Жанр: Драма
Писатель и самоубийство
... этому
мистическому движению переполненная чаша будет перевернута, опустошена, и пойдет
новый отсчет зловещей капели.
Оснований для гипотезы об "игре в самоубийство" немного, но все же они имеются.
Первое уже было названо - два предыдущих сеанса "русской рулетки". Второе - странный,
не соответствующий масштабу личности тон предсмертной записки: ненужные, суетливые
детали ("товарищи рапповцы... Ермилову скажите, что жаль - снял лозунг, надо бы
доругаться... В столе у меня 2000 руб. - внесите налог. Остальные получите с ГИЗа..."),
кокетство ("товарищ правительство", "сериозно", "покойник этого ужасно не любил"),
наспех переиначенное четверостишье, которое было написано совсем о другом (вместо
первоначального "С тобой мы в расчете" стало "Я с жизнью в расчете"). Такое ощущение,
что это не предсмертная записка, а соблюдение некоей формальности человеком, который
вообще-то в скорую смерть не верит. Ну и, разумеется, третье: в барабане револьвера был
всего один патрон, что со стороны "серьезного" суицидента было бы крайне
неосмотрительно. Застрелиться, особенно если целишь в сердце, не так просто, как может
показаться. Многие пытались, но лишь нанесли себе тяжелое ранение, а кое-кто из героев
"Энциклопедии литературицида" был вынужден вслед за первой пулей послать и вторую -
например, португалец Антеро Кентал (1842-1891).
Если причины самоубийства Маяковского вызвали немало гипотез и пересудов (вплоть
до версии об организованном чекистами убийстве), то мотивы ухода Цветаевой всем более
или менее ясны, спор лишь в деталях - что было самым важным среди других важных
факторов: тяготы эвакуации, общая безнадежность ситуации или тяжелые отношения с
переживающим переходный возраст сыном. Сын и в самом деле был жесток с матерью, но
очень неглуп. После похорон сказал: "Марина Ивановна поступила логично". И был прав.
Мы не можем с полной достоверностью сказать, что именно стало для 48-летней
поэтессы "последней каплей". Выбор более чем широк.Невозможность перебраться из
Елабуги в Чистополь, где она чувствовала бы себя в меньшей изоляции, потому что там
жили эвакуированные писатели? Безденежье и отсутствие заработка (предлагала переводить
с татарского в обмен на мыло и махорку, но из этого ничего не вышло)? Очередная ссора с
сыном? Или даже без ссоры: заставляла себя жить, считая, что необходима сыну, и вдруг
осознала, что, наоборот, только мешает ему своей непрактичностью, бестолковостью,
неуравновешенностью?
Конечно, какой-то последний толчок был. Достаточно сильный, чтобы стало все равно
- в сенях так в сенях, на гвозде так на гвозде, только побыстрее. Но чаша наполнялась долго,
очень долго. Все этапы наполнения известны и многократно проанализированы.
Образ веревочной петли незримо свивался вокруг ее шеи всю жизнь. Первый раз
пыталась повеситься семнадцатилетней - это было обычное, подростковое, как у многих.
Потом в Париже было два самоповешения родственников: сначала младший брат мужа,
потом, на том же крюке, его мать Елизавета Петровна Дурново-Эфрон.
Акцентуированность личности у Цветаевой выражена необычайно сильно, психика все
время на грани срыва. Такое ощущение, что в ином эмоциональном режиме она
существовать и не смогла бы. В последние годы чаша наполнялась все стремительней и
стремительней: полицейские неприятности во Франции; роковая ошибка возвращения на
родину; арест Сергея Эфрона и дочери. Осенью 1940 записала: "Никто не видит - не знает, -
что я год уже (приблизительно) ищу глазами - крюк". Потом война, бегство. Паустовский
рассказывал: "Пастернак пришел к ней помочь укладываться. Он принес веревку, чтобы
перевязать чемодан, выхваливал ее крепость и пошутил, что она все выдержит, хоть вешайся
на ней. Ему впоследствии передавали, что Цветаева повесилась на этой веревке, и он долго
не мог простить себе эту роковую шутку".
Да, было что-то, не так уж и важно что, после чего Марина Ивановна написала письма
сыну, мужу, дочери, Асеевым ("Умоляю вас взять Мура к себе в Чистополь - просто взять
его в сыновья - и чтобы он учился. Я для него больше ничего не могу и только его
гублю...") и повесилась.
В стихотворении, написанном ею за два года до смерти, - строки, которые могли бы
стать гимном самоубийц:
Не надо мне ни дыр
Ушных, ни вещих глаз.
На твой безумный мир
Ответ один - отказ.
Юность
Молодость ходит со смертью в обнимку.
Сергей Гандлевский
Самоубийство творческих людей имеет собственную возрастную динамику, не вполне
совпадающую с классической хронометрией суицида. Нормальное (то есть не
инфицированное бациллой творчества) человечество проявляет повышенную склонность к
самоубийству в три критических периода. Суицидная кривая первый раз поднимается вверх
на участке 15-24 года, потом опускается, вновь идет в гору на пятом десятке жизни, затем
снова сползает и после 70 уже окончательно загибается кверху, так и обрываясь на подъеме -
там, где ресурс оси с пометой "кол-во лет" иссякает.
Три переломных времени жизни - взросление, вершина и увядание - каждое по-своему
собирают жатву среди не умеющих взрослеть, не умеющих спускаться вниз и не умеющих
стариться. В некоторых странах, равно как и при определенных социальных ситуациях, этот
график может выглядеть по-разному, но в целом общемировая тенденция именно такова.
У героев нашей книги критических возраста тоже три, но второй из них несколько
смещен по оси времени, он наступает и кончается раньше - перед сорокалетним рубежом,
там, где заканчивается молодость. Обычный человек переживает так называемый midlife
crisis лет в сорок пять-пятьдесят, когда вдруг делается ясно, что шансов и времени стать
богатым, знаменитым и любимым больше нет. У писателей причина надлома иная. В
тридцать пять, тридцать семь, тридцать девять лет многие из них заболевают недугом, имя
которому творческий кризис, и начинают совершать безумные, саморазрушительные
поступки: пускаются в авантюры, стреляются на дуэли, просто стреляются. Большинство
литераторов благополучно преодолевают опасный порог, но немало таких, кто, выжив,
утрачивает способность творить и в дальнейшем пишет хуже и меньше. Или вовсе не пишет.
Об этом синдроме мы поговорим более подробно в главе "Творческий кризис", сейчас же
нас занимает тот особенный возраст, когда почти каждый ощущает себя творческой
личностью, а стало быть, почти на всякого человека распространяются жестокие законы
расплаты за повышенную восприимчивость к тому, что Ясперс называл "трансцендентными
знаками бытия". В психиатрии существует термин "метафизическая интоксикация",
обозначающий отравление юношеского сознания вечными вопросами бытия. Всякий юный
человек, если у него развиты ум и чувства, в период взросления неминуемо становится
философом. В сочетании с юношеской склонностью к аффектации и принятию
скоропалительных решений это образует гремучую смесь, чреватую экзистенциальным
взрывом.
Для того чтобы сорокадевятилетний человек наложил на себя руки, у него должна быть
какая-то основательная причина: крах семьи или карьеры, банкротство, утрата близкого
человека. В семьдесят девять резон тоже найдется - немощь, физические страдания,
одиночество. Но в восемнадцать убивают себя с невероятным легкомыслием, часто вовсе без
каких-либо внятных причин. Виноваты гормоны, пробуждающаяся самостоятельность
мышления. Мир перестает быть понятным, или, наоборот, кажется, что все в нем слишком
понятно, да и понимать-то особенно нечего.
Ранняя пора взросления ставит человека в положение первооткрывателя. Пусть он
открывает давно открытую Америку, а изобретает трехколесный велосипед - неважно.
Открывательство и изобретательство - занятия творческие. В юности всякий переживает
период спонтанного творчества. Многие, кому предстоит прожить приземленную, далекую
от всякой креативности жизнь, в 16 лет пишут стихи, философствуют или хотя бы
выступают в самодеятельности.
Кавабата Ясунари считал, что истинной способностью видеть и понимать прекрасное
человек обладает лишь в пору "первого" и "последнего взгляда", то есть на пороге жизни и в
преддверии смерти. Причем если дар "последнего взгляда" дается немногим избранным, то
"первый взгляд", ясный и зоркий, естественным образом достается всякому подростку.
Образцом чистоты литературного стиля Кавабата называл сочинения учеников начальной
школы, потому что эти тексты искренни, точны и избавлены от каких бы то ни было
излишеств.
Обычный человек довольно легко расстается с раннетворческим периодом своей
жизни, устремляясь к иным, более практическим интересам и занятиям. Но для некоторых
"первый взгляд" становится и последним, потому что был он слишком уж требовательным и
бескомпромиссным. Юношеский максимализм, экстремизм, а более всего то, что еще не
выработалась привычка жить, - вот главные причины раннего суицида.
Если говорить о людях пишущих, то куда более опасным выглядит погубивший
стольких литераторов "синдром 37 лет", но так ли это на самом деле?
Вполне возможно, что драматичнее всего ряды будущих гениев редеют на 20-летнем
рубеже, а современники и потомки остаются в неведении, так и не узнав, как безгранично
талантлив был очередной юный самоубийца, какой потенциальный заряд творческой энергии
был в него заложен. Возможно, "метафизическая интоксикация" для того и существует,
чтобы доля творческих людей не получалась слишком высокой. Происходит своего рода
естественная фильтрация, защищающая наш предприимчивый и прагматичный
биологический вид от ненужного перекоса. Бог весть сколько несостоявшихся Байронов,
Рафаэлей и Эйнштейнов ежегодно теряет человечество из-за юношеских самоубийств. Лишь
в единичных случаях нам становится известно, какой редкостный талант утрачен - да и то,
как правило, уже задним числом. Время от времени литературоведы вдруг открывают новое
имя среди тех, кто уничтожил себя, еще не успев толком войти в литературу.
Так, например, произошло со швейцарской писательницей Лорой Бергер (1921-1943),
которая при жизни напечатала лишь несколько рассказов и детских сказок.Уже после того,
как Лора утопилась (кажется, из-за несчастной любви), вышел ее роман "Башня на холле",
высоко оцененный Германом Гессе, расхваленный критиками и вошедший в золотой фонд
швейцарской литературы.
Через много лет после смерти была замечена и оценена по достоинству австрийская
поэтесса Герта Крефтнер (1928-1951). Стихи девушки, отравившейся несколько десятилетий
назад (разумеется, тоже из-за любви), вошли в моду, и теперь Крефтнер считается одним из
самых ярких имен послевоенной австрийской поэзии.
Посмертно осенила слава и хрестоматийного самоубийцу "с рассудка", юного
философа Отто Вейнингера (1880-1903), который вбил себе в голову (и даже талантливо
обосновал), что еврею жить на свете преступно и невозможно.
Но и ранняя прижизненная слава не всегда становится якорем, помогающим
литературному подростку зацепиться за грунт и переждать экзистенциальную бурю опасного
возраста. Французские драматурги Виктор Эскус и Огюст Лебра проснулись знаменитыми
после шумного успеха их пьесы "Мавр Фаррук". Первому из соавторов было восемнадцать
лет, второму пятнадцать. Театральная критика превозносила юных гениев до небес, однако
две последующие пьесы были встречены куда более холодно, и этого вполне обыденного для
пишущего человека обстоятельства оказалось достаточно, чтобы мальчики решили уйти из
жизни. В соответствии с романтическими веяниями эпохи они умерли (отравились угарным
газом), держась за руки и оставив письменные декларации. Эскус (1813-1832) написал: "Я
желаю, чтобы газеты, которые известят публику о моей смерти, непременно напечатали
следующее: "Он убил себя, потому что ему здесь было не место; потому что у него не
хватило сил идти вперед или пятиться назад; потому что его душой в недостаточной степени
владела жажда славы - если душа вообще существует". Лебра (1816-1832) в предсмертной
записке был менее велеречив:
"...Умираю, но не оплакивайте меня: моя участь должна вызывать не сожаление, а
зависть".
Еще одна причина, по которой смерть в раннем возрасте так легка, состоит в том, что
юный человек, все существо которого наполнено набирающей силу жизнью, на самом деле
не верит в свою смертность. Многие юные самоубийцы могли бы повторить вслед за
12-летним японским поэтом Синдзи Ока (1962-1975), спрыгнувшим с крыши, чтобы
посмотреть - "что будет":
Я, наверно, умру.
Да нет же, не умру я!
На самом деле многим из них хочется не умереть, а поиграть в смерть. Охотнее всего
они поприсутствовали бы на собственных похоронах, послушали, как обсуждают их
отчаянный поступок окружающие, а потом воскресли бы и вернулись к жизни.
Самоубийство для них - хэппенинг, акт творчества. Поэтому юные суициденты так
красноречивы в предсмертных посланиях. А некоторые даже заранее описывают, как именно
отзовутся знакомые об их смерти.
Посмотрите, как похожи тексты, написанные двумя юными литераторами,
принадлежавшими двум совершенно непохожим культурам.
Первый текст - отрывок из сценария "Человек умер", написанного 19-летним
Геннадием Шпаликовым (1937-1974). В сценарии описан разговор студентов ВГИКа,
обсуждающих самоубийство сокурсника по имени Геннадий Шпаликов.
"Возле доски объявлений - несколько человек. Они что-то жуют. Голоса -
совсем спокойные.
- Как это его угораздило?
- Говорят, повесился.
- Повесился?
- Ага, в уборной.
- Некинематографично. Лучше бы с моста или под поезд. Представляешь,
какие ракурсы?! (...)
Злотверов. Не понимаю, что он этим хотел сказать. Но вообще - это в его
духе. Цветочки, ландыши... Сентимент. Достоевщина, в общем. Я бы лично в
принципе так не поступил.
Кривцов. Жаль.
Шунько. Мне тоже.
Кривцов. Я не хочу, понимаете, повторяться. Мы об этом до четырех утра
ругались в общежитии. Дежурная, понимаете, дважды приходила. Я знаю одно:
сам я пока не вешался и ничего определенного сказать не могу.
Бекаревич. Кому как, а мне это нравится. Не будем вульгарны, как говорил
Шиллер. Я бы сам давно сделал что-нибудь похожее - времени не хватает..."
Шпаликов тогда не повесился - это произошло позднее. Возможно, театрализация
собственного самоубийства и последующих, уже посмертных событий выполнила для юного
поэта функцию психотерапевтического сеанса, на время привившего отвращение к
суицидальным мыслям. Но японскую поэтессу Кавасаки Сумико (1931-1952), писавшую под
комичным для русского уха псевдонимом Кусака Еко, горькая самоирония не спасла, хотя
описанный ею разговор знакомых не менее безжалостен по отношению к самоубийце, чем в
сценарии Шпаликова.
"А. сказал:
- В ней был какой-то душевный изъян. Все было очень просто: стояла на
перроне, услышала шум подъезжающего поезда и вдруг брякнуло в голову: "А не
умереть ли?"
В. буркнул:
- Бедняжка. Это она из-за меня. Я на ней жениться не захотел... Жаль,
конечно, что умерла. Но с такой разве можно связываться? Она что угодно
выкинуть может. Еще самого прикончила бы.
С. рассмеялся:
- Да бросьте, никакое это не самоубийство. Просто несчастный случай. Она
жадная была. Уронила что-то на рельсы и хотела достать, пока поезд не раздавил.
Спрыгнуть спрыгнула, а вылезти не успела.
D. (грустно):
- Какая разница - самоубийство, несчастный случай. Человека-то больше
нет.
Е.:
- Попала в передрягу и не сумела из нее выбраться. Такое с каждым может
случиться.
Прошла неделя. Об умершей уже никто не говорил. О ее маленькой жизни
все забыли".
Через несколько дней поэтесса и в самом деле бросилась под поезд. После этого о ее
"маленькой жизни", конечно же, не забыли и речи над могилой звучали совсем другие - те
самые, которые ей хотелось бы услышать.
Для юного литератора, который чувствует, что доставшийся ему творческий дар - ноша
слишком тяжкая, не по плечу и не по силам, существует возможность спасения: совершить
самоубийство писателя, сохранив жизнь человеку. То есть перестать писать и зажить
жизнью, которая представляется нормальной молодому человеку, испуганному и
раздавленному своим даром. Однако если заряд творческой энергии был по-настоящему
силен, жить "нормальной жизнью" такой человек вряд ли сможет. Примеров предостаточно.
Хрестоматийный - Артюр Рембо, прекративший писать стихи в 19 лет, однако так и не
ставший добропорядочным гражданином и все равно умерший молодым. Менее известна
история Жан-Пьера Дюпре (1930-1959). Мальчик из провинции рано стал поэтом. Он все
делал слишком рано: рано ушел из родительского дома, рано женился, рано начал
печататься, рано прославился. К 20 годам написал три книги стихотворений, а потом вдруг
бросил поэзию. Молчание поэта продолжалось девять лет. Потом оно, очевидно, стало
невыносимым: Дюпре написал еще один, последний цикл стихотворений и в день, когда его
закончил, повесился.
Столь высокий градус творческого пламени, обрекающий на всесожжение не только
душу, но и тело, к счастью, достаточно экзотичен. Но когда изучаешь биографин великих
писателей и поэтов, становится не по себе: многие из обитателей пантеона мировой
литературы - да почти все - в юности были опасно близки к самоубийству: всерьез
готовились к нему или даже предпринимали попытки суицида. В этой книге я не пишу обо
всех подобных случаях - иначе, вероятно, пришлось бы пересказать всю историю всемирной
литературы.
"В смерти моей прошу винить немецкого поэта Гейне, выдумавшего зубную боль в
сердце", - написал 19-летний цеховой А. Пешков, прострелил себе грудь и умер бы, если бы
в нижегородской больнице для бедных работал менее искусный хирург.
"В моей смерти прошу никого не винить. Причины ее вполне "отвлеченны" и ничего
общего с "человеческими" отношениями не имеют..." - такая не вполне искренняя записка
лежала в кармане у 20-летнего Александра Блока, когда 7 ноября 1902 года он отправился на
студенческий бал в Дворянское собрание, чтобы потребовать от Любы Менделеевой
решительного ответа. К счастью, объяснение закончилось благополучно. Ответь Люба иначе,
и Блок вошел бы в историю русской литературы как еще один безвременно погибший поэт,
который оставил несколько талантливых стихотворений, - вроде Всеволода Князева
(1891-1913), безнадежно влюбленного в О. Глебову-Судейкину.
Или юного поэта Владимира Полетаева (1951-1970), которому в подобной ситуации
повезло меньше, чем студенту Блоку. И вряд ли на отравленных метафизикой мальчиков и
девочек подействует оставленное Полетаевым предостережение:
А где-то шестнадцатилетний,
неосторожный человек
идет моим неверным следом -
неверным следом - белым светом.
Кому-то станет первым снегом,
быть может, мой последний снег...
Старость
...Доколе не пришли тяжелые дни и не
наступили годы, о которых ты будешь
говорить: "нет мне удовольствия в них!"
Экклезиаст
До сих пор толком неизвестно, что такое старение. Симптомы - да, те известны.
Гистологические: уменьшение содержания воды в тканях и увеличение доли оформленного
вещества. Соматические: уменьшение регенерационной способности костного вещества и
кожных покровов, пониженная сенсомоторика и прочее, и прочее, прочее. Говоря о том, что
человек "совсем состарился", мы имеем в виду, что он стал невосприимчив к новому, что у
него сузился круг интересов, что его недостатки и особенности характера приобрели
утрированный вид, что он стал быстро уставать, медленно двигаться, что у него ослабела
память. Все знают, что после зрелости (впрочем, в разные эпохи возрастные параметры пика
жизни определялись по-разному ) физические и интеллектуальные способности начинают
идти под уклон. Невидимо склоняясь и хладея, мы близимся к началу своему.
Все это вроде бы так, но на самом деле провести научное различие между старением и
развитием невозможно. Человек начинает стариться одновременно с рождением. Даже
раньше, еще на стадии зародыша. Например, первичные почки, развитые у эмбриона, к
моменту выхода из утробы вырождаются и редуцируются. Взяв старт, человеческая жизнь
начинает дорогу к финишу - и когда набирает скорость при разбеге, и когда несется во весь
мах, и когда, устав, замедляет бег.
Сегодня старость не в моде. Стариков стало много, больше, чем в любую из
предшествующих эпох, однако они пребывают в маргинальной зоне общественного
внимания. Наблюдается парадокс: все хотят дожить до глубокой старости, но при этом никто
не хочет быть стариком.
Так было не всегда. В исторической перспективе отношение к старости менялось - эту
пору жизни можно воспринимать или как увядание, то есть как зло, или как итог развития, то
есть как благо.
В сегодняшнем мире, тон в котором задает динамичная и нетерпеливая западная
цивилизационная модель, безусловно преобладает первая из этих двух позиций. Именно
поэтому старость так мало изучена и вызывает так мало интереса. Современный человек
гонит от себя мысль о будущем угасании своих сил и способностей - перспективе, избежать
которую можно лишь посредством преждевременной смерти.
Наша цивилизация боится старости, которая вызывает у людей деятельного возраста
ужас и отвращение. При этом, как уже было сказано, человек изо всех сил, даже в самой
безвыходной ситуации, старается выжить, то есть любой ценой достичь того самого
состояния, которого так страшится. Для этой цели иногда приходится проявлять чудеса
изворотливости, порой даже совершать подлости и преступления и уж во всяком случае
ограничивать себя в удовольствиях - отказываться от приятных, но вредных привычек вроде
курения или поедания свежих булочек с маслом. Это тем более странно, что, кого ни спроси,
все мечтают умереть в одночасье от инфаркта, а не доживать век овощем на
альцгеймеровской грядке. Поистине человек - существо странное. Ради чего он мучает себя
гимнастикой и диетой? Ради того, чтобы как можно дольше продлить свою старость, то есть
обречь себя на длительное и все более усугубляющееся одиночество, беспомощность,
духовную изоляцию, быть всем в тягость. "Несчастный друг! средь новых поколений
докучный гость и лишний, и чужой", - пишет Пушкин, обращаясь к самому последнему
лицеисту, который переживет всех остальных .
Старики оксидентальному обществу не нужны и не интересны. Их никто не слушает, а
им есть что рассказать. Извечная роль старика трагична и вместе с тем комична - рассыпать
перед новыми поколениями бисер накопленной мудрости и опыта, а поросята беспечно
бегают по драгоценным дарам крепкими копытцами, равнодушно похрюкивая. В своем
предсмертном эссе "О чем я думаю, умирая" японец Сюсаку Эндо с горечью пишет: "Если
вы заглянете в любую писательскую биографию, то увидите, что там подробнейшим образом
рассказывается о годах, когда литератор был молод и полон сил, однако почти ничего о его
мыслях и чувствах на пороге смерти. В последнее время я очень остро ощущаю эту
несправедливость".
Но к старости можно относиться и иначе. Это важный, вероятно, даже главный этап
жизни. Человек, доживший до старости, состоялся. В некотором смысле старик - это
совершенный, то есть законченный, человек. Человек, осуществившийся целиком, с начала и
до конца. Очевидно, именно поэтому старики меньше боятся, а то и вовсе не боятся смерти.
Так задумано Богом/Природой: жизнь уходит сама, по капле, и по капле же входит смерть.
Однако чувство собственного достоинства, самый ценный из продуктов эволюции,
протестует против замысла Бога/Природы. Оно говорит: хорош "совершенный человек",
делающий под себя и скалящий фальшивые зубы в дрожащей маразматической улыбке! Это
и есть венец моего жизненного пути?
В сегодняшнем мире старики добровольно уходят из жизни гораздо чаще, чем
молодые. Многие из этих стариков некогда потратили массу усилий и времени на
укрепление сердечной мышцы и суставов, но до конца воспользоваться плодами своей
предусмотрительности не хотят.
Если человек в глубокой старости решает поставить точку самостоятельно - что это
значит? Только одно: он защищает свое достоинство, свое "я". Иными словами - свой разум.
В XX веке разум ценится выше веры.
Ницше писал:
"Если отвлечься от требований, которые ставит религия, то позволительно
спросить: почему для состарившегося человека, ощущающего упадок сил, должно
быть достойнее терпеть свое медленное истощение и разрушение, чем совершенно
сознательно положить ему конец? Самоубийство есть в этом случае вполне
естественное и напрашивающееся само собой действие, которое, как победа
разума, должно было бы возбуждать наше уважение; и оно действительно
возбуждало его в те времена, когда старейшины греческой философии и
храбрейшие римские патриоты имели обыкновение умирать через самоубийство.
Напротив, стремление посредством боязливого совещания с врачами и
мучительнейшего образа жизни влачить существование изо дня в день, не имея
силы приблизиться к подлинной цели жизни, заслуживает гораздо меньшего
уважения".
Древние философы - стоики и эпикурейцы - рекомендовали жить только до тех пор,
пока ты не в тягость себе и другим. Многие старые люди следуют этой рекомендации, даже
если никогда не читали философской литературы. В 1965 году газеты сообщили о
самоубийстве 115-летнего пуэрториканца Эухенио Марто. Он повесился, сказав, что ему
надоело ждать смерти. Когда человек в этаком возрасте оказывается способен на столь
решительные поступки, да еще проявляет нетерпение, это впечатляет. Рамзес II, согласно
Геродоту, умертвил себя в день своего столетия, но у фараона была более веская причина -
от старости он ослеп.
Ветхий Завет трактует долголетие иначе: как дар Божий, как проявление Высшей
милости. Праведники там живут сотни лет, а когда, наконец, умирают, то отходят как колос
ко снопу - то есть кончают свой век полностью созревшими. "Дней жизни Авраамовой,
которые он прожил, было сто семьдесят пять лет; и скончался Авраам, и умер в старости
доброй, престарелый и насыщенный жизнью, и приложился к народу своему".
Что ж, отношение к преклонному возрасту как к "старости доброй" и бесспорному
благу логичнее, чем характерный для нашей эпохи культ молодости, продлеваемой всеми
правдами и неправдами.
Старости не нужн
...Закладка в соц.сетях
