Жанр: Драма
Блокада книги 1-5.
...льным политиком. Он был убежден в
необходимости создания антигитлеровской коалиции и решительно использовал
для этого все имеющиеся возможности.
Получив послание Черчилля от 8 июля, в котором тот, выражая восхищение
храбростью и упорством советских солдат, заверял Сталина, что Англия
окажет Советскому Союзу серьезную помощь, он пригласил к себе английского
посла Стаффорда Криппса и сообщил ему о готовности Советского Союза
подписать декларацию о совместных действиях в войне против Германии.
12 июля декларация была подписана.
В ней говорилось, что "оба правительства взаимно обязуются оказывать
друг другу помощь и поддержку всякого рода в настоящей войне против
гитлеровской Германии". Договаривающиеся стороны заявляли, что "в
продолжение этой войны они не будут ни вести переговоров, ни заключать
перемирия или мирного договора, кроме как с обоюдного согласия".
...11 июля, за день до того, как англо-советская декларация была
подписана, Гопкинс по поручению президента Соединенных Штатов вылетел в
Лондон, чтобы составить объективное представление о боеспособности Англии
и необходимой ей военной помощи.
Неизвестно, информировал ли Черчилль Гопкинса во время пребывания
американца в Лондоне о своей переписке со Сталиным, скорее всего - лишь в
общих чертах. При всей любви к красноречивым заверениям английский
премьер-министр был склонен к двойной игре и никогда полностью не
отождествлял британские интересы с американскими. Если бы Гопкинс имел
возможность прочесть подлинный текст ответа Сталина от 18 июля на второе
послание Черчилля, он понял бы, что отношения между новыми союзниками
начинают развиваться далеко не гладко.
...Письмо Сталина было коротким, но определенным. В нескольких
вступительных строках Председатель Совета Народных Комиссаров благодарил
Черчилля за личные послания. Он писал, что разделяет его удовлетворение по
поводу того, что Англия и СССР стали теперь боевыми союзниками. Сообщал,
что положение советских войск на фронте продолжает оставаться напряженным.
И далее Сталин со всей определенностью высказывал свое мнение о том, что
открытие второго фронта против Гитлера могло бы значительно улучшить
положение как Советского Союза, так и Великобритании. Он называл районы, в
которых этот второй фронт мог бы быть создан: на Западе - в Северной
Франции и на Севере - в Арктике.
...Пройдут годы, и вопрос о втором фронте станет предметом
спекулятивных, противоречивых суждений буржуазных историков.
Те из них, кто стремится во всех случаях доказать правоту мира старого,
капиталистического, станут писать, что практической возможности открыть
второй фронт не было не только в сорок первом и в сорок втором, но и в
сорок третьем году и что, следовательно. Советское правительство требовало
невозможного.
Однако это будет неправдой.
В своем послании Черчиллю Сталин писал, что представляет себе
трудности, связанные с открытием фронта против Гитлера на Западе, однако
считает, что легче всего создать такой фронт именно теперь, когда основные
силы Гитлера отвлечены на Восток и немецкие войска еще не успели
закрепиться на занятых ими позициях.
Это было сугубо деловое письмо: Сталин не терпел многословия ни в
речах, ни в письмах, ни в разговорах.
Пожалуй, только один абзац не имел непосредственного отношения к
вопросу, составляющему суть этого письма.
Но он, этот абзац, имел прямое касательство к другому весьма острому
вопросу и выражал явное стремление Сталина поставить все точки над "i".
Речь шла о недавнем договоре Советского Союза с Германией, вероломно
нарушенном Гитлером.
Сталин хорошо знал, что договор этот был широко использован буржуазной
пропагандой для обвинения Советского Союза в измене интересам демократии и
цивилизации.
И в своей речи 3 июля он счел необходимым со всей откровенностью
сказать народу о том, что вынудило Советский Союз пойти на подписание
этого договора.
И вот теперь в письме Черчиллю Сталин еще раз подчеркнул, что положение
немецких войск было бы несравненно более выгодным, если бы советским
войскам пришлось принять удар не на новых своих границах, а много
восточное, в районе Одессы, Каменец-Подольска, Минска и окрестностей
Ленинграда.
Для чего Сталин напомнил об этом в письме, посвященном актуальным
вопросам ведения войны? Несомненно, он хотел с самого же начала дать
понять Черчиллю, что Советский Союз никогда и ни при каких условиях - ни
сейчас, ни в будущем - не допустит каких-либо попыток использовать факт
заключения советско-германского договора в целях пропаганды против
социалистического государства.
Ответ Черчилля пришел через три дня. И этот ответ показал, что
напоминание Сталина, казалось бы не имеющее прямого отношения к делу, было
не напрасным.
Английский премьер счел возможным подчиниться голосу фактов. В самом же
начале своего письма он недвусмысленно заявил, что вполне понимает те
преимущества, которые приобрел Советский Союз, вынудив врага вступить в
боевые действия на выдвинутых вперед советских границах.
В то же время Черчилль именно этим своим письмом положил начало
длительной игре, смысл которой заключался в бесконечных оттяжках открытия
второго фронта.
Английский премьер к этому времени уже не сомневался, что предсказание
Гитлера о разгроме России в течение четырех - шести недель окажется
блефом. Не сомневался он и в том, что советские армии будут сражаться до
последнего солдата. Опасность вторжения немцев в Англию? Вряд ли Гитлер,
не решившийся произвести высадку на Британских островах через Ла-Манш даже
тогда, когда сражался с Англией один на один, предпримет этот шаг теперь,
когда его основные силы скованы на Востоке. Таким образом, Англия получает
передышку, во время которой сможет оправиться от недавних ударов, накопить
силы.
То, что в это время союзник будет истекать кровью, мало заботило
Черчилля.
Не потому ли, что он уже в эти первые недели войны закладывал основы
той политики, которую открыто будет проводить позже, прилагая все усилия,
чтобы не дать возможности Советскому Союзу воспользоваться результатами
завоеванной им победы?..
А пока Черчилль писал Сталину:
"С первого дня германского нападения на Россию мы рассматривали
возможность наступления на Францию и Нидерланды. Начальники штабов не
видят возможности сделать что-либо в таких размерах, чтобы это могло
принести Вам хотя бы самую малую пользу".
Правда, Черчилль обещал провести некоторые военно-морские акции на
Севере, чтобы лишить врага возможности перевозить войска морем для
нападения на советский "фланг в Арктике", но тут же описывал трудности
проведения даже таких операций и подчеркивал, что "это - самое большое",
что Англия "в силах сделать в настоящее время".
...Но так или иначе "Соглашение о совместных действиях" между Советским
Союзом и Англией было подписано.
И этот факт не мог не послужить толчком для развития мыслей Гопкинса о
возможности аналогичного соглашения между Советами и его страной.
Находясь в Лондоне, Гопкинс со всей отчетливостью осознал, что во всех
своих планах Америка должна исходить из положения на советско-германском
фронте.
Он понял, что именно там решаются дальнейшие судьбы не только Англии,
не только Европы в целом, но и всего мира.
Но, не зная, каково реальное состояние советских войск, достаточно ли
обеспечены они вооружением, каковы дальнейшие перспективы немецкого
наступления, невозможно было ответить и на вопросы о будущем Англии.
Из всех путей Гопкинс всегда предпочитал кратчайший. Он послал
Рузвельту телеграмму, в которой просил президента разрешить ему поездку в
Москву для встречи со Сталиным.
Ответ Рузвельта пришел незамедлительно. Гопкинс получил его в Чекерсе,
загородной резиденции Черчилля. Президент одобрял намерение Гопкинса и
сообщал, что сегодня же перешлет ему личное послание для вручения
Сталину...
В воскресенье 27 июля английский гидроплан "Каталина" с Гопкинсом на
борту, несмотря на неблагоприятную погоду, вылетел из Инвергордона, с
восточного побережья Шотландии, держа курс на Архангельск.
Перелет занял 24 часа. Самолет не отапливался. Однако очень худой,
бледный человек в серой шляпе, на этот раз не в старой, с жеваными полями,
какую носил обычно, а вполне приличной, поскольку принадлежала она не ему,
а Черчиллю, стоически перенес перелет, хотя изнемогал от болей в желудке,
- в последние годы они все чаще мучили Гопкинса.
Он опустошил несколько термосов с черным кофе и выкурил три пачки
сигарет. В Архангельске его пришлось выносить из самолета на руках.
После четырехчасового отдыха и обеда Гопкинс на советском самолете
полетел в Москву.
В американском посольстве он долго беседовал с послом Штейнгардтом,
поздно лег спать.
На следующее утро Гопкинса известили, что Сталин примет его в шесть
тридцать вечера.
Весь день Гопкинс старался мысленно представить себе эту встречу и
наметить внешнюю линию своего поведения. Там, в Чекерсе, все ему
представлялось очень простым - он встретится со Сталиным, выскажет ему
предложения президента, выслушает ответ и в зависимости от его содержания
или попрощается и улетит обратно, или встретится еще кое с кем, с
Молотовым, например, с военными экспертами.
Но теперь, в Москве, Гопкинс почувствовал, сколь сложна его миссия.
Как примет его Сталин? Вернее всего, будет сух, скрытен и категоричен.
Возможно, что неудачи на фронте побудят его пытаться во что бы то ни стало
сохранять престиж и вести себя еще более невозмутимо, уверенно, чем в
обычное время.
А может быть, все будет иначе? Ведь Сталина называют в газетах не
только стальным диктатором, но и изощренным политиком. И не исключено, что
он проявит сегодня именно эту, вторую свою сторону и, сознавая всю тяжесть
ситуации, в которой оказалась его страна, попытается выторговать у
Соединенных Штатов как можно больше...
"Кого же, какого Сталина предстоит мне встретить?.. - задавал себе
вопрос Гопкинс. - И как он отнесется к предложению президента, которого,
наверное, считает "акулой империализма"?.."
Гопкинс не знал, что Сталин был далек от того, чтобы оценивать
президента США столь прямолинейно, как был далек и от его идеализации.
Он считал Рузвельта наиболее дальновидным из всех современных деятелей
буржуазного мира.
Ведь именно Рузвельт был тем американским президентом, правительство
которого наконец официально признало Советский Союз. И хотя Сталин не
сомневался, что решающими причинами этого признания были возросшая мощь и
международное значение Советского государства, он не был склонен
недооценивать ту роль, которую сыграл в нормализации отношений между их
странами Франклин Рузвельт. Однако у Сталина не было иллюзий относительно
политических взглядов президента и мотивов, определяющих его поступки.
Реально оценивал Сталин смысл мероприятий президента, связанных с
"новым курсом", хотя враждебные Рузвельту американские газеты объявляли
этот курс чуть ли не "социалистическим".
Трезво оценивал он и противоречивую внешнюю политику Рузвельта в
прошлом.
На Дальнем Востоке президент фактически способствовал агрессии Японии
против Китая, одновременно натравливая ее на СССР.
Несколько лет тому назад тот же Рузвельт объявил "воюющей стороной"
испанское республиканское правительство, отказался продавать ему оружие и
тем самым фактически помог Франко и Гитлеру.
Он отклонил предложения Советского Союза о создании мировой системы
безопасности для обуздания Гитлера. До тех пор, пока можно было надеяться,
что политика Мюнхена достигнет своей цели, то есть умиротворит Гитлера на
Западе и толкнет его на Восток, Рузвельт поддерживал эту политику.
Но теперь ситуация решительно изменилась. Инициаторы Мюнхена стали его
жертвами. Гитлер рвался к мировому господству. Коренные интересы
Соединенных Штатов оказались под угрозой.
Трудно было себе представить, чтобы столь крупный и дальновидный
политик, как Рузвельт, не сделал из этого необходимых выводов...
В Советском Союзе внимательно следили за всеми публичными выступлениями
Рузвельта. В Москве не прошло незамеченным, что уже вскоре после нападения
Гитлера на Англию президент заявил на пресс-конференции в Белом доме, что
сопротивление этой страны является в то же время и обороной Соединенных
Штатов.
Несколько позже Рузвельт открыто предупредил американский народ, что
Соединенные Штаты не избегнут "ни страха, ни реальной опасности", если
"будут лежать в постели, натянув одеяло на голову", и что в случае победы
Гитлера в Европе людям на американском континенте пришлось бы жить под
угрозой нацистских орудий.
Правда, эти заявления носили скорее эмоциональный, чем практический
характер. Но Сталин учитывал сложность внутренней жизни Соединенных
Штатов: антисоветские настроения правящих кругов, борьбу за власть,
противоречивые интересы финансовых олигархий.
Сталин верил, что объективная логика событий в конце концов вынудит
Соединенные Штаты к активным действиям против Гитлера, верил в то, что
антигитлеровская коалиция может быть создана.
Такова была позиция Сталина, когда он получил извещение о намерении
Рузвельта послать в Москву своего личного представителя...
И вот Гопкинс медленно идет вслед за советским полковником по
кремлевскому коридору.
Полковник остановился у высокой двери, открыл ее и, посторонившись,
сделал движение рукой, приглашая американцев войти.
Первым перешагнув порог, Гопкинс увидел невысокого бритоголового
человека в гимнастерке защитного цвета, перепоясанной широким ремнем. Тот
встал, вышел из-за письменного стола и молча открыл другую дверь, ведущую
в следующую комнату.
Убежденный, что именно сейчас встретит Сталина, Гопкинс, мысленно
повторяя подготовленные слова приветствия, прошел туда, но вместо Сталина
увидел лишь нескольких военных, сидящих на расставленных вдоль стены
стульях.
Бритоголовый все так же молча открыл следующую дверь и отошел в
сторону.
Гопкинс и Штейнгардт оказались в пустой просторной комнате. Первое, что
бросилось Гопкинсу в глаза, был большой письменный стол и стоящий в
стороне другой стол, длинный. На стене висели портреты. Два портрета
Гопкинс узнал сразу, - это были портреты Маркса и Ленина. Люди,
изображенные на двух других, были ему незнакомы, какие-то русские генералы
старых времен.
Гопкинс хотел было спросить Штейнгардта, кто эти генералы, но в этот
момент увидел, как неслышно открылась не замеченная им дверь в
противоположной стене.
Пересекая комнату, к ним приближался легкой неторопливой походкой
человек в серой наглухо застегнутой куртке и в мешковатых невоенного
покроя брюках, заправленных в до блеска начищенные сапоги.
Подойдя к Гопкинсу, он протянул ему руку, произнес что-то по-русски, а
неожиданно возникший за спиной американца переводчик повторил
по-английски:
- Здравствуйте!
13
Дни, предшествовавшие приезду Гопкинса, были для советского руководства
днями напряженнейшей организационной работы. 30 июня был образован
Государственный Комитет Обороны во главе со Сталиным.
Созданная в первые дни войны Ставка Главного командования 10 июля была
преобразована в Ставку Верховного главнокомандования, а 19 июля Сталин
официально принял на себя и руководство Наркоматом обороны.
Вся страна перестраивалась на военный лад.
Надо было провести грандиозную работу по эвакуации промышленности из
западных областей в глубь страны.
Надо было резко увеличить производство военной техники, построить новые
оборонные предприятия и новые железные дороги.
Надо было сформировать новые резервные соединения Красной Армии.
Сталин выдвинул задачу создать в тылу советского фронта,
развертываемого на Днепре, новый, Резервный фронт из шести армий.
Это потребовало от Комитета Обороны, от руководителей армии
нечеловеческого напряжения нервов и железной выдержки.
Положение на фронтах оставалось крайне напряженным, хотя было уже ясно,
что план Гитлера в считанные недели разгромить Красную Армию, захватить
Ленинград и Москву и выйти на берег Волги сорван.
Однако на решающих направлениях немцы по численности войск по-прежнему
превосходили нашу армию в три-четыре раза. Особенно велик был перевес в
танках и самолетах.
На север враг бросал все новые и новые силы, чтобы прорвать Лужскую
оборону, соединиться с финнами и штурмом взять Ленинград.
Тяжелая обстановка сложилась на юге. Прорвав оборону Южного фронта,
немцы нанесли удар через Могилев-Подольский и вышли в тыл нашим армиям. На
Юго-Западном фронте они прорвались к Запорожью, Днепропетровску, Одессе.
Пятнадцатого июля противнику после упорных боев удалось ворваться в
Смоленск.
После захвата Минска потеря Смоленска была для Сталина наиболее тяжким
ударом.
Еще триста лет назад Смоленск называли "ключом государства
Московского". Этот древний русский город всегда был последней грозной
преградой на пути врагов к Москве. И сегодня Смоленск был последним
стратегическим опорным пунктом на пути к Москве, удобным плацдармом для
наступления. Со взятием этого города черная, зловещая тень немецких полчищ
нависала уже над столицей Советского государства.
Сталин негодовал, осыпая упреками командование Западного фронта.
Был ли он прав в своем гневе? Разве он не знал, что на подступах к
Смоленску войска генерала Курочкина, фактически находясь во вражеском
окружении, своим мужественным сопротивлением сковали более десяти немецких
дивизий? Разве ему не было известно, что части генерала Бакунина двадцать
три дня обороняли окруженный вражескими войсками Могилев? Разве он не
знал, что войска генерала Качалова стояли насмерть под Рославлем?
Нет, Сталин хорошо знал все это. Сознавал он и то, что впервые с начала
войны Красная Армия оказала именно здесь, в районе Смоленска,
сопротивление столь яростное, что врагу пришлось пересмотреть свои
оперативные планы. После захвата немцами Смоленска сражение в этом районе
продолжалось с еще большим ожесточением.
И все же Сталин в конце июля предложил снять командующего Западным
фронтом Тимошенко.
Начальнику Генштаба Жукову удалось отстоять маршала: слова о том, что
Тимошенко командует фронтом менее четырех недель и, задержав противника в
районе Смоленска почти на месяц, сделал все, что можно было сделать на его
месте, как будто убедили Сталина. Тимошенко, вызванному в Ставку, было
приказано немедленно выехать обратно на фронт.
А 29 июля, накануне приезда Гопкинса, у Сталина произошло серьезное
столкновение с самим Жуковым.
Поводом послужило предложение начальника Генштаба оставить Киев. Жуков
считал это неизбежным, поскольку врагу удалось захватить плацдарм в районе
Ельни, который немцы могли использовать для броска на Москву. Он предложил
Сталину отвести войска Юго-Западного фронта за Днепр и, усилив их за счет
нескольких дивизий, создать мощный кулак для удара по немцам в районе
Ельни.
Однако сама мысль, что Киев, древний Киев, столица Украины, окажется в
руках у врага, была для Сталина нестерпимой. К тому же он еще находился
под тяжелым впечатлением событий в районе Смоленска.
Услышав, что начальник Генштаба предлагает оставить Киев, Сталин гневно
обрушился на Жукова, заявил, что тот говорит вздор.
Жуков, не сдержав обиды, попросил освободить его от обязанностей
начальника Генштаба. Присутствовавший на докладе начальник Главпура
Мехлис, явно подыгрывая Сталину, подлил масла в огонь.
Уже спокойным, но не предвещавшим ничего хорошего тоном Сталин заметил,
обращаясь к Жукову, что если тот так ставит вопрос, то можно обойтись и
без него.
После короткого совещания с Мехлисом Сталин вновь вызвал Жукова и
сообщил ему, что от обязанностей начальника Генштаба он освобожден. На
вопрос Жукова о новом назначении Сталин ответил, что предлагает ему
принять командование Резервным фронтом и подготовить тот самый контрудар
под Ельней, который Жуков столь настойчиво предлагал организовать.
Предложение Жукова об отводе войск было в создавшейся обстановке
единственно верным. Но Сталин сразу не понял и не принял этого. А в том,
что Жуков попросил освободить его от обязанностей начальника Генштаба,
усмотрел проявление уверенности в своей незаменимости.
Но незаменимым человеком Сталин считал прежде всего себя. Нетерпимость
к любым проявлениям тщеславия и самомнения - подлинным или мнимым - в
других людях сочеталась в Сталине с поощрением культа собственной
личности. И в этом было одно из резких противоречий, которыми изобиловал
его характер.
Очевидно, Сталин был уверен, что после того, как сама жизнь подтвердила
правильность и необходимость народных свершений, инициатором которых он
нередко являлся, любое его решение, каждый поступок не может не быть
бесспорным и непогрешимым.
Партия, миллионы людей вкладывали всю свою энергию в строительство
социализма. И сам Сталин не забывал письменно и устно напоминать об этом.
Но все остальные должны были видеть только в нем, Сталине, вдохновителя и
организатора всех достижений, всех побед.
Требуя оценивать людей прежде всего по их отношению к тому делу,
которое он считал главным в своей жизни, Сталин в то же время нередко
бывал субъективен и жесток в своей субъективности.
Многие факты свидетельствуют о том, что уже в первый период войны
Сталин стал более терпимым, больше прислушивался к советам военных
специалистов; его просчет в оценке сроков нападения гитлеровской Германии,
столь тяжело отразившийся на положении советских войск в летние месяцы
1941 года, не мог не повлиять на его характер, не склонный к критическому
самоанализу.
Пройдут годы, и столь трудно доставшаяся, выстраданная партией и
народом Победа, в достижение которой Сталин, как Верховный
главнокомандующий, внес значительный вклад, во многом заглушит в его
сознании понимание истинного значения коллективного разума и коллективного
руководства.
Но в трудные дни 1941 года, когда фашистские снаряды и авиабомбы
терзали советскую землю, когда враг рвался к Москве и к городу Ленина,
когда сотни русских, украинских, белорусских и прибалтийских городов и сел
уже истекали кровью под немецким владычеством, Сталин, очевидно, ощутил,
что, только опираясь на опыт многих людей, можно руководить гигантским
сражением, от исхода которого зависела судьба страны.
И это стало решающим обстоятельством, определившим существо и стиль
деятельности Сталина как Верховного главнокомандующего Вооруженными Силами
Советского Союза.
Принимая те или иные ответственные решения, он, как правило, опирался
на знания и опыт крупных военачальников и руководящих партийных деятелей,
которые входили в состав Ставки, учитывал мнение Генерального штаба и
командующих фронтами.
В годы войны проявились лучшие черты Сталина - его воля, острый ум,
организаторский и военный талант.
И тем не менее и в этот период Сталин подчас бывал субъективен и
несправедлив.
Так случилось и 29 июля во время беседы с Жуковым.
Жукова Сталин любил, Жукову он верил.
Но то, что Жуков воспринял его резкие слова как личное оскорбление, не
укладывалось в сознании Сталина. Он был убежден, что на Сталина нелепо,
даже преступно обижаться, как нелепо и преступно обижаться на партию, на
государство, на народ.
Жуков позволил себе в столь тяжелое для страны время пригрозить
отставкой, разумеется, будучи уверен, что она не будет принята. Что ж,
пусть он отучится бросаться словами, разговаривая со Сталиным...
Возвращаясь в ночь на 30 июля в свой загородный дом, Сталин был в
тяжелом настроении - потеря Смоленска, судьба Киева не давали ему покоя.
Вспомнив с раздражением об инциденте с Жуковым, он старался не думать
больше об этом и сосредоточиться на предстоящей завтра встрече с посланцем
Рузвельта - Гарри Гопкинсом.
- ...Я приехал как личный представитель президента, господин Сталин, -
сказал Гопкинс, садясь на указанное ему место за длинным столом и стараясь
говорить так, чтобы слова его звучали как можно менее торжественно. - Мне
хотелось бы изложить вам некоторые общие взгляды президента на
происходящие события.
Сталин, сидевший напротив Гопкинса, молча кивнул.
Американец говорил резкими, короткими фразами. И переводчик, тщательно
подражая его интонации, чтобы Сталин мог получить полное впечатление,
переводил английские слова на русский почти синхронно, откликаясь, точно
эхо.
- Президент считает Гитлера врагом человечества... - звучало в ушах
Сталина. - Он видит свой долг в защите демократии... Он желает помочь
Советскому Союзу в борьбе против Германии...
"Кто же он все-таки такой, этот Гопкинс?" - думал Сталин, Американец
импонировал ему своей суховатой, лишенной пафоса манерой говорить. Но,
может быть, это только игра, попытка покорить собеседника чисто внешними
средствами?.. Говорят, что этот Гопкинс пользуется несомненным влиянием на
Рузвельта. Почему? И какова подлинная цель его приезда? Выяснить, не
находится ли Советский Союз на грани полного поражения? И в зависимости от
этого решить, есть ли смысл нам помогать? Каковы подлинные намерения
Рузв
...Поділитися у соцмережах
