Жанр: Драма
Бобка
...ию, чтобы с ним общаться, - ведь Бобка и сам в прошлое лето был
годовалым щенком. Он то гавкал на котенка, то, когда искушение поиграть
побеждало, припадал на передние лапы, чтобы сравняться с ним ростом, и
нетерпеливо натягивал цепь. Хозяйка подождала, пока они попривыкнут друг к
другу и у котенка уляжется на спине шерстка, потом нагнулась взять его, но
котенок сам побежал в сторону веранды, будто почуяв, что именно там ему
назначено жить.
С появлением Капитона Бобкина сторожевая служба чуть разнообразилась.
Прибавилось занятие для зрения: следить за подвижным существом и разгадывать
его действия. Вначале, пока Капитон был наивным котенком, это было нетрудно.
Он гонялся за мелкими предметами: за конфетными бумажками, которые Мальчик
подбрасывал ему и дергал за нитку; сам приставал к любой отдельно лежащей
мелочи, оживляя ее лапками для игры и преследования; или старался зацепить
коготками низко летающих мух. Но пугался больших вещей - мяча, швабры,
неожиданного появления Бобки, - вскидывался на лапках или же припадал к
земле, урча и напружинивая лапку, чтобы ударить, а часто, не выдержав,
пускался наутек на веранду или до ближайшего дерева. Мелким рыбкам, которых
ему давали, сразу отъедал голову, чтобы они теряли облик и уже не смогли бы
извернуться и ускользнуть; а на сухую колбасную кожуру мурчал и злился, как
на живую и враждебную, потому что она сопротивлялась жеванию и не хотела
быть проглоченной.
Потом Капитон подрос: разочаровался ловить мух, признал Бобкино
существование и осмелел захаживать на его территорию - интересоваться, что у
него в миске и в конуре. Бобка бестолково радовался, подробно обнюхивал
Капитона, припадал мордой на лапы, прыгал и даже дурашливо пугал отрывистым
басистым хуканьем, - не знал, как играть с непохожим на него существом. И
вскоре примирился: не суждено - и они дружили без игровой возни, одним лишь
учтивым наблюдением жизни другого, а потом, когда бытие каждого пригляделось
до подробностей, и одним лишь доверчивым приятием - ощущением единой
хозяйской родины.
Капитон, конечно, заметил, что Бобка стал инвалидом, но особого вида не
подал, хотя и озадачился вначале его новой подскакивающей побежкой, а по
ночам чаще просыпался, привыкая к иному звяканью Бобкиной цепи, будто ее
теперь кто-то встряхивал, а Бобка спал в конуре и ничего не слышал. Первые
дни Капитон стеснялся приближаться к невеселому почужевшему Бобке, несмотря
на то что Мальчик теперь подкармливал пса сверх положенных остатков и в
миске у него появлялась любопытная снедь.
Зато стал навещать Бобку соседний пес по кличке Вэф. Вэф был уже старенький,
но из-за своей щуплости и умильной крутолобастой морды выглядел
щенком-переростком. Прибился он к соседям самостоятельно, когда Бобка еще
ползал сосунком и его прибытия, конечно, не помнил.
...Вэф тогда просто подошел с наружной стороны калитки и незлобно гавкнул:
"В-вэф! В-вэф!" Взрослому сыну владельца понравился такой наивный подход; он
впустил пса во двор: мелкого, грязно-кудлатого, лохмоногого дворнягу со
светло-пегим окрасом и неизвестным прошлым, - тут же назвал его Вэфом, дал
ему поесть и даже сколотил наспех конуру; видно, для того, чтобы отец, вечно
сердитый на него, на сына, что он мало работает в огороде и все больше
гоняет музыку на полный звук или укатывает на мотоциклах с компанией, не
прогнал бы Вэфа со двора. Вэф служил плохо, за весь день гавкал несколько
раз, как одышливый старичок: "В-вэф! В-вэф..."; на цепи он сразу захандрил,
ошейник глубоко утонул в его пушистой шее, которая оказалась совсем тонкой;
цепь ему была и чуждой, и тяжелой, днем он уставал от нее, а ночь напролет
отдыхал. И его отпустили служить вольно. Осенью, когда сын уехал, его
седовласый отец хотел прогнать нерадивца, но тот, каждый раз послушно уходя,
через несколько дней снова являлся со своим кротким "В-вэф, в-вэф" и достиг
того, что его надоело прогонять. Так он прожил зиму (щели в конуре пришлось
заткнуть крученой бумагой), а весной Седовласому принесли взрослого щенка,
тоже простопсина, но от давней дворовой суки без бродяжьего прошлого. Сын
Седовласого - он в это время как раз снова наезжал к отцу - дал новому псу
дурашливую кличку Мопед. Мопед быстро возмужал и вскоре вытеснил Вэфа из
конуры в случайно упавшую набок водосборную бочку, и его законно посадили на
цепь, а Вэф остался при нем, как старый родственник. Седовласый, совсем к
этому времени привыкший к Вэфу, не стал ставить бочку обратно на попа, лишь
откатил ее подальше от угла дома, чтобы ее теперь зря не заливало, и подпер
камнями. Приятели сына любили Вэфа за то, что он провожал их от калитки до
дому своим деликатным вэфканьем, а если те хоте- ли - охотно подставлял
черно-пятнистый лоб с крупными ушами под снисходительный треп. Тогда как
Мопед облаивал их мелко, но настойчиво, не давая себя гладить.
Правда, с появлением Мопеда Вэфу стало меньше перепадать едового внимания, и
он в последнее время жил на три двора: два ближних по улице дома были без
песьего призора, и Вэф стал отираться там под кухонными окнами, а хозяйки,
завидя его невинную морду, разделывали мясо от костей не так тщательно, как
раньше.
...До своего несчастья Бобка держался с Вэфом пренебрежительно, даже
высокомерно, хотя бы потому, что тот был мельче, с несуразным гавканьем, и
никудышный для дворовой службы - без чувства своей единоличной территории.
Он быстро отгавкал попытки Вэфа пристроиться также и к их кухонному окну, а
летом - его терпеливое вылеживание в сторонке от очага, пока Хозяйка
что-нибудь сготовит. А Хозяин добавил Вэфу пинка. Все же Вэф, больше не
заходя к ним, с улицы привечал Бобку своим мочалистым, без особой формы,
хвостом. И Бобка быстро догадался зря не тратить на него горла.
Теперь, когда он одиноко замкнулся в конуре, Вэф стал навещать его через
случайную щель в заборе. Он почуял разницу в Бобкиной службе, выспрашивал
его издали "В-вэф? В-вэф?", а когда увидел его беспомощные инвалидские
скоки, сам, не побоявшись, подошел и познакомился с ним, причем осторожно
понюхал и свежую корочку на культе, - а горюющий Бобка не смог показать
былой гонор. Все же Вэф не совсем впустую прожил свои долгие дворняжьи годы:
его сметки хватило понять, что молодой, устойчивый по службе Бобка - тем
более крупнее его, Вэфа, - потеряв лапу, сразу стал ему ровней. Понял это и
Бобка, исскуливший ночами всю свою спесивую заскорузлость. Они подружились,
и Вэф иногда, с молчаливого Бобкиного согласия, брал из его миски косточку
потощее.
По другую сторону двора жила белая остромордая сучка Аста. Она, как и Вэф,
была вольноотпущенной, но пределов своей территории почти не покидала,
служила ревностно и аккуратно. Стоило ее владельцам после отлучки войти в
калитку, как она тут же выпрастывалась из конуры, забегала вперед них в
глубь двора и, неся хвост опрятным колечком, громко сообщала хозяевам, что
порученная ей территория в полном порядке: вот-вот, вот ведь - насквозь
пролаяна.
У Бобки сложились с ней натянутые отношения. Еще вначале, когда он впервые
осознал ее как суку, он обнюхал ее с настырным дружелюбием - и за это она
стервозно цапнула его, причем прихватила зубами одну лишь шкуру, чтобы было
больней. И Бобка ее с тех пор не то что невзлюбил, но отметил, что как самка
она остерегает себя слишком рьяно. Что его и остудило. Потом, при редких
встречах на улице, он, послушный велению обязательной перепроверки
знакомства, учтиво, опасливо обнюхивал ее, вспоминал то стервозное клацанье
челюстями, ее мелкие зловредные зубки и больше не приставал - притерпелся
подавлять интерес.
...В начале осени Бобка все чаще стал появляться из конуры, осваиваясь с
безлапым положением. Он и сам чуял, что служба его запущена, лай редкий,
тоскливый, и Хозяин стал беспокоиться за сохранность двора, а особенно
свиней. Однажды он снова присел перед Бобкой, пощупал культю, а Мальчик
опять горячо убеждал его не прогонять инвалида, ведь лаять он не перестал, а
ночью посторонним не видно, кто это там гремит цепью - полноценный пес или
калека. Хозяин подумал-подумал и потрепал Бобкины уши - оставил.
Постепенно Бобка обессилил языком грызущего зверька, кончик культи перестал
сочиться и затянулся сплошной коркой, правда, очень нежной: сквозь нее еще
болезненно ощущалась шероховатость земли.
Вскоре хозяева перебрались из-под навеса на веранду, а потом и совсем не
стало их видать за едой - перешли в дом и оттуда выносили Бобке, как и
раньше, жирный слив из тарелок.
Осень наступала теплой и тихой. Пучки лука, подвешенные на веранде,
лоснились от сухости, Хозяйка выметала пыль и паутину, усыхающих на стекле
ос и мух.
Бобка иногда скулился погулять, чтобы без цепи как следует размять
отлежанное тело. Но Хозяин выпускать инвалида запрещал.
Потом полили холодные тягостные дожди, и грызущий зверек в культе снова
ожил, еще и потому, что Бобка содрал нежную корочку: он придерживал кость,
чтобы погрызть. Снова без сна он ожидал смутного рассвета, чтобы забыться от
занудливой ночной хвори. Тянуло по озеру мглистой хмарью; вороны каркали на
разные лады: одни скрипуче стенали, как лодка на озере, когда гребут
веслами, другие каркали хрипло и низко, судорожно распуская крылья, зябко
хлопоча и вновь сосредоточиваясь, - эти будто перехрюкивались с живущими в
сарае свиньями.
Бобка злился на свиней, когда от них дул ветер: их густо-вонючий запах
подавлял разнообразие всей удаленной жизни, и пресная серость застила не
только Бобкин взор, но и забивала нюх. В одну из таких промозглых ночей,
когда шел стойкий свиной дух с туманом, в котором глохло даже цепное
бряканье соседского Мопеда, и ничем, кроме сырого древесного шума, нельзя
было отвлечься, Бобка чуть не взвыл от тоски. Спал весь мир: хозяева,
Мальчик, соседи, свиньи, дрых на веранде кот Капитон, не слышно было ни
ближних, ни дальних псов, даже блохи, грызущие Бобкину шкуру днем, и те не
шевелились, угревшись на ночь. А Бобка держал глаза открытыми, вглядывался в
смутные заборы, крыши, в клубящуюся белесую тьму над озером; вглядывался
нароч- но - знал, что взгляд его от зоркого бдения утомляется, немеет, веки
тяжелеют, жмурятся - и тогда сами просятся спать. Он смотрел долго, пока
веки не начинало пощипывать, словно их кромки закислились от прохлады, - и
потом сразу оставлял сопротивление. Веки удовлетворенно смежались,
становилось немного уютней, теплей (будто глаза запирали выход тепла), и
обычно вскоре наваливался сон. Но в ту ночь не подействовала и эта
безотчетно нажитая уловка. Как только взгляд окунулся в тьму, все слепое,
приглушенное и забитое свиной вонью внимание переключилось на зловредно
жующую тварь.
Как бы этот неуловимый зверек не съел остаток лапы совсем и не разохотился
бы пожирать с плеча все тело по порядку. Бобка ощущал, как тот свободно
ползает во всей культе до лопатки, и искать его, чтобы прищемить зубами,
болезненно, да и тщетно. Он несколько раз забывался от тумана во тьму глаз,
но все с меньшим толком - и, не чуя иного выхода, тихонько заскулил. Сухой
шершавый скулеж немного грел изнутри и вроде бы частично выталкивал зверька
наружу. Бобка заскулил громче, но вскоре через форточку услышал спертый
окрик Хозяина, понимающего сквозь собственный сон, что это Бобка голосит не
от посторонних шумов, а сам по себе, от уныния. Бобка посмотрел на темное
окно хозяйской спальни; ему всегда становилось грустно, когда оно поздно
вечером гасло, жизнь хозяев замирала, еще раньше гасла жизнь в окне
Мальчика; никто не учитывал Бобкиной службы, и никто уже о нем не помнил, а
лаять если и разрешалось, то по существенной причине. Бобка посмотрел на
окно - и горючий скулеж, как последний выход, комом заперся в его горле. Он
завернул голову к плечу и сунул нос в свою шерсть, в свой сугубый Бобкин
запах, неприметный днем, к природненным, живущим при нем блохам - и не было
ему иного утешения.
После дождей было несколько солнечных дней без ветра, чуть потеплело от
тишины, и вновь объявились комары, - но новый холод загнал их на веранду, в
последний остаток тепла. Там Хозяин добивал их полотенцем, а Мальчик
наблюдал, - он, наверное, уже успел соскучиться по лету, - пока отец не
запнулся об него и не дал подзатыльника. Тут же нашлось для него дело: слить
воду из аквариума, чтобы занести его домой, и принести Капитону корытце с
песком. А Хозяин принялся за мух, последних и квелых: подсекал их ладонью со
стола, со стен, жомкал в кулаке и выбрасывал в раскрытую створку.
Хозяйка собрала пучки лука и снесла их в погреб, а сухие корешки и связки
жухлых грибов оставила. И по прошлому году, по шибанувшему в нос резкому
запаху от теплой одежды хозяев, развешанной на ветру, Бобка вспомнил: скоро
должен быть снег - белое и холодное, будто сразу влезающее в нос сырым,
плотным пухом, гасящим нюх, - может, потому, что запахи земли становились
дальними, загадочно измененными и сразу как бы давними и невозвратимыми, а
сверху нарождалась молодая непривычная жизнь новых запахов.
Но первый снег вышел мокрым, недолгим - продолжением последнего дождя. Шел
он полночи, постепенно укутывая все вокруг свежей, как будто светящейся
изнутри потаенностью. Бобка проспал утреннюю сумерь, до того тихо и пушисто
убаюкал его снег, а когда открыл глаза и осознал нюхом острую снеговую сырь,
то возбужденно заскулил. Как ни чуял он приближение снега, как ни ожидал его
- увидев, взволновался до крайности. Он не узнал окружающий мир, остались
лишь сглаженные очертания. Двор, насквозь пронюханный, просмотренный и
надоевший до незамечаемости двор, оказывается, ожил. Ожил двор и всякий
предмет в отдельности, каждый камушек и дощечка; всем полагалось по пушистой
шапчонке, такой разной у всех, что Бобка сразу постиг их разноликую
сущность: камешки круглые и наивные; забытые у крыльца Хозяйкины галоши, до
снега голые и холодные, теперь важно утеплились на зиму; лестница на чердак
своими чертами ступенек кичилась, что она тут самая стройная и непохожая; а
каждый столбик забора торчал как неподвижный сторож в папахе. Деревья же -
те будто приподнялись над землей: им за ночь побелило все ветки, и они
теперь, темные от прежних дождей, смотрелись как тени снежных полосок от
небесного света.
К середине дня снег съежился до пушистых комочков, хохлясь на кустиках сухой
травы, на дощечках, ветках и ступенях лестницы; а местами его размесили
хозяева. Между комочками проступила земля, вскоре она прочернелась, наползла
на пушистые комочки и растворила к вечеру весь нарядный мир в шапчонках.
Бобка огорчился: вместе со снегом растаяло и чудесное видение.
Но через несколько дней зима пустила перед собой небольшой, подсушивший
землю мороз и двинулась терпеливо, уверенно. Посыпал мелкий снежок, плохо
видимый, но упорный, потом прояснилось, мороз прихватил его корочкой, - и
снова повалило.
Вместе с наступившей чистотой и обновлением настроения на Бобку нашли и
зимние заботы. В начале зимы конура продувалась, - за лето она рассохлась до
щелочек, - и Бобка зябнул на подстилке - на залежанной до сального блеска
старой телогрейке Хозяина. Особенно мерз кончик культи, которую он для
мягкости клал поверх лапы. Класть же лапы наоборот - для зимнего согрева -
не сразу научился. Поначалу он накрывал культю мордой, но так уставала шея,
и вскоре незаметно для себя Бобка стал накрывать кончик культи целой лапой.
Ледяные ветерки понизу донимали Бобку до дрожи - не то что в прошлую зиму.
Ведь летом Мальчик заметил, что псу стало трудно влезать в конуру:
перепрыгивая порожек, Бобка стукался теменем. Мальчик указал Хозяину, и тот
спилил порожек до земли. Теперь же, когда прошло столько времени, Хозяин
забыл, что у Бобки был уютный круглый вход в конуру; забыл и ничего
утеплительного не устроил; не прибил хотя бы над входом войлочных полосок до
земли, как у Вэфа на бочке. Может, потому, что у Бобки стал бы хуже
служебный обзор из конуры.
Когда холодное продувание стихло, повалили густые безветренные снега, и дом,
курятник, деревья, ближний видимый лес все время летели вверх. Бобке
становилось волнительно, тревожно: как бы весь видимый мир не вознесся и не
забыл бы его на цепи в самом низу огромных снегов. Бобка тихо скулил,
чураясь непрошеных видений; заострял взгляд на снеге, чтобы остановить
вечный улет окружающей тверди; а крупные снежинки провожал глазами до земли,
убеждаясь в их пропадающей остановке.
После снегов ночное пространство становилось особенно прозрачным и черным,
словно его начистили снежинки. Поднимался ветер, злее прежнего, постепенно
завьюжил сугробом Бобкину конуру, немного погустела шерсть - и под ней
теперь быстрее нагуливалось тепло.
Соседской псине Асте за хорошую службу прицепили на дверцу пружину, и ей там
было хорошо - в обитой войлоком конуре. В дверце выпилили окошко для обзора
и приделали туда стекло. И хитрюга Аста сама научилась оттягивать дверцу
лапой.
К середине зимы надолго прояснилось, забылась озерная вода - там была
снежная равнина. Сумерки надвигались рано; вскоре после прихода Мальчика
морозная дымка скрадывала лес, и деревья сливались в темную полосу частокола
с зубчиками верхушек; снежная гладь озера за забором тускнела, Бобка терял
ориентиры прорубей и тропинок, взгляд его вяз и тонул там, и от слабости
голодного ожидания он обычно задремывал - до наступления темноты. Просыпался
с приходом Хозяина, подрагивал, ждал, когда принесут горячую похлебку с
костями, от которой становилось тепло, бодро, иногда даже жарко. Хотя вскоре
он остывал до прежнего равновесно-зябкого состояния, чтобы не отдавать много
тепла морозу.
Ночи были долгими, хрусткими и прозрачными от неподвижной стужи; луна с
вечера путалась в печных дымах, а к полуночи застывала четко и яростно, как
напоминание о чужом, грозном, неизведанном мире, который она зрит
одновременно. Бобка чуял, как огромно-одинокий светящийся глаз завораживает
собой стайные полчища зверья, которого он не видел, но знал, что оно существует
- может, сразу за сплошным частоколом леса, - знал настороженной
шкурой и безотчетной памятью нюха, и лучше бы убрался с неба этот сосредоточенный
зритель всеобщего плача, рыка и воя. Подолгу, не мигая, Бобка
следил за ночным светилом, подавляя наваждение, напуганно, злобно повывал, с
затихающим ворчанием закрывал глаза - но там, в безопасной тьме зрения, луна
вдруг превращалась в жгуче-черный круг - как отверстие в логове, - и неясный
свирепый оскал мерещился изнутри. Все телесное тепло на миг покидало Бобку.
Он крупно вздрагивал, вставал, встряхивая цепью, расправлялся, топтался
немного в конуре и заново сворачивался на телогрейке - туже, теп- лее и
безопаснее, чутче вслушивался в земные звуки; смотреть старался по окрестностям
и понятным предметам, хотя глаза так и подтягивало устрашительной
силой вверх - дальше всматриваться в луну, чтобы постичь ее главную суть на
небе.
Потом он незаметно засыпал, угревшись мордой в своей успокоительной
дремотной шерсти. Просыпался обычно под утро, в холод; поднимал голову - и
люто шибало в разомлевший нос, так что невольно морщилась морда, слегка
слезились глаза, индевели на морде редкие волоски, смазывая обзор. Кругом
тихо сипело каким-то непонятным окружающим дыхом - или же это был шуршащий
выдох самого Бобки?
Подолгу брехал соседский пес Мопед - осторожно, визгливо, боясь запустить в
глотку много морозу. Бобка почти не водился с ним: Мопеда отвязывали редко и
то по утрам - он и сам не просился. Но по его лаю и запахам, которые
приносил с собой живший с ним во дворе Вэф, Бобка чуял, что Мопед трусоват,
а лает больше для бодрости, непрерывно злясь на морозный шорох, как оса на
стекло. Сам Бобка гавкал открыто, не боясь застудить глотку, - и лишь когда
подходили к калитке или шарили взглядом по двору; а если помогал ветер,
внюхивался, боясь ошибиться и, не признав знакомца хозяев, слишком
отчужденно облаять, - тогда как Мопед охаивал всех подряд, в том числе и
своих владельцев; лишь когда те открывали калитку, менял остерегающий лай на
приветственный, будто признал сразу, а лаял от радости.
Зима тянулась долгой, снежной, скучной. От неудобной инвалидной жизни на
цепи Бобка хирел, привык помногу дремать, уткнув нос в культю, а лето и
станционная компания расплывались в его памяти как почудившаяся блажь.
По-прежнему он чтил Хозяина, не уставая ждать от него скупого внимания,
бодрился от появления Хозяйки с дымящейся миской и по старой памяти скулил о
прогулках при виде Мальчика. Но у Мальчика были свои зимние игры и местные
приятели, они с кривыми палками гоняли на озере кругляшок или сигали с
берега на санках, а медлительного Бобку с собой не брали.
Хорошо еще, изредка навещал Вэф. Он хлопотливо семенил от дыры в заборе по
самочинно протоптанной тропинке. Лапы с волосяными книзу уширениями, будто
утепленные тапочками, оскальзывались с бугорков в ямки. Уже издали он
привечал Бобку грязно-белой лохматиной хвоста, а подбежав, осматривался, не
заругаются ли Бобкины хозяева, вынюхивал новости Бобкиной еды и жизни. Бобка
в свою очередь пронюхивал изменения в их местной округе, которые приносил на
себе вольно отирающийся везде Вэф.
К концу зимы двор занесло на ползабора; навес, курятник и угловую будку
захлобучило толстыми, оплывшими книзу пластами; стали глубже тропинки, и
Капитон, выбегавший из дому просвежиться, скрывался в них с головой и с
хвостом, которым он с зябкой чуткостью повторял все извивы своего гибкого
тела, чтобы не касаться шершавых снегов. Пробежавшись по своим надобностям и
удостоверив Бобку, - Бобке приходилось, медленно гремя цепью, вылезать
навстречу и заодно самому разминаться, - Капитон возвращался к веранде,
устраивался на чурбаке и, поджав лапки, опоясав их уютно хвостом, сонно
грустил лениво-внимательными глазами, пока его не впускали в дом. Дома он
появлялся в окне Мальчика, смотрел оттуда на Бобку почужевшими глазами; сидя
боком, вдруг торчмя вскидывал голову, будто случалось чего (на самом деле
ничего такого не случалось, либо сущий пустяк, вроде комочка снега с
дерева), потом опадал, надолго ссутуливался неподвижным комом, обезнадеживая
хмурые сумерки - как и Аста, с угрюмой упорностью высматривающая двор через
свое окошечко в дверце, - что стремиться некуда, все доступное состоит из
тропинок и неширокой вязкой дороги на их единственной улочке, и остается
одно: ожидать чего-то более радостного.
Не меньше, чем от первого снега, взволновался Бобка, почуяв весну, хоть и
ничего резко переменчивого не случилось. Чаще стал появляться из дома
Капитон, и глаза его глядели внимательнее, чутче; солнце уже вставало до
ухода из дома не только Хозяина, но и Мальчика; смягченные ветры несли с
собой первые запахи оттайки; осыпались с елей комья угнетающего их снега, а
снег потемнел, и постаревшая земля осунулась буграми ему навстречу. И как-то
в тихий солнечный час после полудня, когда изредка срывались с крыши
неслышные капли, оголился темный клочок под стеной сарая, где недавно
кончилась поленница. Бобка определил землю нюхом, а потом и увидел и по
памяти двух прошлых лет понял: нашествие снега-холода и пресной запаховой
невнятицы проходит; скоро оплавится большая мокрядь, разморозится послойная
память зимы - от последнего снега вспять до осени; а там - взгомонятся и
шумно заживут птицы.
Все же случился один пугающий внезапностью звук - громыхнувшая лавина, -
после чего стало окончательно известно: время зимы прошло, и земля тронулась
к всеобщему потеплению. А был теплый, с долгим солнцем, день; такой тихий -
что было слышно, как сам собой оседает и ухрумкивается снег, как с крыши
вовсю уже сочатся капли. И вдруг - жестяная надвижка, шумно-шелестящая,
близкая и панически нарастающая. Что это? Проревевшая в небе невидимая
машина? Никогда ее Бобка не слышал так неожиданно низко. Что ли, вихрь
ветра? - но так громко! И если хотя бы на деревьях были листья; или это
гром, что бывает летом? Но почему не встревожилось заранее? В один миг Бобка
напугался, неуклюже отпрыгнул к конуре, понял звук, увидел надвижку и
успокоился. Оказывается, это сполз подтаявший пласт с жестяной крыши
веранды. Значит, все, что копилось зимой, ухнуло разом - значит,
невозвратимо. И Бобка не только успокоился - всколыхнувший испуг радостно
растревожил его. Окружающее медленное пробуждение будто сразу получило
толчок, а тихие звуки оттайки стали слышнее, чище и умиротвореннее.
А вскоре на улице, во дворе, у озера - кругом - объявились птицы, гомонящие
и нахальные, будто это они, а не Бобка, караулили и сохранили за зиму двор с
его крышей дома, парой печных труб, голыми и хвойными деревьями, прочим
прилегающим имуществом, которое они теперь угнездяли и осваивали. Бобка
гавкал на них от полноты нового, не испытанного раньше довольства, оттого
что они - есть, снуют перед ним, эти большие вороны, сороки, грачи, прочие
вздорные воробьи, что они оживили голые верха и закоулки, наполнили
созерцание звуками, движением и общим делом единого соблюдения двора.
Позже он гавкал и на бестолковость галок: морозными утрами те прыгали,
разогнавшись лапками, на прозрачные ледяные корочки, чтобы проломить их и
добыть высмотренную под ними пищу. Что ж они, бестолковые, не вспомнят свой
крепкий долбежный клюв? - бесился Бобка. А галки не понимали его; но от лая
учтиво приседали, чтобы сразу взлететь, а удостоверив Бобкину цепь,
продолжали спокойно хозяйничать: изворачивая головки, косили глазом на
оттаявшие крошки и снова разбегались, чтобы тщедушной тяжестью проломить
ледок.
Будоражила Бобку и весенняя жизнь Капитона. Еще не стаяли снега, а котовьи
глаза его на крупной голове стали озабоченными, отрешенными от повседневных
дел и возни с Мальчиком. Сидя на окне веранды или крыльце, он цепко поводил
ушами на ближние и дальние шорохи, смекая свои сугубые подробности. Вечерами
он исчезал за голым кустарником, а ближе к ночи кричал оттуда горестным
чужим голосом - один, в паре или в целой компании, будто его, пару или весь
их кошачий скоп истязает жуткий неслыханный зверь. Но чудовищный зверь
представлялся Бобк
...Закладка в соц.сетях
