Жанр: Драма
Писатель и самоубийство
...нно мистическим образом.
Равно как и романтический оборот "несмотря ни на что". Да, мы всегда предпочтем
"несмотря ни на что надеяться" - так уж мы устроены. Если бы Камю спросил то же самое
иными словами, например: "Охать и потеть под нудной жизнью или, ополчась на море смут,
сразить их противоборством?" - мы, конечно же, предпочли бы не потеть, а сразить. Нас
ведь, собственно, занимает не вопрос о надежде (всякий знает, что надеяться разумно и
приятно) - нам нужно выяснить, имеем ли мы право перестать быть, если этого захотим.
Увы, на этот этический вопрос книга Камю ответа не дает.] Блестяще разбирая образ
Кириллова, блестяще доказывая абсурдность бытия, автор "Мифа о Сизифе" вовсе не ставит
себе задачи отговаривать читателя от самоубийства - просто объясняет, почему оно
неприемлемо для Альбера Камю. Эссе запрограммировано на оптимистический финал в духе
"В этой жизни помереть нетрудно, сделать жизнь значительно трудней" - и на восхвалейие
бессмысленного сизифова труда, каковым может казаться существование, лишенное Бога.
Пусть жизнь абсурдна, утверждает философ, но надо прожить ее сполна, и тогда человек
одержит победу над абсурдом. "Итак, я вывожу из абсурда три следствия, каковыми
являются мой бунт, моя свобода и моя страсть. Одной лишь игрой сознания я превращаю в
правило жизни то, что было приглашением к смерти, и отвергаю самоубийство".
[Что ж, можно только позавидовать тем, кто может отвергать суицид "одной лишь
игрой сознания", вовсе не рассматривая нравственный аспект этого акта.] Вот высказывание
еще одного счастливого человека:
"До сих пор у меня было двойственное отношение к самоубийству. В ранней
юности я ни разу не испытал прямого соблазна покончить с собой, но когда на
меня сваливались личные неудачи, когда я сталкивался с ситуациями, из которых
почти невозможно было найти выход, вариант с самоубийством неизменно казался
очень и очень подходящим - великолепный способ разом решить неразрешимую
проблему. Я не испытывал абсолютно никакого страха перед таким шагом.
Напротив, он рисовался мне чем-то вполне естественным. Наверное, в молодости
во мне было гораздо меньше жизнелюбия, чем теперь. Но где-то к середине пути
мое отношение к самоубийству резко переменилось. Пожалуй, я стал жить полнее
и лучше, и хоть проблем меньше не сделалось - нет, они умножились, - я научился
так или иначе с ними справляться, во всяком случае мириться. А сейчас? Не скажу,
чтобы мысль о самоубийстве была мне невыносимой, она просто ко мне не
приходит. Оно не видится мне больше резервным вариантом, последним
оружием..."
(Хулио Кортасар. Из интервью)
Но все же существует ли непреодолимая преграда на пути к суициду для тех, кто не
столь безмятежен и пусть изредка, в мрачном или мементоморическом настроении, но
примеряет возможность добровольного ухода к себе?
Безусловно есть. Но, кажется, только одна: Вера. Та ее модификация, которая, видимо,
единственно возможна для современного мыслящего человека - разумная вера. И здесь у
защитников свободной смерти есть два сильных оппонента - Владимир Соловьев и Николай
Бердяев.
Барбе Д'Оревильи писал Гюйсмансу, что у человека в принципе есть только один
окончательный выбор - "пистолет или распятье", то есть нигилизм или христианство,
самоубийство или самопожертвование. Чистое, незамутненное позднейшими
принудительными мерами христианство по сути дела противопоставляло два типа
добровольного ухода: смерть-победу (альтруистическую смерть Христа) и смерть-поражение
(эгоистическую смерть Иуды).
На первой же странице обширного и программного труда "Оправдание добра.
Нравственная философия" (1894-1897) Владимир Соловьев заявляет свою главную задачу
("Назначение этой книги - показать добро как правду, то есть как единственно правый,
верный себе путь жизни во всем и до конца - для всех, кто решится предпочесть его") и,
предвосхищая Альбера Камю, немедленно переходит к главному пункту вопроса о смысле
жизни - проблеме самоубийства: "Они [самоубийцы] предполагали, что жизнь имеет такой
смысл, ради которого стоит жить, но убедившись в несостоятельности того, что они
принимали за смысл жизни, и вместе с тем не соглашаясь (подобно пессимистам теоретикам)
невольно и бессознательно подчиняться другому, неведомому им жизненному смыслу, - они
лишают себя жизни". По Соловьеву, сущность всякого самоубийства сводится к
убежденности, будто "в жизни совершается не то, что по-моему должно бы в ней
совершаться, следовательно, жизнь не имеет смысла и жить не стоит". Есть два класса
самоубийц:
"Тут мы имеем два типа страстных людей: у одних страсть чисто личная,
эгоистическая (Ромео, Вертер), другие связывают свою личную страсть с тем или
другим историческим интересом, который они однако отделяют от всемирного
смысла, - об этом смысле всеобщей жизни, от которого зависит и смысл их
собственного существования, они, так же как и те, не хотят ничего знать".
(Клеопатра, Катон Утический)
Что такое "всемирный смысл" было объяснено в самом начале - стремиться к
достижению абсолютного добра, которое и есть Бог. Фактически Соловьев согласен с
Кирилловым: жизнь без Бога не имеет смысла.
[Но так ли это? Разве те, кто не верят в Бога, поголовно уверены, что "все позволено"?
Как быть с тем, что Андрей Сахаров, один из самых нравственных людей XX века, не был
религиозен? Разве нельзя делать добро без веры в Страшный суд и Воскресение?
Получается, что можно. Хотя это, конечно, много трудней - кроме как на самого себя
опереться не на кого.]
"...Когда жизнь человека не согрета верой, когда он не чувствует близости и
помощи Бога и зависимости своей жизни от благой силы, трудность становится
непереносимой". (Вл. Соловьев)
Обвинения в адрес самоубийства, выдвинутые Соловьевым, получили дальнейшее
развитие в "психологическом этюде" Н. Бердяева "О самоубийстве" (1931) - название
(разумеется, не случайно) повторяет название апологетического эссе Д. Юма. Обратиться к
теме суицида автора побудила волна самоубийств, прокатившаяся по русской эмиграции - и
пошатнувшаяся вера тех, кто прибег или готов был прибегнуть к этому решению своих
земных проблем. "Борьба против упадочности и склонности к самоубийству есть прежде
всего борьба против психологии безнадежности и отчаяния, борьба за духовный смысл
жизни, который не может зависеть от преходящих внешних явлений", - пишет Бердяев, и
здесь он абсолютно прав. Но эмоциональный толчок, побудивший философа обратиться к
теме суицида, приводит к излишней резкости, а иногда и явной неубедительности
высказываемых им суждений.
Подобно Аквинату он вменяет самоубийству в вину три главных преступления, но
определяет их иначе: "Самоубийство по природе своей есть отрицание трех высших
добродетелей - веры, надежды и любви". Суицид - это акт насилия и над жизнью, и над
смертью. "Самоубийца считает себя единственным хозяином своей жизни и своей смерти, он
не хочет знать Того, Кто создал жизнь и от Кого зависит смерть, - пишет Бердяев. - Вольное
принятие смерти есть вместе с тем принятие креста жизни. Смерть и есть последний крест
жизни". И еще смерть - это великая, глубокая тайна - не меньшая, чем рождение, а
самоубийство оскверняет эту тайну. [Так оно безусловно и есть - мы все чувствуем высокую
значительность смерти. Но при чем здесь осквернение? И надо ли всем живущим принимать
на себя крест? Во что превратится человечество, сплошь состоящее из матерей Терез и
Мохандасов Ганди? Село и в самом деле не стоит без праведника, но выстоит ли оно, если в
нем будут жить только праведники? И в чем без нас, неправедных, будет состоять их
праведность?]
"Убивая себя, человек наносит рану миру как целому, мешает осуществлению
царства Божьего". (Н. Бердяев)
[Это действительно страшный аргумент, но почему мы должны в него верить? А съедая
ту самую устрицу, о которой писал Юм, мы не наносим рану миру?]
Позыв к самоубийству, по Бердяеву, - проявление злой сатанинской силы,
подчиняющей себе личность. "Самоубийца закупорен в своем "я", в одной темной точке
своего "я" и вместе с тем он творит не свою волю, он не понимает сатанинской метафизики
самоубийства". И совсем бескомпромиссно: "...Самоубийство не есть проявление силы
человеческой личности, оно совершается нечеловеческой силой, которая за человека
совершает это страшное и трудное дело. Самоубийца все-таки есть человек одержимый. Он
одержим объявшей его тьмой и утерял свободу". [Или, наоборот, устал от несвободы, хочет
избавиться от пут?]
"Преодолеть волю к самоубийству значит забыть о себе, преодолеть эгоцентризм,
замкнутость в себе, подумать о других и другом, взглянуть на Божий мир, на звездное
небо, на страдания других людей и на их радости. Победить волю к самоубийству
значит перестать думать главным образом о себе и о своем". (Н. Бердяев)
[Хороший рецепт, но многие ли из нас способны его исполнить? И еще раз скажу:
действительно ли идеален мир, в котором никто не думает о себе, а все только и делают, что
думают о других и другом? Этот рай что-то уж больно отдает энтропией.]
Как уже было сказано выше, есть в "психологическом этюде" утверждения и вовсе
несправедливые. Например, древнее обвинение в непременном эгоизме и трусости:
"Самоубийца есть менее всего человек, способный к жертве своей жизнью, он слишком
привязан к ней и погружен в ее мрак". Или угрожающее: "...Самоубийство есть отказ от
бессмертия". [Это звучит странно после того, как автор сулил самоубийцам суд вечности и
грядущую ответственность.] И уж совсем дико для большей половины человечества
выглядит безапелляционное заявление: "Только христианское сознание раскрывает правду о
самоубийстве и устанавливает правильное к нему отношение". [Вот чем смущает меня вера -
даже милейшего русского интеллигента Бердяева она заставляет признавать лишь свое
кредо, а все прочие безоговорочно отвергать.]
Но среди всех обличений против самоубийства и самоубийц есть у Бердяева одна
фраза, которая, на мой взгляд, стоит всех божественных призывов - потому что она
произнесена не от имени Абсолюта, а от имени человека: "Покончил с собой человек,
которого я очень уважал и любил и считал одним из лучших людей. Причиной его
самоубийства была безнадежная болезнь. Я не сужу его. Когда человек убивает себя, потому
что его ждет пытка и он боится совершить предательство, то это в сущности не есть
даже самоубийство". [Ах вот как, Николай Александрович? Но ведь это решительно все
меняет. Пытка и предательство - понятия субъективные. Для Цветаевой пыткой была жизнь
в эвакуации, где оказались миллионы ее соотечественников, а для Галактиона Табидзе
предательством - подпись под письмом в осуждение Пастернака, хотя для многих собратьев
по цеху это была пустая формальность.]
И вот итог нашего раздела, посвященного философскому взгляду на самоубийство:
ничего нового, никаких неожиданностей. Голос рассудка и голос чувства друг друга не
слышат. Несмотря на все красноречие выдающихся и благородных приверженцев "разумной
веры", их доводы способны воздействовать лишь на тех, кто ни в каких доказательствах не
нуждается, ибо и так уже верует.
Этический запрет на суицид убедителен и действенен только в той системе координат,
которая существует в мире религиозного (и притом главным образом христианского)
сознания.
Грустно.
Сомнения Достоевского. Необходимое объяснение
...Не как мальчик же я верую во Христа
и Его исповедую, а через большое горнило
сомнений моя осанна прошла...
Ф.М. Достоевский. "Дневник писателя"
Достоевский первым из русских мыслителей стал рассматривать самоубийство как
одну из главных нравственных проблем человечества. Духовное, а еще более эмоциональное
влияние этого писателя на все последующее развитие этической и религиозной философии
огромно, и отношение Достоевского к столь важному вопросу не могло не повлиять на
позицию тех, кто в дальнейшем высказывался на эту тему. Созданный писателем
архетипический самоубийца Кириллов обрел всемирный статус "суицидента No1",
перемещаясь из одного философского сочинения в другое и превратившись в символ
человека новой, рационалистической эпохи.
Но еще существеннее, на мой взгляд, другое. Отношение Достоевского к самоубийству
и самоубийцам, пожалуй, точнее всего соответствует тому смешанному, трудно выразимому
словами чувству, которое это трагическое, противоречащее христианскому мировоззрению
явление вызывает у верующего (но не слепо, а зряче верующего) человека.
Самоубийство занимает писателя еще больше, чем первый смертный грех, убийство, и
самоубийц на страницах произведений Достоевского больше, чем убийц. Во всех главных
романах непременно кто-то себя убивает или пытается убить. На протяжении последних
пятнадцати лет жизни, главного периода своего творчества, Достоевский вновь и вновь
проигрывает однотипные суицидные ситуации, словно пытается и не может найти ответ на
мучающий его вопрос.
Интерес Достоевского к случаям самоубийства, к предсмертным запискам суицидентов
и общественной реакции на них хорошо известен. Л.Х. Симонова-Хохрякова вспоминает:
"Федор Михайлович был единственный человек, обративший внимание на
факты самоубийства; он сгруппировал их и подвел итог, по обыкновению глубоко
и серьезно взглянув на предмет, о котором говорил. Перед тем, как сказать об этом
в "Дневнике", он следил долго за газетными известиями о подобных фактах, - а их,
как нарочно, в 1876 г. явилось много, - и при каждом новом факте говаривал:
"Опять новая жертва и опять судебная медицина решила, что это сумасшедший!
Никак ведь они (т.е. медики) не могут догадаться, что человек способен решиться
на самоубийство и в здравом рассудке от каких-нибудь неудач, просто с отчаяния,
а в наше время и с прямолинейности взгляда на жизнь. Тут реализм причиной, а не
сумасшествие".
Многие, кто намеревался покончить с собой или же просто интересовался темой
самоубийства, писали Достоевскому, спрашивали его совета и мнения. Писатель
неоднократно и весьма многословно высказывался по этому вопросу - напрямую, не
прибегая к художественному вымыслу. На первый взгляд, если руководствоваться только
публицистическими текстами, позиция Достоевского в отношении самоубийства выглядит
очевидной и недвусмысленно осуждающей, вполне в духе ортодоксальных церковных
воззрений. "Потеря высшего смысла жизни... несомненно ведет за собою самоубийство", -
такова наиболее лаконичная формулировка этого взгляда, взятая из декабрьской книжки
"Дневника писателя" за 1876 год.
Вот перечень статей "Дневника", которые затрагивают тему суицида.
В мае 1876 года появляется статья "Одна несоответственная идея", где затронута
острая общественная проблема - эпидемия добровольных смертей, охватившая русское
общество, прежде всего молодежь. Описывая самоубийство 25-летней акушерки Писаревой,
произошедшее "от усталости и скуки", Достоевский скорбит по "милым, добрым, честным"
молодым людям, которые утратили Бога и оттого убивают себя.
В октябре того же года в статье "Два самоубийства" писатель сравнивает два
поразивших его трагических случая. Первым было самоубийство "дочери одного слишком
известного русского эмигранта", покончившей с собой от нигилистической блазированности
и оставившей циничное письмо, безмерно возмутившее Достоевского:
"Предпринимаю длинное путешествие. Если самоубийство не удастся, то
пусть соберутся все отпраздновать мое Воскресение из мертвых с бокалами Клико.
А если удастся, то я прошу только, чтобы схоронили меня, вполне убедясь, что я
мертвая, потому что совсем неприятно проснуться в гробу под землей. Очень даже
не шикарно выйдет!"
Этой смерти, внушившей писателю такое отвращение, противопоставлялось "кроткое"
самоубийство молодой петербургской швеи [Марьи Борисовой], которая, не выдержав
невыносимых условий жизни, выбросилась из окна с образом Богоматери в руках. Эта деталь
поразила Достоевского более всего - пойти на худшее из христианских преступлений с
иконой!
Развивая тему "нигилистического" самоубийства, Достоевский публикует здесь же
письмо господина NN, "одного самоубийцы от скуки, разумеется матерьялиста" - длинное и
малоинтересное хотя бы вследствие своей явной придуманности.
Самоубийству посвящена и почти вся декабрьская книжка "Дневника", в которой
наряду с пространной и в общем-то излишней полемикой с неумным "г-ном Энпе" (который
в московском журнале "Развлечения" неодобрительно отозвался о публикации "письма
матерьялиста") содержится окончательное суждение публициста Достоевского по поводу
суицида, как бы подводящее итог, выносящее приговор и ставящее точку в дискуссии:
"Без высшей идеи не может существовать ни человек, ни нация. А высшая
идея на земле лишь одна и именно - идея о бессмертии души человеческой, ибо все
остальные "высшие" идеи жизни, которыми может быть жив человек, лишь из нее
одной вытекают... В результате ясно, что самоубийство, при потере идеи о
бессмертии, становится совершенною и неизбежною даже необходимостью для
всякого человечка, чуть-чуть повыше поднявшегося в своем развитии над скотами.
Напротив, бессмертие, обещая вечную жизнь, тем крепче связывает человека с
землей. Тут, казалось бы, даже противоречие: если жизни так много, то есть кроме
земной и бессмертная, то для чего бы так дорожить земною-то жизнью? А выходит
именно напротив, ибо только с верой в свое бессмертие человек постигает всю
разумную цель свою на земле. Без убеждения же в своем бессмертии связи
человека с землей порываются, становятся тоньше, гнилее, а потеря высшего
смысла жизни (ощущаемая хотя бы лишь в виде самой бессознательной тоски)
несомненно ведет за собою самоубийство. Отсюда обратно и нравоучение моей
октябрьской статьи: "Если убеждение в бессмертии так необходимо для бытия
человеческого, то, стало быть, оно и есть нормальное состояние человечества, а
коли так, то и само бессмертие души человеческой существует несомненно".
Словом, идея о бессмертии - это сама жизнь, живая жизнь, ее окончательная
формула и главный источник истины и правильного сознания для человечества".
Разумеется, сегодня, более века спустя, на это найдется что возразить. Многие
безусловно хорошие люди прожили свою жизнь в тяжком и безбожном XX веке без
"убеждения в бессмертии", прожили достойно и при этом не повесились. Стало быть, это
убеждение для человеческого бытия не столь уж и необходимо? В "Сне смешного человека"
Достоевский показывает, как будущий самоубийца от безверия спотыкается на противоречии
между тем, что все дозволено, и ощущением собственной подлости, когда отказывается
помочь маленькой девочке, попавшей в беду. Это вот ощущение сделанной подлости, по
Достоевскому, и есть доказательство того, что не все позволено, что Бог есть, а значит,
убивать себя нельзя. Но сколько хороших людей помогают бедным маленьким девочкам,
вовсе не веря в бессмертие души, да и вообще ведут себя ничуть не хуже тех, кто верует?
Из публицистических выступлений Достоевского известно, что причины суицидного
поветрия он усматривал в атеизме, нигилизме и моральном индифферентизме,
распространившихся в пореформенной России одновременно с либерализацией всего уклада
русской жизни. Однако Достоевский-писатель несравненно глубже, сильнее и убедительнее
Достоевского-публициста. Безошибочный художественный инстинкт не дает ему ошибиться
и взять неверную ноту. И в художественных текстах отношение Достоевского к
самоубийству выглядит вовсе не так прямолинейно, как в полемических статьях "Дневника".
Да и в самом "Дневнике" кроме публицистики есть художественные тексты (два
"фантастических рассказа" - "Кроткая" и уже поминавшийся "Сон смешного человека"),
поразительным образом опровергающие или, во всяком случае, ставящие под вопрос
безапелляционность программных суждений автора о непозволительности самоубийства.
Трактовка самоубийства в художественных произведениях писателя выглядит
довольно еретической, свидетельствуя о серьезных сомнениях Достоевского в верности
некоторых основополагающих церковных догматов и даже о явном несогласии с ними. Не
будет преувеличением сказать, что писатель создал собственное учение о самоубийстве,
существенно отличающееся от традиционно-христианского. Основные тезисы этого учения
видятся мне так:
Во-первых, по Достоевскому, самоубийства бывают простительными и
непростительными.
Во-вторых, попытка самоубийства, а то и само самоубийство может быть путем к
спасению.
В-третьих, даже "непростительные" самоубийцы заслуживают молитвы, а стало
быть, для их душ остается надежда.
Многочисленные случаи самоубийства, встречающиеся в произведениях Достоевского,
делятся на три категории, к каждой из которых писатель относится по-разному. Назову их
условно "кротким самоубийством", "катарсическим самоубийством" и "логическим
самоубийством".
Первое вызывает у Достоевского целую гамму чувств: скорбь, сочувствие, гнев против
мучителей жертвы - но только не осуждение самоубийцы. Писатель всячески подчеркивает,
что эти несчастные ни в чем не виноваты. По юридической терминологии речь здесь идет о
доведении до самоубийства, так что преступление и грех лежат на палачах: Свидригайлове,
вынудившем удавиться глухонемую девочку и "домашнего философа" лакея Филиппа;
Ставрогине, толкнувшем в петлю 14-летнюю Матрешу; купце Скотобойникове, затравившем
8-летнего мальчика; мизантропе-ростовщике, измучившем Кроткую. Не случайно в романах
вновь и вновь цитируются слова из Евангелия от Матфея: "А кто соблазнит одного из малых
сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на
шею и потопили его во глубине морской".
Достоевский подчеркивает, что самоубийство "смиренных" - это не бунт против Бога.
Кроткая, как и ее прототип Марья Борисова, бросается из окна с образом в руках.
Восьмилетний самоубийца из "Подростка", прежде чем утопиться, "посмотрел в небеса".
Эти агнцы слишком беззащитны, чтобы противостоять своим мучителям. Весь их протест -
это погрозить кулачком, как Матреша Ставрогину, или прижать кулачки к груди, как
малолетний утопленник. Если они берутся за револьвер, как Кроткая, то нипочем не
выстрелят, а лишь будут потом горше казнить себя.
Нет, "смиренные" самоубийцы ни в чем не упрекают Бога, но это делает за них автор, в
высказываниях которого прорывается горестное недоумение, обращенное вовсе не к злым
людям, а к Всевышнему. "И что может сия малая душка на том свете Господу Богу сказать!"
- непонимающе вздыхает святой человек Макар Долгорукий, рассказывая о самоубийстве
мальчика. Сам же Достоевский в "Дневнике" комментирует смерть Марьи Борисовой
коротко и емко: стало нельзя жить, "Бог не захотел".
Итак, в самоубийствах первой категории виноваты другие люди, а возможно даже и
Бог, Которому зачем-то понадобилась "кроткая душа", но только не сами жертвы - они
чисты и безгреховны.
Самоубийцы второй категории отнюдь не чисты, а уж греховны так, что дальше некуда,
но худшее их преступление против Бога, самоумерщвление, получается не окончательным
шагом в бездну, а напротив, восхождением к Господу и, стало быть, к спасению.
Достоевский твердо верит, что смерти нет и что жизнь вечная, поэтому для него гибель,
даже от собственной руки, не точка в развитии души. Н. Бердяев писал о "положительном
смысле прохождения через зло" у Достоевского, о том, что зло - это тоже путь, через
который человеку может открыться путь к спасению. Вот этим-то самым мучительным (для
себя и окружающих) путем идут многие из героев писателя.
С христианской точки зрения крайне сомнительна концепция просветления,
нисходящего на грешника в результате суицидной попытки. А у Достоевского именно
покушение на самоубийство приводит к катарсису и Смешного Человека, и Версилова.
Последний, прострелив себе плечо, разом избавляется от всех терзавших его бесов и
становится просто шелковым: и получил "дар слезный", и стал "простодушен и искренен,
как дитя", и вообще "всё, что было в нем идеального, еще сильнее выступило вперед". Эти
двое через испытание самоубийством спаслись и преобразились здесь, в земной жизни. А
уберег их Господь (и автор) потому, что их душу еще можно было спасти, не разлучив ее с
плотью - список прегрешений Смешного Человека и Версилова был сравнительно невелик.
Но тем преступникам, кому на земле нет и не может быть прощения, потому что
слишком уж много зла они сотворили, путь самоубийства приходится пройти до конца.
Однако добровольная казнь становится для них не эпилогом, а прологом - искуплением,
примирением с Богом и, возможно, вторым рождением.
Получается, что, всемерно и страстно осуждая самоубийство, Достоевский не считал
его смертным грехом. "Три С" (та же буква, что "самоубийство") - Свидригайлов,
Ставрогин и Смердяков - конечно, злодеи, но злодеи не совсем пропащие, и понимаем мы
это лишь тогда, когда они накладывают на себя руки. Эти преступники, даже омерзительный
Смердяков, числятся у Достоевского разрядом повыше, чем пошлые и подлые Лужины,
Ламберты и Федоры Карамазовы, которым, разумеется, и в голову не придет вершить над
собой суд и казнь. Разница даже не в масштабе личности (какой уж масштаб у Смердякова?),
а в том, что "Три С" мучились и страдали, страдание же - путь к очищению.
Хронологически первый из самоубийц этого типа - Свидригайлов. Достоевский не
жалеет для него черной краски: он и шулер, и шантажист, и женоубийца, и растлитель
малолетних. Но преодолев пик мерзости - отпустив беззащитную, всецело находившуюся в
его власти Авдотью Романовну, - Свидригайлов чудесным образом преображается. Он уже
решил "уехать в Америку" и тем самым поднимается на более высокую нравственную
ступень, он произведен из мерзавцев в самоубийцы. И все его поступки после восхождения
на эту ступень чудо как хороши: объяснение с Соней, расставание с невестой, да и само
самоубийство - мужественное, словно бы естественное (не то что натужное, некрасивое
кирилловское, вершащее насилие над собой и природой). Достоевский явно любуется
Свидригайловым, собирающимся совершить ху
...Закладка в соц.сетях
