Жанр: Драма
Блокада книги 1-5.
...война особая. Не похожая ни на гражданскую, ни на Халхин-Гол, ни на
финскую. Эта война... не на жизнь, а на смерть.
Таких точно сформулированных слов в применении к этой идущей уже
четвертые сутки войне Звягинцев еще не слышал ни от кого.
И если еще несколько минут назад ему хотелось задать именно Жданову тот
вопрос, который он тщетно задавал и себе и Королеву, то теперь, после
негромко произнесенных Ждановым, но звучных и тяжелых, точно удары молота
по наковальне, слов, Звягинцев понял, что все его вопросы излишни.
Снова он услышал ровный голос Жданова:
- Мы должны ожидать нападения отовсюду. С моря и с воздуха. С севера, с
запада и с юга. И поэтому задача состоит в том, чтобы встретить врага во
всеоружии. Откуда бы он ни появился.
Жданов подошел к столу и некоторое время смотрел на карту. Потом
обернулся к Звягинцеву и спросил:
- Сколько же нужно времени для производства работ и сколько потребуется
людей? Вы это подсчитали в инженерном управлении?
Именно об этом больше всего думал Звягинцев с того момента, как узнал,
что его вызывает Жданов. Он схватил блокнот с расчетами, но тут же отложил
его в сторону. "Зачем? - подумал Звягинцев. - Ведь эти цифры я знаю
наизусть".
- Товарищ Жданов, - сказал он, впервые называя его по фамилии, -
строительство укреплений силами наших инженерных войск потребует не менее
трех месяцев.
- А оно должно быть закончено не позже чем через две-три недели, -
медленно, как бы продолжая его фразу, произнес Жданов.
- Но... но это невозможно! - твердо сказал Звягинцев. - Потребуется
такое огромное количество людей, которого мы не имеем! Конечно, если
главнокомандование выделит нам дополнительно армию, тогда...
- Это исключено, - строго, но по-прежнему не повышая голоса, прервал
его Жданов.
- Но поймите, - уже забывая о субординации и думая о том, что Жданов -
партийный руководитель - не понимает, не представляет себе ни масштабов,
ни сложности инженерных работ, воскликнул Звягинцев, - ведь потребуются
десятки тысяч человек, может быть, даже сто тысяч! Откуда их взять?!
Оголить северные рубежи? Кто даст нам этих людей?
- Партия, - спокойно, без всякого пафоса сказал Жданов. - На
строительство выйдут тысячи коммунистов Ленинградской партийной
организации. Тысячи беспартийных. Все, кому дорога советская власть. Все,
кто не в армии. Все, кто может держать в руках лопату. Под руководством
военных товарищей, в том числе, видимо, и под вашим руководством, товарищ
Звягинцев, они построят эти укрепления...
Звягинцев слушал молча. В самом деле, почему он в своих расчетах
исходил из одного источника - армии, воинских частей, почему он исключил
все население, народ? Забыл?
- Я знаю, у вас есть еще вопрос, - снова заговорил Жданов. - Вы,
вероятно, хотели бы спросить: а зачем тогда я вызвал вас? О принятом
обкомом решении достаточно сообщить командованию... Так?
Звягинцев по-прежнему молчал, думая о своем и о том, что отвечает себе
теперь как бы словами Жданова.
- Нет, недостаточно, - продолжал Жданов. - Не только высшие командиры,
но и все остальные, все, до красноармейца включительно, должны знать, что
в этой войне армия и народ будут сражаться рядом. Вы сказали мне о
масштабах работ на рубеже. А я хочу, чтобы вы прониклись мыслью о
масштабах войны. В своих расчетах вы принимали во внимание лишь армию.
Измените их. Примите в расчет все силы и средства народного хозяйства.
Все, именно все...
- Да, товарищ член Военного совета, - автоматически ответил Звягинцев,
мысли которого словно вернулись в штаб, в маленькую комнатку с
зарешеченным окном. Его уже захватили иные соображения, он хотел бы
немедленно начать считать, сколько населения и транспорта потребуется в
первый, второй, третий день, как вдруг снова услышал голос Жданова:
- Но, товарищ Звягинцев, я вызвал вас не только для того, чтобы сказать
сегодня то, что вы будете все равно знать завтра.
Он подошел к нему почти вплотную и спросил:
- Вы располагаете сведениями о количестве мин и взрывчатых веществ,
имеющихся на ваших складах?
Этот совсем новый вопрос застал Звягинцева, который полагал, что
разговор уже закончен, врасплох. Он ответил, что взрывчатки и мин в
распоряжении инженерного управления относительно немного, в особенности
если принять во внимание и потребность того плана, о котором только что
шла речь.
- Так, - согласно кивнул Жданов. - А если нам придется еще создать базы
и для партизанских отрядов в лесах и болотах между Гдовом и Лугой?..
Правда, кое-что мы уже предприняли... - добавил он как бы про себя.
- Партизанские отряды? - ошеломленно повторил Звягинцев.
- Почему вас удивляет слово "партизаны", если стало ясным, что воевать
придется не только армии, но и народу? Скажите, вы могли бы указать на
карте, где, по вашему мнению, следовало бы такие базы создать? Исходя из
начертания рубежей обороны? - Голос Жданова прозвучал сухо и строго.
Звягинцев склонился к карте и после недолгого размышления поставил на
ней два кружка.
Жданов внимательно посмотрел на них, потом взял из стаканчика красный
карандаш и обвел им эти кружки.
- Так. Допустим, что здесь, - сказал он как бы про себя. - Я попрошу
вас - доложите об этом лично вашему начальнику. Лично, - подчеркнул он. -
Передайте, пусть обратится за недостающей взрывчаткой во Взрывпром.
Гражданские работы нам, пока не кончим войну, придется прекратить, -
добавил он, делая жест, как бы отрубающий что-то.
- Слушаю, - уже четко, по-строевому сказал Звягинцев. - Ваше указание
будет немедленно передано лично начальнику инженерного управления. Мне все
ясно, товарищ член Военного совета...
- Нет, товарищ Звягинцев, нет, - покачал головой Жданов, - вам ясна
лишь первая часть задачи. Здесь есть и вторая. Вам придется и руководить
закладкой этих баз. Мы полагаем, что во время строительства укреплений это
можно будет сделать с соблюдением большей скрытности. А командование нам
порекомендовало майора Звягинцева как человека, на которого можно
положиться. Вы, кажется, рветесь на фронт. Это верно?
- Но... но, товарищ Жданов, - воскликнул Звягинцев, - я просил
направить меня в действующую часть и получил отказ!
- Так вот это и будет, возможно, ваш фронт, товарищ Звягинцев, - сказал
Жданов и поочередно указал карандашом на красные кружки. - Возможно, очень
важный фронт.
Наступило молчание.
- Разрешите идти? - спросил Звягинцев.
- Да, конечно, - совсем по-граждански ответил Жданов. - Впрочем, одну
минуту...
Он подошел ближе и сказал:
- А ведь я вас помню, товарищ Звягинцев, очень хорошо помню. И речь
вашу запомнил тогда, в Кремле... Вот она и наступила - война. Не на жизнь,
а на смерть...
...Было раннее утро, когда Звягинцев вышел из Смольного.
На площади среди других машин стояла и его серо-зеленая "эмка". Шофер
увидел Звягинцева издалека и, высунувшись из открытой двери, крикнул:
- Сюда, товарищ майор!
Гигантский город стоял тихий и суровый. На белесом небе ползали почти
уже неразличимые лучи прожекторов.
- ...А отбоя так еще и не давали, - снова весело заговорил водитель, -
только я из машины не уходил. Этак ног не хватит при каждой тревоге в
подвалы сигать! Другие шоферы попрятались, а я им говорю: так, значит, и
будете с инвалидами и детьми грудными от Гитлера прятаться? А они мне -
приказ! А я им: приказ, он не на трусов рассчитан!..
Он помолчал немного и, видя, что погруженный в раздумье Звягинцев никак
не реагирует на его слова, сказал:
- Товарищ майор! А насчет десанта не выяснили? Тут некоторые из шоферов
черт знает какие байки плетут! Всю Прибалтику, говорят, уже немец
захватил... А я думаю, ладно, сороки, вот мой майор вернется, он мне все
как есть скажет... Ну, как товарищ майор, был наш десант под Берлином?
И он на мгновение повернул к Звягинцеву свое молодое веснушчатое лицо.
И тогда Звягинцев положил руку на его колено и сказал громко и зло:
- Не было десанта, боец! Не было. Но будет! Это не только я тебе
говорю, это мне в Смольном сказали! Будут наши в Берлине! Понял? Будут!..
А теперь в штаб.
Александр Чаковский.
Блокада.
Книга вторая
-----------------------------------------------------------------------
М., "Советский писатель", 1978.
OCR & spellcheck by HarryFan, 27 September 2001
-----------------------------------------------------------------------
1
В жаркие, раскаленные летним солнцем июньские дни 1941 года Красная
Армия вела тяжелые оборонительные бои по всему широкому фронту от
Балтийского до Черного моря.
Высшее командование немецких вооруженных сил по два раза в день
торжествующе сообщало затаившему дыхание, ошеломленному, со страхом
пытающемуся предугадать свою судьбу миру о продвижении немецких армий в
глубь советской территории. Но оно утаивало при этом, что впервые с начала
второй мировой войны немецкие войска встретили на своем пути ожесточенное
и с каждым днем все усиливающееся сопротивление.
До сих пор казалось, что нет на земле силы, способной противостоять
немецкой армии. Она уже господствовала в Австрии, Чехословакии, Норвегии,
Бельгии, Голландии, Греции и Югославии. Уже почти два года над поверженной
Варшавой развевалось фашистское знамя со свастикой, чем-то похожей на
корчившегося в муках человека. Такое же страшное полотнище реяло на самом
высоком флагштоке Европы - Эйфелевой башне.
Пройдут годы и десятилетия, и люди начнут анализировать причины
молниеносных побед гитлеровской армии. Они будут спорить о том, в каких
случаях решающую роль сыграла ее подлинная мощь, в каких - трусость и
предательство тех, кто в эти трагические годы стоял во главе подвергшихся
нападению государств.
Но факт остается фактом: никто не смог оказать врагу действенного,
решающего сопротивления. И когда в июне 1941 года оберкомандовермахт под
аккомпанемент военных маршей, в которых, казалось, слышалось неотвратимое
движение немецких войск - танков Гудериана, Хепнера и Манштейна, лязг
гусениц, топот армейских сапог и гул самолетов Люфтваффе, - сообщало о
продвижении своих войск в глубь советской территории, миллионам
потрясенных, запуганных и обманутых людей планеты казалось, что нет такой
силы, которая сможет остановить немцев на пути к мировому господству.
В те дни трудно было предположить, что пройдет меньше месяца с начала
вторжения фашистских войск на советскую землю, и начальнику генерального
штаба сухопутных войск гитлеровской армии Францу Гальдеру, с механической
пунктуальностью заносящему в свой дневник события каждого дня войны,
придется сделать первую роковую запись: "Мы недооценили силу русского
колосса не только в сфере экономики и транспортных возможностей, но и в
чисто военной..."
Но и об этой записи Гальдера станет известно гораздо позже. И пройдут
еще долгие годы, прежде чем другой немецкий военачальник, фельдмаршал
Эвальд фон Клейст, в беседе с английским военным историком Лиддл Гартом
признается, что "уверенность Гитлера в победе была во многом связана с
надеждой на то, что немецкое вторжение вызовет политический переворот в
России...". Фон Клейст говорил это не без основания, ибо накануне
вторжения Гитлер хвастливо заявил своему верному Йодлю: "Нам достаточно
стукнуть в русскую дверь, и вся их социальная система немедленно
развалится..."
Но в те жаркие июньские дни 1941 года, когда солнце заслонялось дымом
пожарищ, когда короткие ночи разрывались языками пламени подожженных
врагом советских городов и деревень, - в те дни немецкие военные сводки
сообщали лишь об успехах. В сводках мелькали километры победно пройденного
пути, названия населенных пунктов, перечислялись трофеи...
В этих сводках не говорилось о том, что на Украине советские войска
сорвали немецкий план стремительного прорыва к Киеву. Не сообщалось, что
неколебимо стояла осажденная Брестская крепость, что захваченный немцами
Перемышль был отбит Красной Армией. Они, эти сводки, молчали о том, как
героически сдерживали натиск врага четыре советские дивизии в Минском
укрепленном районе, как стартовали в бессмертие летчики, таранившие
вражеские самолеты...
И все же враг наступал. Для немцев это были дни опьянения успехами,
ощущения близкой победы. Ничто: ни отчаянное сопротивление советских
войск, ни замедлившееся на некоторых участках необъятного Восточного
фронта продвижение немецких армий - не принималось тогда во внимание.
Уверенность в том, что практически Советский Союз и его армия уже
разбиты, владела Гитлером и его генералами.
Все окна многокомнатного железобетонного бункера, в котором
располагался Гитлер, выходили на север - фюрер не любил солнечного света.
Он был рад, что солнце редко проникало сюда, в чащу дремучего
Растенбургского леса, где находилась тщательно засекреченная ставка
главнокомандования немецкими вооруженными силами.
Впрочем, Гитлер редко называл себя главнокомандующим, хотя специальным
приказом и объявил себя таковым, одновременно ликвидировав военное
министерство. Это звание казалось ему слишком обычным, будничным, земным,
подобным таким, как "президент" или "рейхсканцлер".
То, что даже Наполеон, единственный человек в современной истории,
которому, по мнению Гитлера, на какие-то мгновения удалось наиболее близко
подойти к той цели, к которой ныне стремился он сам, - стать властителем
мира, - не устоял и присвоил себе традиционный титул императора, умаляло
его в глазах немецкого диктатора. Сверхчеловек, полубог не должен быть
падким на звания, доступные простым смертным.
Слово "фюрер" казалось Гитлеру более значительным, всеобъемлющим,
выделяющим его из всех сильных мира сего - королей, президентов и
фельдмаршалов, поскольку он вкладывал в него понятие власти не только
земной, обычной, но и мистической, право не только командовать людьми, но
и быть властителем их сердец и мыслей.
По этой же причине военная резиденция Гитлера в Восточной Пруссии, в
Растенбургском лесу, именовалась в официальных документах не просто
"ставкой главнокомандования", а "ставкой фюрера"; сам же Гитлер
предпочитал называть ее мрачно-романтически: "Вольфшанце" - "Логово
волка".
Бетонные бункеры - одноэтажные сооружения с бомбоубежищами под ними -
много месяцев строились специальной "организацией Тодта". Сам Гитлер
придирчиво обсуждал с Тодтом его проекты, поскольку считал себя не только
выдающимся художником, похоронившим свой талант ради более великой цели,
но и первым архитектором Германии.
Перед войной он был обуреваем идеей построить новые Мюнхен и Нюрнберг,
города-памятники национал-социализму, а также создать новую столицу
Германии вместо Берлина, климат которого ему не нравился. Ни одно
сколько-нибудь значительное публичное здание не могло быть возведено в
Германии без предварительного одобрения фюрера.
В Берлине, в новой имперской канцелярии, у Гитлера была специальная
комната, где стоял стол, заваленный архитектурными проектами, в которых
безвкусно сочетались модернизм и классика, "ампирность" и средневековая
готика.
Гитлер был уверен, что создает особый стиль архитектуры,
соответствующий идеям "нового порядка". Он не раз хвастливо заявлял, что
если его проекты будут воплощены в жизнь, то эти сооружения переживут
Парфенон и Колизей и в течение тысячи лет люди будут восхищаться ими.
И тем не менее не просто стремление создать свой, "новый" архитектурный
стиль вдохновляло Гитлера в его "творчестве". Его и здесь опьяняла власть,
возможность мановением руки, по своему капризу изменять облик зданий и
целых городов, разрушать их или возводить новые.
"Вольфшанце" было очередным детищем Гитлера.
Готовясь развязать войну на Востоке, о которой он мечтал годами, к
которой вожделенно призвал еще в книге, продиктованной им Гессу во время
совместного тюремного заключения в 1924 году, Гитлер уже окончательно
перестал считать себя простым смертным. Подобно богу Одину, он должен был
иметь свою Валгаллу. И если Гитлер не мог создать ее на небесах, то лесные
чащи и недра земли были к его услугам. Так в Восточной Пруссии появилось
"Вольфшанце".
Сюда трудно было проникнуть настоящему волку и еще труднее - человеку.
Вновь проложенные дороги, ведущие к Растенбургскому лесу, были перекрыты
многочисленными шлагбаумами, явными и тайными, хорошо закамуфлированными
заставами, от которых по обе стороны тянулись несколько рядов колючей
проволоки под электрическим током высокого напряжения.
Для того чтобы проникнуть в ту зону лагеря, где в бетонных бункерах и
деревянных строениях размещались квартиры штабных офицеров, канцелярии,
залы для различных заседаний, узлы связи, столовые и гостиницы, где
останавливались вызываемые в ставку офицеры, генералы и партийные
функционеры, надо было многократно предъявлять пропуска. Для прохода же в
"зону безопасности N_I", где помещался бункер Гитлера, постоянных
пропусков не существовало вообще. Они менялись почти ежедневно, и, кроме
того, каждый незнакомый охранникам из "лейбштандарта" фюрера человек,
невзирая на пропуск, подвергался обыску.
Гитлер сам установил, где и как должны в Растенбургском лесу
располагаться члены его штаба.
Только адъютанты Гитлера и его "особоуполномоченные по государству,
партии и вермахту" жили в "зоне безопасности N_I". Впрочем, для одного
офицера, невысокого по званию, Гитлер сделал исключение: им был
подполковник Шерф, историограф, - ни одно событие, происходившее по воле
фюрера, не должно было быть потерянным для потомков.
Даже Геринг, которого сам Гитлер объявил "вторым лицом" в государстве,
был вынужден обосноваться отдельно. Впрочем, привыкшего к роскоши
рейхсмаршала это только радовало. Он оборудовал командный пункт
военно-воздушных сил по своему вкусу близ Ангенбурга, тоже в лесу, в
нескольких десятках километров от "Логова".
День и ночь между Берлином и "Вольфшанце" курсировали поезда и
самолеты, поскольку министерство иностранных дел и все остальные
министерства и даже командование военно-морскими силами оставались в
Берлине.
Лишь высшие руководители армии и военно-воздушных сил находились там, в
Растенбургском лесу. Разделенные "зонами безопасности", они ежедневно
сходились в бункере Гитлера. Дважды в день собирались они на совещание,
чтобы неторопливо подсчитать, сколько уже по их приказу убито людей,
сколько сожжено городов и деревень и сколько километров чужой земли
вспахано артиллерийскими снарядами и авиационными бомбами.
Этот лагерь, окруженный колючей проволокой, с радиально расходящимися
от него асфальтированными дорогами, телефонными и телеграфными проводами
был похож на гигантскую паутину. И на северном краю этой паутины сидел
чудовищный паук - человек с непропорционально длинным туловищем, короткими
ногами, вытянутым худощавым лицом, на котором запоминались лишь прядь
волос, закрывающая часть и без того маленького лба, и тускло-стальные,
злые глаза. Сюда, к нему, сходились все основные нити, здесь располагались
главные рычаги той огромной и безжалостной машины, которая называлась
"третьим рейхом".
В тот день, как обычно, в десять часов утра штурмбанфюрер СС Гейнц
Линге, выполнявший обязанности личного лакея фюрера, постучал в дверь
спальни. Гитлер проснулся не сразу - страдающий бессонницей, он, даже
приняв сильную дозу снотворного, с трудом засыпал лишь под утро.
Как обычно, в первые минуты после пробуждения Гитлер находился в
состоянии апатии. Чтобы прийти в возбужденно-деятельное состояние, он
проглотил две таблетки кофеина, запив их оставшимся в стакане с вечера
настоем ромашки, и принял очень горячую ванну.
Завтрак - стакан молока, кусочек мармелада и две булочки - уже ждал его
в спальне на столе. Здесь же лежала вчерашняя вечерняя сводка сообщений
иностранных агентств печати, подготовленная Риббентропом и переданная в
"Вольфшанце" ночью из Берлина.
Гитлер жадно пробежал глазами сводку, прихлебывая из стакана молоко.
Все обстояло прекрасно. Не только газеты Европы, но и печать Соединенных
Штатов Америки были заполнены сообщениями о победном продвижении немецкой
армии в глубь Советского Союза. Ни одной статьи, выражающей сомнение в
успехе похода против России. Спорят лишь о сроках ее падения.
Чтение сводок опьяняло Гитлера. Он вообще все эти дни находился, в
состоянии некоей эйфории. Она начиналась вскоре после того, как фюрер
разделывался с остатками своего тяжелого сна, и неизвестно, что больше
способствовало ей - кофеин и горячая ванна или чтение сводок Риббентропа и
утренние военные совещания.
Прочитав сводки, Гитлер подошел к висевшей на стене карте.
Скрупулезно расчетливый, держащий в своей болезненно развитой памяти
номера дивизий, фамилии их командиров и названия захваченных населенных
пунктов, Гитлер в то же время любил отдаваться во власть апокалипсических
химер, вызывать в своем воображении картины невиданных сражений,
представлять себе, как миллионы немецких солдат шагают по колено во
вражеской крови, грохот немецких танков заглушает все иные звуки на земле,
а армады немецких самолетов заслоняют бескрайнее небо.
В те дни Гитлеру казалось, что все подтверждает сверхчеловеческую
точность его расчетов, связанных с ходом войны на Востоке.
Все шло согласно разработанному плану, войска противника отступали под
мощными танковыми и авиационными ударами немецких вооруженных сил, и мысль
о необходимости принятия новых стратегических решений, которые дадут
возможность выиграть войну даже быстрее, чем предполагалось, стала
неотступно преследовать Гитлера.
При составлении плана "Барбаросса" вопрос о том, куда направить удар
после выхода немецких войск на линию Западная Двина - Днепр, - на север
или в центр, на Москву, остался открытым.
Генеральный штаб склонялся ко второму варианту, полагая, что с падением
советской столицы война будет победоносно окончена. Гитлер же, планируя
захват и уничтожение Москвы как завершающий аккорд войны, считал, что
этому должны предшествовать решающие победы на севере и на юге. Только
тогда падение советской столицы будет иметь не только символическое, но и
реальное значение.
Но в декабре 1940 года, когда составлялся план "Барбаросса", этот
вопрос был еще неактуален, и Гитлер отложил его окончательное решение.
Теперь же, когда Германия находилась накануне победного завершения первого
этапа рассчитанной всего лишь на несколько недель войны, Гитлер вновь
вернулся к своей старой идее. Ему нужна была крупная победа, - не просто
километры захваченной земли, но овладение таким городом, таким центром
России, падение которого имело бы не только большое стратегическое
значение, но и парализовало бы волю врага к сопротивлению, сломило бы его
моральный дух. И теперь Гитлер опять склонялся к мысли, что таким городом
должен стать Петербург (фюрер и его генералы называли Ленинград не иначе
как Петербургом).
Снова и снова Гитлер вызывал в своем воспаленном воображении этот
город, который он никогда не видел воочию, но представлял себе по фильмам,
фотографиям, книжным гравюрам.
Ему уже виделись флаги со свастикой на шпилях Петропавловской крепости.
Адмиралтейства, на Ростральных колоннах. Он видел шеренги немецких солдат,
шагающих в торжественном марше по Дворцовой площади этого обреченного
города, да, да, именно обреченного, потому что затем он должен быть
разрушен, русское "окно в Европу", самонадеянно прорубленное Петром,
наглухо забито, колыбель большевизма превращена в прах, в пепел...
Балтийское море должно стать немецким!
Во всех своих расчетах Гитлер не принимал во внимание ни мощь Красной
Армии, ни волю советского народа к сопротивлению. Но он хорошо усвоил одну
из аксиом военной стратегии: нельзя быть сильным везде. Это означало, что
на участке фронта, признанном в данный момент решающим, необходима
максимальная концентрация войск.
Для того чтобы захватить Петербург, войска фон Лееба должны быть
усилены. Но за счет кого? Бока? Или Рунштедта? Но тогда замедлятся темпы
продвижения на Украине. С другой стороны, если усиленные армии Лееба
смогут захватить Петербург в кратчайший срок, то перекинуть
высвободившиеся войска на юг можно будет за считанные часы и дни. Итак, на
север или на юг - вот в чем заключается вопрос, который занимал Гитлера в
течение последних суток и который звучал в его ушах непрерывно и сейчас,
когда он в пижаме и ночных туфлях стоял, устремив пристальный взгляд на
карту.
Без двадцати двенадцать Гитлер начал одеваться. Свежая рубашка (он
сильно потел и поэтому менял рубашки три раза в день, хотя говорил, что
делает это, осуществляя мечту тех лет, когда был беден: достигнув высокого
положения, иметь несколько дюжин рубашек), френч с Железным крестом I
класса на груди рядом с бронзовым значком за ранение, галстук,
булавка-заколка с нацистской эмблемой, красная нарукавная повязка с белой
свастикой - все это было приготовлено для фюрера еще с раннего утра.
Когда ровно в двенадцать Гитлер, последний раз оглядев себя в зеркало и
по давней привычке положив отделанный перламутром
...Закладка в соц.сетях
