Жанр: Драма
Возвращение Дон Кихота
Гилберт Кийт Честертон
Возвращение Дон Кихота
ВЫРОДОК
Зала Сивудского аббатства была залита солнцем, ибо стены ее являли почти
сплошной ряд окон, выходящих в сад, уступами спускающийся к парку и освещенный
чистым утренним светом. Оливия Эшли и Дуглас Мэррел, почему-то прозванный
Мартышкой, спешили использовать свет для живописи, она - для очень мелкой, он -
для размашистой. Оливия тщательно выписывала нежные тона, подражая заставкам
старинных книг, которые очень любила, как и вообще любила старину, хотя
представляла ее себе довольно смутно. Мэррел, верный современности, обмакивал в
ведра с яркими красками огромные как швабра кисти и ударял ими по холсту,
которому предстояло стать задником любительского спектакля. Ни он, ни она
рисовать не умели, и знали это, но она хотя бы старалась, а он - нет.
- Вот вы говорите, диссонансы, - рассуждал Мэррел почти виновато, ибо Оливия не
отличалась благодушием. - А ваша манера сужает кругозор. В конце концов задник -
та же заставка под микроскопом.
- Ненавижу микроскопы, - отрезала Оливия.
- Однако вам без них не обойтись, - возразил Мэррел. - Для такой мелкой работы
вставляют в глаз лупу. Надеюсь, вы до этого не дойдете. Лупа вам не к лицу.
С этим трудно было спорить. Оливия Эшли была хрупкой девушкой с тонким лицом, а
изысканное изящество ее зеленого платья отвечало кропотливой строгости занятий.
Несмотря на свою молодость, она немного напоминала старую деву. Рядом с Мэррелом
валялись тряпки, клочки бумаги и ослепительные образцы неудач, но ее краски и
кисточки были разложены в идеальном порядке. Не для нее вкладывали наставления в
коробки с акварелью, и не ей приходилось говорить, что кисточку не суют в рот.
- Вы меня не поняли, - сказала она. - Вся ваша наука, весь этот нынешний стиль
уродуют и людей, и вещи. Смотреть в микроскоп - все равно что смотреть в сточную
яму. Я вообще не хочу смотреть вниз, оттого я и люблю готику. Там все линии
стремятся ввысь и указывают на небо.
- Указывать невежливо, - сказал Мэррел. - И потом, могли бы положиться на нас,
небо и так видно.
- Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю, - отвечала Оливия, трудясь над
рисунком. - Самая суть средневековых людей выразилась в их соборах, в острых
сводах.
- И в острых копьях, - кивнул Мэррел. - Если вы что-нибудь делали не так, вас
протыкали насквозь. Чересчур остро на мой вкус. Острей остроты.
- Они сами кололи друг друга, - возразила Оливия. - Они не сидели в креслах,
пока ирландец бьет чернокожего. Ни за что не пошла бы на бокс! А дамой на
турнире стала бы...
- Вы были бы дамой, но я не был бы рыцарем, - печально сказал Мэррел. - Не
судьба. Родись я королем, меня утопили бы в бочке. Нет, я родился бы крепостным,
или как их там... А может, прокаженным... В общем, кем-нибудь таким, средневековым.
Только бы я сунулся в тринадцатый век, меня приставили бы главным прокаженным к
королю, и я глядел бы в церковь через такое окошечко, как на вашей картинке.
- Сейчас вы туда вообще не заглядываете, - заметила Оливия.
- Предоставляю это вам, - сказал он и окунул кисть в краску. Писал он тронный
зал Ричарда I, используя для этого, к ужасу Оливии, лиловые, багровые и
малиновые тона. Ужасаться она была вправе, ибо сама выбрала сюжет и написала
пьесу, хотя ее и сбивали более бойкие помощники. Речь в этой пьесе шла о
трубадуре, который пел песни и Львиному Сердцу[1 - Львиное Сердце - английский
король Ричард I (1157-1199), коронован в 1189 г., возглавил крестовый поход на
Иерусалим (1191), пленен графом Австрийским; по легенде, освобожден из плена
трубадуром Блонделем (см. коммент. [7 - Трубадур Блондель - любимый трубадур
Ричарда Львиное Сердце; бродил по Европе и пел песни, в надежде, что сидевший в
темнице король услышит и узнает его.]).], и многим другим, включая дочь здешнего
сеньора, увлекавшуюся любительским театром. Высокородный Дуглас Мэррел легко
относился к нынешним неудачам, поскольку проваливался и на других поприщах. Знал
он очень много, не преуспел ни в чем. Особенно не повезло ему в политике. Когдато
его прочили в лидеры какой-то партии, но в решительный момент он не уловил
связи между налогом на лесные заповедники и применением в Индии карабинов
старого образца, вследствие чего племянник эльзасского ростовщика, яснее
представлявший себе, в чем дело, его обошел. С тех пор он выказывал любовь к
дурному обществу, которая спасла стольких аристократов от беды, а нашу страну -
от гибели. Любовь эта отразилась на его одежде и манерах - он стал небрежным и
грубоватым, словно нерадивый конюх. Его светлые волосы начинали седеть, но он
был еще молод, хотя и намного старше своей собеседницы. Лицо его - простое, но
не обыденное - почти всегда казалось печальным, и это было смешно, особенно - в
сочетании с галстуками, почти такими же яркими, как его краски.
- У меня негритянский вкус, - сообщил он, делая огромный багровый мазок. -
Смешанные и серые тона, которые так ценят мистики, наводят на меня их любимую
тоску. Вот, говорят, что надо возродить все кельтское. А почему не эфиопское? В
банджо больше того-сего, чем в старинной лютне. Какой исторический деятель
сравнится с Туссеном Лувертюром или Букером Вашингтоном[2 - Туссен Лувертюр
(1743-1803) - вождь гаитянской революции, которого Наполеон назначил генералом
повстанческих армий; в последние годы жизни - единоличный диктатор. Букер
Вашингтон (1858-1915) - американский политический деятель.]? Какой литературный
герой - с дядей Томом и дядюшкой Римусом[3 - Дядя Том - персонаж романа Гарриет
Бичер-Стоу "Хижина дяди Тома" (1852), старик негр, истинно-христианский мученик.
Дядюшка Римус - персонаж американского фольклора, старик негр, сочинитель сказок
о братце Лисе и братце Кролике, собранных Дж. Хэррисом в книги "Песни и сказки
дядюшки Римуса" (1881), "Дядюшка Римус и братец Кролик" (1907).]? Франты хоть
завтра станут чернить себе лица, как пудрили когда-то волосы. Да, я начинаю
видеть смысл в моей растраченной жизни. Мое призвание - негритянский оркестр на
пляже. В пошлости столько хорошего... Как вы думаете?
Оливия не отвечала, словно и не слышала. Она бывала язвительной, но когда
становилась серьезной, лицо ее казалось совсем детским. Тонкий профиль и
полуоткрытые губы напоминали не просто ребенка, а заблудившуюся сиротку.
- Я помню негра на старинном рисунке, - наконец проговорила она. - Волхва в
золотой короне. Сам он был черен, но одежда его горела как пламя. Видите, и с
негром, и с яркими цветами не так уж все просто. Такой краски больше нет, хотя я
помню людей, пытавшихся ее сделать. Секрет утерян, как секрет цветного стекла. И
золото уже не то. Вчера в библиотеке я видела старый требник. Вы знаете, что
тогда писали золотом Божье имя? Теперь золотили бы только слово "золото".
После этой речи оба они молчали и работали, пока где-то в коридорах не раздался
властный и громкий крик: "Мартышка!" Мэррел кротко терпел это прозвище, но его
немного коробило, когда так выражался Джулиан Арчер. Дело было не в зависти,
хотя Арчер, не в пример ему, повсюду преуспевал. Между простотой и грубостью
есть тонкая грань, которую чувствуют люди вроде Мэррела при всем их негритянском
вкусе. В Оксфорде Мэррел выбрасывал в окошко только близких друзей.
Джулиан Арчер был одним из тех, кто поспевает всюду, и почему-то всюду нужен. Он
не был глуп, никого не обманывал, не лез вперед и оправдывал доверие, когда ему
буквально навязывали какое-нибудь дело. Но люди потоньше не могли понять, почему
обращались к нему, а не к другому. Когда журнал устраивал дискуссию на тему
"Можно ли есть мясо?", высказаться просили Бернарда Шоу, доктора Сэлиби, лорда
Даусона[4 - Бернард Шоу (1856-1950) - английский писатель и драматург; друг и
постоянный оппонент Честертона, противник брака, курения, спиртных напитков и
мяса. Доктор Сэлиби (1878-1949) - референт министра пищевой промышленности
Великобритании, автор книги "Солнце и здоровье" (1923), выступал за
самоограничение в еде. Лорд Даусон Джон Уильям (1820-1899) - президент
Британской и Американской корпораций по развитию науки.] и Джулиана Арчера.
Когда обсуждали проект национального театра или памятника Шекспиру, речи
говорили Виола Три, сэр Артур Пинеро, Каминс Кэрр[5 - Артур Пинеро (1855-1934) -
английский драматург. Артур Стреттел Каминс Кэрр (1882-1959) - английский
переводчик и драматург, в 20-е гг. - член парламента.] и Джулиан Арчер. Когда
выпускали сборник статей о загробной жизни, в нем выражали свое мнение сэр
Оливер Лодж, Мэри Корелли, Джозеф Маккейб[6 - Оливер Лодж (1851-1940) -
английский физик, электромеханик, пытался примирить религиозное и научное
мировоззрение, автор книги "Эволюция и творение" (1927); в мистическом духе
выдержано его сочинение "Раймонд, или Жизнь и Смерть" (1925). Мэри Корелли
(1855-1924) - псевдоним английской писательницы и пианистки Мэри Маккей, перу
которой принадлежали популярные в свое время мелодраматические романы "Варрава"
(1893) и "Тревоги Сатаны" (1895), характеризующиеся нагромождением мистических
явлений и чудес. Джозеф Маккейб (1867-1955) - британский философ ирландского
происхождения, монах-францисканец, с 1895 г. - ректор университетского колледжа,
в 1896 г. отказался от сана, вышел из ордена и стал решительно критиковать
католическое учение с позиций рационалистической философии. Автор труда "12 лет
в монастыре" (1897).] и Джулиан Арчер. Он был членом парламента и многих других
клубов. Он написал исторический роман, он считался блестящим актером, так что
именно ему и полагалось играть главную роль в пьесе "Трубадур Блондель"[7 -
Трубадур Блондель - любимый трубадур Ричарда Львиное Сердце; бродил по Европе и
пел песни, в надежде, что сидевший в темнице король услышит и узнает его.]. В
том, что он делал, не было ничего дурного или странного. Его книга о битве при
Азенкуре[8 - Битва при Азенкуре (1415) - решающий эпизод Столетней войны (13371453),
когда лучники английского короля Генриха V разбили тяжеловооруженную
французскую армию.] была вполне хороша, если рассматривать ее как современную
историческую повесть, то есть - как приключения школьника на маскараде. И мясо,
и бессмертие души он снисходительно допускал. Но свои умеренные мнения он
высказывал громко и властно, тем звучным голосом, который сейчас гудел в
коридоре. Он был из тех, кто способен выдержать молчание, повисшее после
сказанной вслух глупости. Зычный голос повсюду предшествовал ему, как и доброе
имя, и фотографии в газетах, запечатлевшие темные кудри и смелое, красивое лицо.
Мисс Эшли как-то сказала, что он похож на тенора. Мэррел заметил на это, что
голос у него погуще.
Джулиан Арчер появился в виде трубадура, если не считать телеграммы, которую он
держал. Он репетировал и раскраснелся от воодушевления; хотя телеграмма, повидимому,
несколько сбила его.
- Нет, вы подумайте, - сказал он. - Брейнтри не хочет играть.
- Что ж, - сказал Мэррел, продолжая трудиться. - Я и не думал, что он захочет.
- Конечно, глупо обращаться к такому типу, - сказал Арчер, - но больше никого
нет. Я говорил Сивуду, глупо это затевать, когда все разъехались. Брейнтри
просто знакомый... Не пойму, как он и этого добился.
- По ошибке, я думаю, - сказал Мэррел. - Сивуд слышал, что он представляет в
парламенте какие-то союзы, и позвал его. Когда обнаружилось, что Брейнтри
представляет профсоюзы, он удивился, но не поднимать же скандала. Вероятно, он и
сам толком не знает, что это такое.
- А вы знаете? - спросила Оливия.
- Этого не знает никто, - отвечал Мэррел. - А какие-то союзы я сам когда-то
представлял.
- Я бы не стал отворачиваться от человека за то, что он социалист, - возгласил
свободомыслящий Арчер. - Ведь были же... - и он замолк, пытаясь припомнить
примеры.
- Он не социалист, - бесстрастно уточнил Мэррел. - Он из себя выходит, когда его
назовут социалистом. Он синдикалист.
- А это еще хуже? - простодушно спросила Оливия.
- Все мы интересуемся социальными вопросами и хотим, чтобы жизнь стала лучше, -
туманно сказал Арчер. - Но нельзя защищать человека, который натравливает класс
на класс, толкует о ручном труде и всяких немыслимых утопиях. Я лично считаю,
что капитал накладывает обязанности, хотя и дает...
- Ну, - перебил его Мэррел, - тут у меня свое мнение. Посмотрите, я работаю
руками.
- Во всяком случае, играть он не будет, - повторил Арчер. - Надо кого-нибудь
найти. Роль маленькая, второй трубадур, с ней всякий справится, только бы он был
молод. Потому я и подумал о Брейнтри.
- Да, он еще молод, - сказал Мэррел, - и с ним много молодых.
- Ненавижу их всех, - с неожиданным пылом сказала Оливия. - Прежде жаловались,
что молодые бунтуют потому, что они романтики. А эти бунтуют потому, что они
циники - пошлые, прозаичные, помешанные на технике и деньгах. Хотят создать мир
атеистов, а создадут стадо обезьян.
Мэррел помолчал, потом прошел в другой конец залы, к телефону, и набрал какой-то
номер. Начался один из тех разговоров, слушая которые ощущаешь себя в полном
смысле этого слова полоумным; но сейчас все было ясно из контекста.
- Это вы, Джек? - Да, знаю. Потому и звоню. - Да, да, в Сивуде. - Не могу,
вымазался, как индеец. - А, ничего, вы же придете по делу. - Ну, конечно... Какой
вы, честное слово... - Да при чем тут принципы? - Я вас не съем, даже не
выкрашу. - Ладно.
Он повесил трубку и, насвистывая, вернулся к творчеству.
- Вы знакомы с Брейнтри? - удивилась Оливия.
- Вы же знаете, что я люблю дурное общество, - сказал Мэррел.
- Даже социалистов? - не без возмущения спросил Арчер. - Так и до воров
недалеко!
- Вкус к дурному обществу не сделает вором, - сказал Мартышка. - Ворами часто
становятся те, кто любит высшее общество[9 - Ворами часто становятся те, кто
любит высшее общество - ср. сходные рассуждения из проповеди отца Брауна в
финале рассказа "Странные шаги".]. - И он принялся украшать лиловую колонну
оранжевыми звездами, в полном соответствии с общеизвестным стилем той эпохи.
ВРАГ
Джон Брейнтри был длинный, худой, подвижный человек с мрачным лицом и темной
бородкой. По-видимому, и хмурился он, и бороду носил из принципа, как яркокрасный
галстук. Когда он улыбался (а он улыбнулся, увидев декорацию), вид у
него был приятный. Знакомясь с дамой, он вежливо, сухо и неуклюже поклонился.
Манеры, изобретенные некогда знатью, стали обычными среди образованных
ремесленников, а Брейнтри начал свой путь инженером.
- Вы попросили, и я пришел, - сказал он Мартышке. - Но толку от этого не будет.
- Нравятся вам эти краски? - спросил Мэррел. - Многие хвалят.
- Не люблю, - отвечал Брейнтри, - когда суеверия и тиранию облачают в
романтический пурпур. Но это не мое дело. Вот что, Дуглас, мы условились
говорить прямо. Я не хотел бы обижать человека в его доме. Союз Углекопов
объявил забастовку[10 - ...объявил забастовку. - Тема эта подсказана крупнейшей в
истории Англии забастовкой шахтеров (1925-1926).], а я - секретарь Союза. Я
приношу вред Сивуду, зачем же мне вредить ему еще, портить пьесу?
- Из-за чего вы бастуете? - спросил Арчер.
- Из-за денег, - сказал Брейнтри. - Когда за хлебец берут двойную цену, мы
должны ее платить. Называется это "сложная экономическая система". Но еще важней
для нас признание.
- Какое признание? - не понял Арчер.
- Видите ли, профсоюзы юридически не существуют, - отвечал синдикалист. - Они
ужасны, они вот-вот погубят британскую промышленность, но их нет. Только в этом
и убеждены их злейшие враги. Вот мы и бастуем, чтобы напомнить о своем
существовании.
- А несчастный народ сидит без угля! - воскликнул Арчер. - Ну что ж, вы увидите,
что с общественным мнением вам не сладить. Не будете работать, не подчинитесь
власти - ничего, мы найдем людей! Я лично ручаюсь за добрую сотню человек из
Оксфорда, Кембриджа и Сити. Они пойдут в шахты и сорвут ваш заговор.
- С таким же успехом, - презрительно сказал Брейнтри, - сто шахтеров закончат
рисунок мисс Эшли. Шахтеру нужно уменье. Углекоп - не грузчик. Хороший грузчик
из вас бы вышел...
- По-видимому, это оскорбление, - предположил Арчер.
- Ну что вы! - ответил Брейнтри. - Это комплимент.
Миролюбивый Мэррел вмешался в разговор.
- Очень хорошо! Сперва грузчик, потом трубочист, все чернее и чернее.
- Вы, кажется, синдикалист? - строго спросила Оливия, помолчала и прибавила: - А
что это, собственно, такое?
- Попробую объяснить кратко, - серьезно отвечал Брейнтри. - Мы хотим, чтобы
шахта принадлежала шахтерам.
- Как же вы с ними управитесь? - спросила Оливия.
- Смешно, не правда ли? - сказал синдикалист. - Не требуют же, чтобы краски
принадлежали художнику!..
Оливия встала, подошла к открытому французскому окну и стала хмуро смотреть в
сад. Хмурилась она отчасти из-за Брейнтри, отчасти из-за собственных мыслей.
Помолчав минуту-другую, она вышла на посыпанную гравием дорожку и медленно
удалилась. Тем самым она выразила неудовольствие; но синдикалист слишком
распалился, чтобы это заметить.
- В общем, - сказал он, - мы оставляем за собой право бастовать.
- Не злитесь вы, - настаивал миротворец, просунув между противниками большую
красную кисть. - Не буяньте, Джек, а то прорвете королевский занавес.
Арчер медленно вернулся на свое место, а противник его, поколебавшись,
направился к французскому окну.
- Не беспокойтесь, - проворчал он, - я не прорву ваших холстов. Хватит с меня
того, что я пробил брешь в вашей касте. Чего вы хотите от меня? Я верю, вы
настоящий джентльмен, и люблю вас за это. Но что нам с того, кто настоящий
джентльмен, кто поддельный? Вы знаете не хуже моего: когда таких, как я, зовут в
такие дома, как этот, мы идем, чтобы замолвить слово за собратьев, и вы любезны
с нами, и ваши дамы с нами любезны, и все прочие, но приходит время... Как вы
назовете человека, который принес письмо от друга и не смеет его передать?
- Нет, посудите сами, - возразил Мэррел. - Брешь в обществе вы пробили, но зачем
же бить меня? Мне решительно некого позвать. Спектакль примерно через месяц, но
тогда здесь будет еще меньше народу, а сейчас надо репетировать. Почему бы вам
не помочь нам? При чем тут ваши убеждения? У меня, например, нет убеждений, я
износил их в детстве. Но я не люблю обижать женщин, а мужчин здесь нет.
Брейнтри пристально посмотрел на него.
- Здесь нет мужчин, - повторил он.
- Ну, конечно, есть старый Сивуд, - сказал Мэррел. - Он по-своему не так уж
плох. Не ждите, что я буду судить его сурово, как вы. Но трубадуром я его не
вижу. А других мужчин и правда нет.
Брейнтри все смотрел на него.
- Мужчина есть в соседней комнате, - сказал он, - и в коридоре, и в саду, и у
подъезда, и в конюшне, и на кухне, и в погребе. Что за чертоги лжи вы построили,
если вы видите этих людей каждый день и не знаете, что они - люди! Почему мы
бастуем? Потому что пока мы работаем, вы забываете о нашем существовании. Велите
вашим слугам служить вам, но при чем тут я?
Он вышел в сад и гневно зашагал по дорожке.
- Да, - сказал Арчер, - признаюсь, я не мог бы вынести вашего друга.
Мэррел отошел от декорации и, склонив голову набок, стал разглядывать ее
взглядом знатока.
- Насчет слуг он хорошо придумал, - кротко сказал он. - Представьте Перкинса в
виде трубадура. Ну, здешнего дворецкого. А лакеи сыграли бы лучше некуда.
- Не говорите ерунды, - сердито сказал Арчер. - Роль маленькая, но нужно делать
массу всяких вещей. Он целует принцессе руку!
- Дворецкий сделал бы это как зефир, - ответил Мэррел. - Что ж опустимся ниже.
Не подойдет он, пригласим лакея, потом - грума, потом - конюха, потом -
чистильщика ножей. Если же не выйдет ни с кем, я спущусь на самое дно и попрошу
библиотекаря. А что? Это мысль. Библиотекаря!
С внезапным нетерпением он швырнул тяжелую кисть в другой конец залы и выбежал в
сад, а за ним поспешил удивленный Арчер.
Было совсем рано, участники спектакля встали задолго до завтрака, чтобы подучить
роли и порисовать, а Брейнтри всегда рано вставал, чтобы написать и отослать
свирепую, если не бешеную, статью в вечернюю рабочую газету. Утренний свет еще
не утратил в углах и закоулках того бледно-розового оттенка, который побудил
поэта наделить зарю перстами. Дом стоял на горе, вокруг которой извивался
Северн[11 - Северн - судоходная река на западе Англии, протекает по равнине
Гроустер.]. Сад спускался уступами, но деревья в белом цвету и большие клумбы,
строгие и яркие, как гербы, не скрывали могучих склонов. На горизонте клубами
пушечного дыма поднимались облака, словно солнце беззвучно обстреливало
возвышенности земли. Ветер и свет накладывали глянец на склоненную траву, и
казалось, что Мэррел и Арчер стоят на сверкающем плече мира. Почти у вершины,
как бы случайно, серели камни прежнего аббатства, а за ним виднелось крыло
старого дома, куда и держал путь Мэррел. Театральная красота и театральная
нарядность Арчера выигрывали на фоне прекрасной, как декорация, природы, и
эффект достиг апогея, когда в саду появилась еще одна участница спектакля -
девушка в короне, чьи рыжие волосы казались царственными и сами по себе, ибо она
держала голову и гордо, и просто, не могла стоять при звуке трубы, как боевой
конь в Писании[12 - ...как боевой конь в Писании. - Иов, 39, 24.], и радостно
несла пышные одежды, развеваемые ветром. Джулиан Арчер в обтянутом трехцветном
костюме был очень живописен, и рядом с ним по-современному тусклый Мэррел
выглядел не лучше, чем конюхи, с которыми он так часто общался.
Розамунда Северн, единственная дочь лорда Сивуда, была из тех, кто с громким
всплеском кидаются в любое дело. И красота ее, и доброта, и веселость били через
край. Ей очень нравилось быть средневековой принцессой, хотя бы в пьесе; но она
не мечтала о старине, как ее подруга и гостья. Напротив, она была весьма
современна и практична. Если бы не консерватизм ее отца, она бы стала врачом, а
так - стала очень энергичной благотворительницей. Когда-то она увлекалась и
политикой, но друзья ее не могли припомнить, отстаивала она или отрицала права
женщин.
Увидев издали Арчера, она окликнула его звонким повелительным голосом:
- Я вас ищу. Как вы думаете, не повторить нам нашу сцену?
- А я ищу вас, - перебил ее Мэррел. - Драма в мире драмы. Вы часом не знаете
нашего библиотекаря?
- При чем тут библиотекарь? - рассудительно спросила Розамунда. - Конечно, я его
знаю. Не думаю, чтобы кто-нибудь знал его хорошо.
- Наверное, книжный червь, - заметил Арчер.
- Все мы черви, - весело сказал Мэррел. - У книжного червя просто вкус потоньше.
Но я бы хотел поймать его, как птичка. Розамунда, будьте птичкой, поймайте его.
Нет, я серьезно. Ты знаешь край... то есть, знаете ли вы библиотеку, и можете ли
вы изловить живого библиотекаря?
- Я думаю, сейчас он там, - немного удивленно сказала Розамунда. - Пойдите сами,
поговорите с ним. Никак не пойму, на что он вам нужен.
- Вы всегда приступаете прямо к делу, - сказал Мэррел. - Какая же вы после этого
птичка?
- Райская птица, - вставил любезный Арчер.
- А вы пересмешник, - засмеялась Розамунда.
- Я и червяк, и пересмешник, и мартышка, - согласился Мэррел. - Что поделаешь,
эволюция... Но прежде, чем превратиться еще в кого-нибудь, я вам объясню. Гордый
Арчер не хочет, чтобы чистильщик играл трубадура, и я унижусь до библиотекаря.
Не знаю, как его зовут, но нужен нам кто-нибудь!
- Его фамилия Херн, - не совсем уверенно промолвила дама. - Вы к нему не ходите...
То есть, я хочу сказать, он человек приличный и, кажется, очень ученый.
Но Мэррел, со свойственной ему стремительностью, уже завернул за угол, туда, где
сверкала стеклянная дверь в библиотеку. Там он остановился, глядя вдаль. На фоне
утреннего неба темнели два силуэта - именно те, которые он и представить себе не
мог вместе. Один был Джоном Брейнтри, другой - Оливией. Правда, когда он на них
смотрел, Оливия отвернулась то ли в гневе, то ли в смущении. Но Мэррела удивило,
что они вообще встретились. Его печальное лицо стало на минуту озадаченным;
потом он встряхнулся и легко вошел в библиотеку.
БИБЛИОТЕЧНАЯ ЛЕСТНИЦА
Сивудский библиотекарь однажды попал в газеты; но, вероятно, о том не узнал.
Было это в 1906 году, во времена великого верблюжьего спора, когда профессор
Отто Эльк, неумолимый гебраист, смело и рыцарственно бился с Книгой Второзакония
и сослался по ходу дела на близкое знакомство безвестного библиотекаря с
древними хеттами. Пусть просвещенный читатель не думает, что это - простые
хетты; нет, это более древний народ, называвшийся тем же именем. Библиотекарь
действительно знал о них очень много, но только (как он добросовестно разъяснял)
за период от объединения царства при Пан-Эль-Заге, ошибочно называемом Пан-УльЗагом,
до бедственной битвы при Уль-Замуле, после которой, естественно, нечего и
говорить о древнехеттской культуре. В данном случае мы вправе сказать, что никто
не знал, что он знает. Он ничего не писал о своих хеттах, а если бы написал,
вышла бы целая библиотека. Но никто не смог бы в ней разобраться, кроме него.
В публичном споре он появился внезапно и точно так же из него исчез. Повидимому,
у его хеттов существовала какая-то система совершенно особенных
иероглифов, которые на взгляд жестокого мира были трещинами и царапинами
полуразрушенного камня. Где-то в Писании говорится, что кто-то у кого-то угнал
сорок семь верблюдов; но профессор Эльк возвестил человечеству, что в хеттском
рассказе о том же событии, согласно изысканиям ученого Херна, упомянуто лишь
сорок. Открытие это подрывало основы христианской космологии, а по мнению
многих, - самым страшным и многообещающим образом меняло взгляды на брак. Имя
библиотекаря замелькало в статьях, и в перечне претерпевших гонения и небрежение
произошла приятная перемена: Галилей, Бруно и Дарвин[13 - Дарвин Чарльз Роберт
(1809-1882) - английский естествоиспытатель, основоположник эволюционного
учения. Честертон критиковал дарвинизм как проявление позитивистского толкования
феноме
...Закладка в соц.сетях
