно сознают, что судьба права и всецело им
подвластна, и любое воспоминание обретает смысл и ясность - было ли то
движение стрелки на часах в аэропорту, белая сова, Чикагский вокзал в
канун рождества или ловко пришвартованный в незнакомой гавани ял в пору,
когда вдоль всего берега бушевал шторм и местные суда отчаянными воплями
сирен звали на выручку буксир яхт-клуба, или стремительный полет на лыжах
в час, когда солнце еще не зашло, но северные склоны гор уже окутала тьма.
- Может быть, хочешь спуститься одна? Лифтеры в этом здании... - начал
Стивен Брюс, когда они одевались.
- Мне нет дела до лифтеров в этом здании, - беспечно ответила она.
И взяла его под руку, и они вместе спустились в лифте. Вышли на улицу,
но расставаться не хотелось, и решили пойти в Метрополитен-музей - там их
едва ли мог бы увидеть кто-то знакомый. В эти часы круглый зал был почти
безлюден, точно станция после ухода поезда. Пахло горячими угольями.
Вокруг были каменные кони и куски тканей. В какой-то полутемной галерее
они набрели на пышное изображение Торжества Любви. Перед богом, что
является в облике то дровосека, то пастуха, то морехода, то принца,
распахивались все двери. Три духа ждали у падубовой рощи, готовые снять с
него латы и принять щит. Целая свита окружала и подбадривала его
избранницу. Во веем мире царило согласие меж виверрой и медведем, львом и
единорогом, огнем и водой.
Возвращаясь через круглый зал, Брюс и миссис Шеридан столкнулись с
приятельницей матери Лоне. Уклониться от встречи было невозможно, и они
обменялись неизбежными "Здравствуйте" и "Как я рад вас видеть", и Стивен
обещал передать теще привет от ее приятельницы. Мистер Брюс и миссис
Шеридан дошли до Лексингтон-авеню и там простились. Он возвратился на
службу, а потом, в шесть, домой. Горничная сказала, что миссис Брюс еще
нету дома. Кэтрин в гостях, и ему надо за него заехать. Горничная передала
ему адрес, и он, так и не сняв пальто, снова вышел на улицу. Лил дождь.
Швейцар, накинув белый плащ, выскочил под эти потоки и вернулся на
подножке такси. Сиденье такси обтянуто было оранжевым чехлом, водитель
включил радио, передавали танго. Другой швейцар распахнул перед Брюсом
дверцу машины, и он вошел в вестибюль, который, как и в доме, где жил сам
Брюс, должен был наводить на мысль, будто вступаешь в роскошный особняк.
Он поднялся по лестнице, здесь ковер был усыпан ореховой скорлупой, под
потолком мотались воздушные шары; в гостиной родственники и друзья пили
коктейли, в дальнем конце опять разбирали ширмы и реквизит кукольного
театра. Дожидаясь, пока дочь наденет пальто, Брюс выпил мартини и
перекинулся несколькими словами с приятелем. Тут он услышал знакомое "О
да, да!" и увидел миссис Шеридан - она вошла в комнату со своими
девочками.
Кэтрин подошла и встала между ними прежде, чем они успели заговорить, и
он направился с дочерью к хозяйке дома. Кэтрин сделала книксен.
- Вы очень любезны, что пригласили меня, миссис Бремонт, - с живостью
сказала она. - Большое вам спасибо.
Брюс двинулся к лифту, и в эту минуту младшая девочка Шеридан сделала
книксен и начала в тех же светских выражениях благодарить хозяйку дома...
Внизу он постоял с Кэтрин, дожидаясь миссис Шеридан, но кто-то или
что-то ее задержало, дважды лифт спускался без нее, и мистер Брюс вышел да
улицу.
Через несколько дней мистер Брюс и миссис Шеридан снова встретились в
тех же меблированных комнатах. Потом он увидал ее в толпе у катка
Рокфеллеровского центра - она ждала своих девочек. И опять увидел ее в
вестибюле Чарден-клуба, среди других родителей, нянек и шоферов, ждущих
детей после урока танцев. Он не заговорил с нею, но услыхал за спиной ее
голос.
- Да, благодарю вас, мама вполне здорова, - говорила она кому-то. - Да,
я непременно передам ей от вас привет.
Потом она заговорила с кем-то еще, дальше от него, а потом ее голоса
уже не стало слышно за звуками музыки. В тот вечер он по делам службы
уехал из города, вернулся только в воскресенье и в тот же день пошел с
приятелем на футбольный матч. Игра развивалась медленно, последняя
четверть проходила уже при свете прожекторов. Когда он вернулся домой,
Лоис встретила его на пороге. В гостиной горел огонь в камине. Лоис
смешала два коктейля и села напротив мужа в другом конце комнаты, в кресло
у камина.
- Я забыла тебе сказать, в среду звонила тетя Элен. Она переезжает с
Грей-хилла в дом поближе к побережью.
Он поискал, что бы ответить на такую новость, но ничего не придумал.
Пять лет, как они женаты, и вот, оказывается, ему больше нечего ей
сказать. Чувствуешь себя неловко, будто остался без денег. В отчаянии он
перебирал - футбол, деловая поездка в Чикаго... хоть бы что-нибудь
вспомнилось, о чем ей приятно послушать... и не нашел ни слова. Лоис
почувствовала его внутреннюю борьбу и поражение. И тоже замолчала. Мне со
среды не с кем было словом перемолвиться, думала она, а теперь ему не о
чем со мной говорить.
- Пока тебя не было, я стала доставать картонку с шляпами, неудачно
потянулась, и у меня опять заболела спина, - сказала она. - Боль ужасная,
а доктор Парминтер, видно, не умеет мне помочь, я хочу обратиться к
другому врачу, Уолшу, он...
- Я бесконечно огорчен, что тебя опять беспокоит спина, - сказал Брюс.
- Надеюсь, доктор Уолш сумеет тебе помочь.
В голосе его не слышно было искреннего сочувствия, и это уязвило жену.
- Да, совсем забыла, - сказала она с досадой. - Кэтрин сегодня была у
Элен Вудраф, там были и еще дети. Мальчики тоже. Горничная пошла в детскую
звать их ужинать, а они там все раздетые. Миссис Вудраф очень расстроена,
я сказала, что ты ей позвонишь.
- Где сейчас Кэтрин?
- У себя. Со мной она разговаривать не пожелала. Конечно, я предпочла
бы, чтобы этот совет исходил не от меня, но, я думаю, следует показать
девочку психиатру.
- Пойду поговорю с ней, - сказал мистер Брюс.
- А ужинать будешь? - спросила Лоис.
- Да, - сказал он, - я бы поужинал.
Комната Кэтрин была большая, угловая. В ней было пустовато, у девочки
не так уж много мебели. Когда Брюс вошел, дочь сидела в темноте на краю
кровати. Пахло крысами - две крысы жили у Кэтрин в клетке. Брюс зажег свет
и дал дочери купленный в аэропорту браслет с брелоком, она вежливо
поблагодарила. Он не заговорил о неприятной истории у Вудрафов, только
обнял девочку за плечи, и она горько заплакала.
- Я не хотела так делать, а она заставила, она ведь хозяйка, всегда
надо делать, как скажет хозяйка.
- Это совсем не важно, хотела ты или не хотела, - сказал отец. - Ничего
особенно плохого ты не сделала.
Он сидел и обнимал ее за плечи, пока она не успокоилась, потом ушел к
себе в спальню и позвонил миссис Вудраф.
- Говорит отец Кэтрин Брюс, - сказал он. - Как я понял, сегодня были
некоторые осложнения. Хочу только сказать, что моей дочери сделано
внушение и мы с женой больше не собираемся вспоминать об этом случае.
- Ну нет, мы не так забывчивы, - возразила миссис Вудраф. - Не знаю,
кто все это затеял, но я отправила Элен спать без ужина. Мы с мужем еще не
решили, как ее наказать, но накажем строго.
Тут Лоис крикнула из гостиной, что ужин готов.
- Надо полагать, вам известно, что безнравственность охватила всю
страну, - продолжала миссис Вудраф. - Наша девочка за всю свою жизнь не
слышала дома ни единого непристойного слова. У нас в доме нет места
неприличию. Если надо выжечь зло каленым железом, я именно этим и займусь.
У Брюса все кипело внутри, но пришлось дослушать сварливую невежду до
конца, а потом он вернулся к Кэтрин.
Лоис посмотрела на каминные часы и второй раз, уже сердито, позвала
мужа. Ей не слишком приятно было сегодня готовить ему ужин. Его мало
трогают ее чувства, а она должна ради него крутиться на кухне - вечная
история, несправедливо устроена жизнь. Тени всех оскорбленных
представительниц ее пола встали с нею бок о бок, когда она шумно выдвинула
ящик со столовым серебром и когда наливала для мужа пиво. Растравляя
обиду, тем старательней уставила все на подносе. Накладывала на тарелку
салат и ломтики холодного мяса так, словно они отравлены. Потом заново
подкрасила губы и, невзирая на больную спину, сама понесла тяжелый поднос
в столовую.
Здесь она закурила сигарету и ровно пять минут ходила взад и вперед по
комнате. Потом отнесла поднос обратно на кухню, вылила пиво и кофе в
раковину, а мясо и салат сунула в холодильник. Когда Брюс вернулся из
детской, жена плакала от злости - она злилась не на него, а на собственную
дурацкую выходку.
- Что ты, Лоис? - спросил он.
Она убежала к себе в спальню и хлопнула дверью.
В следующие два месяца Лоис Брюс от разных людей слышала, что ее мужа
видели в обществе некоей миссис Шеридан. Она призналась матери, что теряет
его, и та настоятельно посоветовала нанять частного сыщика. Лоис по натуре
не была мстительна; она вовсе не хотела подстроить мужу ловушку или
запугать его, нет, чувство было такое, словно эта ее уловка послужит ему
во спасение.
Однажды, когда она завтракала дома одна, сыщик позвонил ей но телефону
и сказал, что ее муж и миссис Шеридан только что поднялись в номер
такой-то гостиницы. Он звонит из вестибюля, пояснил он. Лоис не доела
завтрак, но переоделась. Надела шляпу с вуалью, чтобы скрыть искаженное
лицо, и это помогло ей спокойно попросить швейцара вызвать такси. Сыщик
ждал ее на тротуаре. Он назвал этаж и номер и предложил подняться вместе с
ней. Она решительно заявила, что он ей больше не понадобится, словно он
оскорбил ее сомнением - как будто она не в силах справиться сама! Она
никогда раньше не бывала в этой гостинице, но ее поддерживала уверенность
в своей правоте, и потому непривычная обстановка ничуть ее не смутила.
Она вышла на десятом этаже, лифтер закрыл дверцу, и Лоис оказалась одна
в длинном коридоре без окон. Двенадцать одинаковых дверей, выкрашенных в
темно-красный цвет под стать пыльному ковру, тусклые лампочки под потолком
и полнейшая тишина вокруг заставили ее мгновенье поколебаться, но тотчас
она подошла прямо к нужной двери и позвонила. В ответ ни звука. Она
позвонила еще несколько раз. Потом, стоя перед запертой дверью, сказала:
- Стивен, открой. Это я, Лоис. Открой. Я знаю, что ты здесь. Открой.
Она подождала. Сняла перчатки. Нажала кнопку звонка и долго не отнимала
палец. Потом прислушалась. В ответ по-прежнему ни звука. Лоис огляделась -
вокруг такие же наглухо закрытые красные двери. Она стала опять и опять
нажимать кнопку звонка.
- Стивен! - позвала она. - Стивен! Впусти меня. Открой. Я знаю, ты
здесь. Я видела, как ты вошел. Я тебя слышу. Мне слышно, как вы там
ходите. Мне слышно, как вы шепчетесь. Открой мне, Стивен. Открой. Если не
откроешь, я все скажу ее мужу.
Она опять подождала. Ее окружала предвечерняя тишина. Тогда она
набросилась на дверную ручку. Стала колотить в дверь металлическим замком
своей сумки. Ударила в дверь ногой.
- Ты мне откроешь, Стивен Брюс! - закричала она в полный голос. -
Открой, слышишь? Открой, открой, открой!!!
Отворилась какая-то другая дверь, Лоис обернулась - за нею стоял
человек без пиджака и укоризненно качал головой. Она побежала прочь по
коридору и с плачем стала спускаться по лестнице черного хода. Казалось, у
лестницы этой, точно у ступеней некоего древнего памятника, нет ни начала,
ни конца, но все же через целую вечность Лоис очутилась внизу, в темном
помещении, среди трехколесных велосипедов и детских колясок, и оттуда
выбралась в вестибюль.
Выйдя из гостиницы, мистер Брюс и миссис Шеридан пошли через парк -
зима была на исходе, и под лучами солнца здесь пахло почти как в лесу.
Переходя дорожку для верховой езды, они увидели мисс Принс, у которой
учились ездить их дочери. Она как раз давала наставления маленькой
толстушке, чья лошадь шла первой.
- Миссис Шеридан! Мистер Брюс! Как удачно! - воскликнула она и
остановила лошадей. - Я хотела поговорить с вами обоими. В будущем месяце
я устраиваю небольшое спортивное представление и хочу, чтобы ваши девочки
тоже участвовали. Я хочу, чтобы они все три выступали в классе лучших
наездниц... А через год, может быть, и ты перейдешь в класс лучших
наездниц, - сказала она маленькой толстушке.
Оба пообещали, что позволят своим дочерям выступить, мисс Принс
простилась с ними и продолжала урок. Они пошли дальше, в районе
Семидесятых улиц до них донесся львиный рык. Дошли до южного конца парка.
День уже клонился к вечеру. Из "Плазы" Брюс позвонил на службу. Среди
прочего ему передали, что звонила горничная: по дороге домой ему надо
заехать в Чарден-клуб за Кэтрин.
Подходя к школе танцев, они еще с тротуара услышали звуки рояля.
Заиграли "Торжественный марш". Они прошли через толпу в вестибюль и
остановились на пороге залы, отыскивая глазами своих дочерей. За
распахнутыми дверьми видно было, как дети парами подходят к миссис Бэйли,
учительнице танцев, и двум ее помощницам и те приседают перед каждой парой
в чопорном реверансе. Все мальчики в белых перчатках. Девочки одеты просто
и скромно. Пара подходила за парой, мальчик отвешивал поклон, девочка
приседала, и оба отходили к взрослым, дожидающимся в дверях. Наконец
мистер Брюс увидел Кэтрин. И пока он смотрел, как его дочь послушно
проделывает все, чему ее обучили, его поразила мысль, что и сам он и все,
кто его сейчас окружает, скроены на один лад. Все они, как на подбор,
нравственно неустойчивы и запутались в своих понятиях, слишком себялюбивы
или слишком неудачливы, а потому не в силах держаться, как держались их
отцы и матери, тех правил и норм, которые обеспечивают обществу
незыблемость. И они перекладывают бремя этих правил на плечи своих детей,
заполняя их жизнь обрядами и условностями показного благоприличия.
Подошла помощница миссис Бэйли.
- Я так рада вас видеть, миссис Шеридан, - сказала она. - Мы боялись,
что вы нездоровы. Сегодня, как только начался урок, пришел мистер Шеридан
и увел ваших дочек. Он сказал, что увозит их из города, и мы подумали, не
заболели ли вы. Нам показалось, что он очень расстроен.
Она улыбнулась и отошла.
Румянец сбежал с лица миссис Шеридан, и оно потемнело. Она словно разом
состарилась. В зале было жарко, и мистер Брюс повел ее к выходу, на улицу,
где их обдал свежестью зимний вечер, - вел под руку, поддерживал, иначе
она бы упала.
- Все обойдется, - опять и опять повторял он, - все обойдется, милая,
все обойдется.
Джон Чивер.
Химера
-----------------------------------------------------------------------
Пер. - М.Лорие.
В кн.: "Джон Чивер. Семейная хроника Уопшотов. Скандал в семействе
Уопшотов. Рассказы". М., "Радуга", 1983.
OCR & spellcheck by HarryFan, 19 July 2001
-----------------------------------------------------------------------
Когда я мальчишкой ходил в цирк, там показывали номер под названием
"Сестры Тревизо, Мария и Розита". Розита балансировала на голове у Марии,
и так, макушка к макушке, они делали круг за кругом по арене. У Мариа в
результате этого труднейшего упражнения были короткие мускулистые ноги и
смешная походка, и всякий раз, когда моя жена удаляется от меня, я
вспоминаю Марию Тревизо. Моя жена - крупная женщина. Она - одна из пяти
дочерей полковника Бойсена, политического заправилы из Джорджии, бывшего в
свое время другом Калвина Кулиджа. Он семь раз побывал в Белом доме, и у
моей жены имеется подушка в форме сердца с вышитыми на ней словами "НА
ПАМЯТЬ", которую миссис Кулидж не то подарила миссис Бойсен, не то даже
сшила своими руками.
Мой брак оказался до крайности несчастливым, но у нас трое прекрасных
детей, и мы стараемся как-то сохранить семью. Я, как и остальные, делаю
все, что положено, а положено мне, между прочим, подавать жене утренний
завтрак в постель. Я стараюсь соорудить ей завтрак повкуснее, потому что
иногда это повышает ее настроение, в общем-то почти всегда ужасное. Вот
хотя бы на днях, когда я вошел к ней с подносом, она уткнулась лицом в
ладони и расплакалась. Я глянул на поднос - нет ли каких упущений. Завтрак
был первый сорт: два крутых яйца, кусок пирога и кока-кола с джином. Все
это она любит. Готовить бекон я так и не научился. Яйца были как будто
свежие, тарелки чистые, и я спросил, что с ней. Она отняла руки от лица -
а лицо было мокрое от слез и глаза страдающие - и ответила с интонацией
семейства Бойсен:
- Не могу я больше, чтобы мне подавал завтрак волосатый мужчина в
нижнем белье.
Я принял душ, оделся и уехал на работу, но вечером, вернувшись домой,
сразу увидел, что дело плохо: она все еще в обиде за мой утренний вид.
Обед я обычно готовлю на жаровне во дворе. Зена стряпать не любит, я
тоже, но побыть на воздухе приятно, и мне нравится поддерживать огонь в
жаровне. Наши соседи, мистер Ливермор и мистер Ковач, тоже часто стряпают
на свежем воздухе. Мистер Ливермор надевает поварской колпак и фартук с
надписью "Чего прикажете", и еще у него имеется шуточный плакат: "Опасно
для жизни - готовят мужчины". Мы с мистером Ковачем не наряжаемся, но к
делу, мне кажется, относимся серьезнее. Мистер Ковач однажды зажарил
баранью ногу, в другой раз - небольшую индейку. У нас в тот вечер были
рубленые шницели, и я заметил, что Зена ест без аппетита. Дети уплетали за
обе щеки, но, как только кончили - может быть, в предвидении ссоры, -
улизнули в гостиную смотреть ссоры по телевизору. Насчет нашей ссоры они
не ошиблись. Начала ее Зена.
- Ты такой бестактный, - загремела она, - обо мне никогда не подумаешь!
- Прости, дорогая, - сказал я. - Разве шницель недожарен?
Она пила неразбавленный джин, и я не жаждал осложнений.
- Не в шницеле дело. Ты что ни приготовь - все гадость, я уже привыкла.
Что я ем на ужин, мне давно уже безразлично. Я научилась обходиться тем,
что мне подают. Просто очень уж все твое поведение бестактно.
- Что я такого сделал, дорогая? - Я всегда называю ее "дорогая", чтобы
умилостивить.
- Что сделал? Что сделал? - Голос ее зазвучал резче, лицо покраснело,
она встала с места и, возвышаясь надо мной, крикнула в голос: - Жизнь мою
загубил, вот что ты сделал!
- Не знаю, чем я загубил твою жизнь, - сказал я. - Вероятно, ты
растеряла кое-какие иллюзии, это со многими случается, но винить в этом
только наш брак, по-моему, несправедливо. Я, например, много о чем мечтал
- мечтал даже подняться на Маттерхорн, но никого не виню за то, что это не
состоялось.
- Ты?! На Маттерхорн? Ха. Да ты и на памятник Вашингтону не мог бы
подняться. А я поднималась. У меня знаешь какие были замыслы. Я могла бы
основать свое дело, писать для телевидения, заняться политикой, пойти на
сцену. Могла бы стать членом конгресса!
- Я не знал, что тебе хочется стать членом конгресса, - сказал я.
- В том-то и горе. Обо мне ты никогда не думаешь. Не думаешь о том,
чего я могла бы достигнуть. Ты загубил мою жизнь! - После чего ушла наверх
и заперлась в своей спальне.
Мне было до боли ясно, что она действительно чувствует себя обманутой,
хотя я, казалось бы, дал ей все, что обещал. Лживые обещания, причинившие
ей столько горя, исходили, скорее всего, от полковника Бойсена, но его уже
не было в живых. Ни одна из ее сестер не нашла счастья в браке, но до
какой степени они были несчастливы - это я понял только в тот вечер,
уловив кое-какие аналогии. У старшей, Лилы, муж во время прогулки свалился
со скалистого обрыва над Гудзоном. Ее допрашивала полиция, и все
семейство, включая меня, возмущалось такой подозрительностью, но, может
быть, она и в самом деле легонько его подтолкнула? Стелла, следующая но
старшинству, вышла за алкоголика, он окончательно спился и умер. Но Стелла
была женщина вздорная, изменяла ему, так, может быть, ее поведение
ускорило его смерть? У Джессики муж утонул при загадочных обстоятельствах
в озере Джордж, когда они, остановившись там в мотеле, вздумали пойти
ночью купаться. А муж Лоры погиб в автомобильной аварии, когда за рулем
сидела Лора. Неужели все они - убийцы? - подумал я. Неужели я породнился с
целым выводком закоренелых убийц? Неужели Зена с досады, что не стала
членом конгресса, замышляет убить меня? Нет, едва ли. Я не столько
опасался за свою жизнь, сколько жаждал ласки, тепла, любви, радушия - всех
невинных радостей, которые, как я твердо знал, возможны в этом мире.
На следующий день в обеденный перерыв один сослуживец рассказал мне,
что встретил в гостях некую Лайлу Смайт, девицу, по его словам, безусловно
доступную. Мне-то было нужно другое, но я не устоял против мучительной
потребности возобновить знакомство с более отзывчивыми образчиками женской
половины человечества. Мы простились у дверей ресторана, после чего я туда
вернулся, чтобы найти в справочнике телефон Лайлы Смайт и попробовать
договориться о свидании. Одна из лампочек, освещавших справочник,
перегорела, печать казалась бледной и нечеткой. Я нашел ее имя, но оно
стояло в самом темном углу страницы, прижатом обложкой, и прочесть номер
оказалось нелегко. Что это, неужели я теряю зрение? Мне нужны очки или
освещение очень уж плохое? Забавная вроде бы получается ситуация: человек
решил завести любовницу, а сам уже не способен прочесть строку в
телефонном справочнике! Двигая головой взад-вперед, как утка, я наконец
разобрал номер коммутатора, потом чиркнул спичкой, чтобы прочесть
добавочный. Горящая спичка выпала у меня из пальцев и подожгла страницу. Я
стал дуть на огонь, но от этого он только запылал веселее, и пришлось
сбивать его руками. Я невольно оглянулся - что, если кто-нибудь видел? Так
и есть - возле будки стоял высокий поджарый мужчина в пластиковом берете
поверх шляпы и прозрачном синем плаще. Я испугался. Мне почудилось, что он
что-то олицетворяет - не то совесть, не то грех, - и я вернулся на работу,
а Лайле Смайт так и не позвонил.
Вечером, когда я мыл посуду, Зена появилась на пороге кухни.
Обернувшись на ее голос, я увидел у нее в руке мою бритву (щетина у меня
жесткая, и я бреюсь "опасной" бритвой).
- Ты бы не раскидывал такие вещи где попало! - кричала она. - Если
жизнь тебе дорога, не раскидывай такие вещи где попало. Другая на моем
месте тебя бы на куски изрезала за все, что я вытерпела...
Я не испугался. Что я ощутил? Не знаю. Замешательство, предельное
замешательство и еще какую-то необъяснимую нежность к бедной Зене.
Она ушла наверх, а я продолжал мыть посуду и думал, во многих ли домах
на нашей улице происходят подобные сцены. Но господи, господи, до чего же
мне в эту минуту хотелось хоть немного, мягкости, кротости, ласки, шутки,
уюта и доброты. А покончив с посудой, я вышел черным ходом во двор. В
сумерках мистер Ливермор брызгал из пульверизатора краской на бурые
проплешины своего газона. Мистер Ковач жарил рябчиков. Не я придумал этот
мир со всеми его парадоксами, но путешествовать мне не привелось, и
поскольку ничего интереснее наших дворов я, возможно, никогда и не увижу,
то и наблюдал этот пейзаж, даже плакат "Опасно для жизни - готовят
мужчины", внимательно и с чувством. В воздухе звучала тихая музыка, она
звучит всегда, и это еще обострило мое желание увидеть красивую женщину.
Потом вдруг поднялся ветер, ветер, пахнущий дождем, и по нашим дворам
повеяло запахом дремучего грибного леса, хотя лесов в наших краях нет.
Этот запах взволновал меня, и я вспомнил, как бывает, когда ты юн и
счастлив и в свитере и чистых холщовых штанах идешь по комнатам дома, где
прошло твое детство и где летом за всеми распахнутыми дверями и окнами
зеленой с золотом завесой свисала листва. Нет, я не просто вспомнил свою
юность, я словно окунулся в нее. И более того: в этом далеком видении сам
я, умудренный опытом, не только обладал всеми преимуществами юности, я мог
их оценить. Из телевизора Ливерморов неслась музыка вальса. Мелодия была
такая изящная и грустная - не иначе как реклама деодоранта, или дамских
бритв, или поясков. И не успела музыка смолкнуть - а запах леса еще
держался в воздухе, - как я увидел ее, она шла ко мне по траве, еще шаг,
еще, и я ее обнял.
Ее звали Ольга. Я не могу изменить ее имя, как не могу изменить ничего
в ее облике. Она была всего лишь праздной мечтой, и я это знал. На этот
счет я никогда не обманывался. Я много чего воображал в жизни - что
выиграл дубль на скачках, что поднялся на Маттерхорн, что отплываю первым
классом в Европу, - и Ольгу я, вероятно, создал в своем воображении из той
же тоски по свободе и нежности, но в отличие от других моих грез она
явилась с запасом совершенно точных фактов.
...Закладка в соц.сетях
