Жанр: Драма
Блокада книги 1-5.
...ошел к двери.
А я пошла наверх, в сестринскую, сдала лекарства и поднялась в свою
комнату.
Нащупала на тумбочке коробку спичек, зажгла коптилку и неожиданно
увидела у печки дрова... Откуда они?
И вдруг я вспомнила слова Пастухова: "Отдохните, погрейтесь".
Значит... он? Думать о том, почему Пастухов это сделал и где взял
несколько полешек, не было сил...
Какое счастье - смотреть в разгорающуюся печку и чувствовать, как
идущее из открытой дверцы тепло согревает твое лицо!
"Счастье! - повторила я про себя и подумала: - Каким оно может быть
разным. Огромным, как Победа, как прорыв блокады, и маленьким, как кусок
хлеба, как огонек коптилки... Как все относительно в жизни!"
Неужели все это когда-нибудь забудется?.. Как он сказал, Пастухов? "Ну
и пусть забудется! Героизм людей - вот что на должно забываться!"
Наверное, он прав...
Но героизм - это не только когда в атаку, герой не только тот, кто
первым поднимается с винтовкой или с бутылкой зажигательной смеси в
руках...
А если врага не видно? Если он невидимка, как голод, как холод, как
дистрофия, как цинга?.. И если человек даже победу этого врага над собой
хочет превратить в его поражение? Вот как Осьминин... "Смертию смерть
поправ..."
Не знаю, почему мне пришли в голову эти слова. Не помню, где я их
слышала, может быть в театре или в кино... Я никогда не вдумывалась в их
смысл. А теперь они всплыли в памяти. Потому, наверное, что Осьминин
старый, и манера говорить у него тоже какая-то старая, дореволюционная, и
слова эти как-то вяжутся с его обликом...
Что это я о каких-то глупостях думаю! Ведь Андрей Григорьевич
сознательно обрекает себя на гибель!.. К чему любые слова, когда умирает
человек!.. Нужно срочно действовать! Надо пойти к Валицкому, во что бы то
ни стало пойти! Ведь он друг Осьминина, они сверстники, и Федор Васильевич
сумеет поговорить с ним так, как не могу, не умею я. Что для Осьминина мои
слова! А Федор Васильевич сумеет! Я помню, как он сказал мне тогда, давно,
когда я сидела в его кабинете: "Родная моя девочка... я знаю жизнь...
поверьте мне, это пройдет. Кончится война, снова всюду зажгутся огни..." А
я слушала и чувствовала, как оттаивает мое сердце...
Надо пойти к Федору Васильевичу. Заставить себя пойти. В конце концов,
я могу сказать ему всего несколько слов: "Ваш друг, доктор Осьминин, при
смерти. Вы можете ему помочь. Поживите с ним некоторое время..." И все. И
никаких других разговоров, никаких воспоминаний. "Я спешу на работу. Мне
надо идти. Вот адрес госпиталя. Или пойдемте вместе..."
Все это я говорила себе. Внушала. Но чувствовала, что не смогу пойти.
Это выше моих сил. Тех, что у меня еще остались.
Я знала, их у меня было бы больше, если бы... если бы я кого-нибудь
ждала. Пастухов прав. Война - это не только бой. Это - ожидание. Ожидание
победы. Ожидание встречи...
Ему легче, этому Пастухову. Его ждет жена. Как это важно, нужно,
необходимо знать, что тебя кто-то ждет, быть уверенным в этом, знать, что
ждет и будет ждать, несмотря ни на что...
Как он сказал Сергушину? "Я колдун..." Какой он колдун! Просто хороший,
добрый человек. Наверное, в душе мучается, что вынужден прозябать в нашем
госпитале, вместо того чтобы быть на фронте. Как тогда Суровцев... Но
выполняет свой долг. Комиссарский долг - поддерживать в людях силы,
вселять в них уверенность...
Колдун!.. Если б он мог сделать так, чтобы и я кого-то ждала. И чтобы
меня кто-то ждал. Ведь я одна, совсем одна... Человека, который любил
меня, я сама оттолкнула. Оттолкнула ради труса, ничтожества... И даже не
знаю, жив ли он сейчас...
Помоги же мне, колдун!
Я сидела на корточках у печки и смотрела на раскаленные угли. И мне
казалось, что я гляжу в другой мир. Яркий, теплый, ласковый...
Вдруг я услышала, что кто-то зовет меня.
- Королева! Вера Королева! Королева, вы там, у себя?
"Ну, вот и все, - подумала я, - наверняка зовут в операционную".
Сняла перчатки, засунула их в карман ватника. Нащупала в кармане
сложенный вчетверо листок бумаги, тот самый, на котором я писала под
диктовку Осьминина. На какое-то мгновение мне захотелось бросить листок в
печку. Чтобы ничего этого не было. Не существовало. Но тут же я сказала
себе: "Не смей! Этим не поможешь". Открыла тумбочку, достала дневник и
вложила в него листок, не разворачивая.
В этот момент дверь раскрылась. На пороге стояла та женщина, которая
дежурила в сестринской, когда я в первый раз вернулась от Осьминина.
- Чего же вы не отвечаете? - недовольно спросила она, тяжело дыша.
- Извините, - виновато ответила я, - сейчас буду готова. В
операционную?
- Да нет, - устало сказала она. - Тут к вам опять военный приходил.
- Суровцев? Тот, что записку оставлял?
- Другой. Майор.
- Какой майор?
- Звягинцев фамилия.
- Звягинцев?!
- Чего вы испугались-то так? Сказал, что придет завтра к двум. И чтобы
вы обязательно ждали.
5
Я проснулась с мыслью о нем, об Алеше Звягинцеве.
Легла я очень поздно: меня все-таки вызвали в операционную, - почти в
полночь привезли новую партию раненых. Среди них был молодой парень с
ожогами первой степени. Редкий теперь случай - он пострадал не от
обстрела, не во время пожара, а при аварии на производстве. У них там в
цехе, на "Электросиле", прекратилась подача воды в котельную. Попытались
наладить водоснабжение с помощью пожарных насосов, вручную. Вот тогда-то
раскаленный пар и ударил в лицо парню.
Мы с ним провозились часа полтора, ожоги ужасные. Выживет ли?..
К себе я вернулась в третьем часу, легла не раздеваясь. А утром встала,
причесалась перед зеркальцем, стоявшим у меня на тумбочке, - это
единственная вещь, которую я захватила из дому, когда перешла на
казарменное положение, - спустилась вниз, в умывальную, ополоснула лицо. В
столовой выпила чаю без сахара, с заледенелым сухарем, который долго
пришлось размачивать в желтоватой горячей воде. Зашла в сестринскую,
справилась, как состояние того парня с ожогами. Потом явилась к главному
хирургу и, отводя глаза, попросила, чтобы меня на час - с двух до трех -
кто-нибудь подменил.
Дальше все пошло обычным, заведенным порядком. Я медленно, в
сопровождении санитарки, двигавшей перед собой столик на колесах, на
котором лежали металлические стерилизаторы, наборы ампул, таблеток и
порошков, а также тетрадь с назначениями врачей, переходила из палаты в
палату, в сотый, в тысячный раз спрашивая: "Как дела? Как самочувствие?
Как прошла ночь?.." Но делала это сегодня как-то механически, думая только
об одном - что скоро, очень скоро увижу Алешу. Поминутно поглядывала на
часы и ловила себя на желании перевести стрелки вперед, поторопить время.
Подошли мы и к Сергушину.
- Как себя чувствуете? - осведомилась я.
- Где комиссар? Он мне нужен... очень нужен, - тихо проговорил
Сергушин.
- Я еще не видела его сегодня. Увижу - обязательно передам, чтобы
зашел.
Заглянула в тетрадь. Никаких записей против фамилии Сергушина не было.
- Вас уже смотрел врач?
- Смотрел, - слегка поморщившись, ответил Сергушин, - говорит, что все
хорошо.
Лицо его было по-прежнему бледным, но не серым, как раньше, и губы не
такие синие.
Я прослушала пульс. Он был хотя и медленным - пятьдесят два удара в
минуту, но хорошего наполнения и ритмичный.
- Ну что ж, Сергушин, - сказала я, - дело идет на поправку. Спали
хорошо?
- Сон видел, - ответил он и улыбнулся, кажется, впервые за все время. -
Будто война кончилась. Мне раньше все сны про войну снились. Танк на меня
прет, а у меня ничего - ни гранаты, ни бутылки... Или немец штык надо мной
заносит, а я лежу, точно меня к земле тяжестью придавило... Штык вижу,
рожу зверскую вижу, а шелохнуться не могу. Или вот на палубе стою, и вдруг
грохот, мины...
- Почему на палубе? Разве вы моряк?
- Был моряком. А потом стал вроде морской пехоты. Гогланд-остров -
слыхали? В Финском заливе. Оборону мы там держали. Из последних сил, можно
сказать. А как зима наступила, вывезли нас. И бойцов и гражданских,
которые оставались.
- Там вас и ранило?
- Не, - отрицательно мотнул головой Сергушин. - Это уже потом. Я в
лыжном отряде был. Морской канал знаете? Мы там проруби свежие обнаружили.
И следы от саней к Петергофу уходят. Поняли, нет? Это фрицы мины
устанавливали, чтобы наши корабли подрывать. Там ведь ледоколы наши ходят,
а за ними корабли. Ну, мы стали следить за фрицами. И подстерегли, когда
они мины закладывали. Ну и в бой вступили. Тут меня и шарахнуло...
- Почему же вас не отправили в морской госпиталь?
- Кто знает, - пожал плечами Сергушин. - Наверно, раненых было много.
Да какая разница. Я не об этом. Я про сон... Представляете, приснилось,
будто нет войны. Кончилась... И я дома. В поле. Рожь колышется. Ветер...
теплый такой... Солнце... А я иду тропинкой. На двух ногах иду. Иду и
думаю: откуда же у меня вторая-то нога появилась? Так получается, что знаю
- нет ноги, а иду на двух...
Он прикрыл глаза, помолчал немного. Потом вдруг приподнялся на локтях и
требовательно сказал:
- Где комиссар?
- Он придет, Сергушин, обязательно! Я передам ему, - ответила я и
почему-то спросила: - Нравится вам наш комиссар?
- Мне каша пшенная, в русской печи томленная, нравится. А комиссар не
каша. Он... он тайну знает... Скажите, сестра, вы сердце видели?
- Сердце?
- Ну да. В натуре. Какое оно?
- Ну как объяснить. Вроде кулака большого. И все время сокращается. Вот
так, - я несколько раз сжала и разжала кулак. - Кровь по сосудам гонит.
Как насос.
- Как помпа, значит? - разочарованно проговорил Сергушин. Посмотрел на
меня с сожалением и повторил: - Попросите комиссара, чтобы зашел.
И отвернулся к стене.
Закончив обход, я пошла искать Пастухова, но оказалось, что он уехал в
политуправление и будет часам к двум.
Эти слова - "часам к двум" - вернули мои мысли к Алеше...
Без четверти два я оделась и вышла во двор. Подошла к воротам. В
переулке, ведущем к проспекту Карла Маркса, было пустынно. Снег, снег.
Сугробы почти до окон. Посреди улицы наезженная автомобильная колея, здесь
проходили машины, доставлявшие в наш госпиталь раненых.
Я почему-то не сомневалась, что Алеша появится со стороны проспекта -
придет или приедет на попутной.
Постояла несколько минут, взглянула на часы: без пяти два. И вдруг
увидела в конце переулка военного в полушубке. Бросилась ему навстречу,
но, подбежав, поняла, что это не Алеша... Встретила недоуменный взгляд и
быстро отошла.
Снова вернулась к воротам, снова посмотрела на часы. Три минуты
третьего...
"Нелепо предполагать, что он будет точно в назначенное время, -
успокаивала я себя. - Ведь транспорт не работает".
Снегопад усилился. Теперь перед глазами была сплошная снежная пелена, и
я поняла, что если буду бегать из одного конца переулка в другой, то легко
могу разминуться с Алешей, пропустить его.
Прислонилась к железной изгороди. Где-то мерно стучал метроном. "Только
бы не начался обстрел! - со страхом подумала я. - Тогда все движение
прекратится..."
Услышала позвякивание цепей на колесах грузовика. Увязая в сугробах,
вышла к дороге, но машина - груженная бензобаками полуторка - проехала не
останавливаясь.
Я опять посмотрела на часы. Двенадцать минут третьего.
"Не придет, не придет! - стучало в мозгу. - Ведь он военный человек,
мог получить какое-то задание, вчера предполагал одно, а сегодня случилось
другое..."
Прошло еще минут десять. И вдруг я подумала о том, что Алексею
наверняка и в голову не приходит, что я жду его с таким нетерпением!
Вспомнила нашу встречу в лесу под Лугой, когда он лежал раненый, наше
последнее прощание у проходной Кировского завода. У него нет оснований
думать, что я сейчас так жду его... Хотел проведать, не застал... И все...
Снова послышалось позвякивание цепей еще неразличимой за метелью
машины. Я сделала шаг в сторону, в снег, чтобы пропустить ее... Из окошка
кабины высунулась чья-то голова в ушанке:
- Эй, дорогуша, тут госпиталь где-то должен быть!
- Здесь, здесь! - крикнула я в ответ.
Машина замедлила ход. Наверное, в кузове раненые.
Хлопнула дверца по другую сторону кабины. И вдруг я услышала:
- Вера! Веруня!..
Ко мне бежал Алексей...
- Алеша! Алеша! - повторяла я.
- Собирайся, едем! - проговорил он, едва только поздоровался.
- Но куда, я же в госпитале, Алеша, на работе...
- Отпросись! На три часа отпросись, мы опаздываем!
- Хорошо, сейчас я попробую, - ответила я, ничего не понимая, и
побежала обратно в госпиталь.
Узнав, что главный хирург на операции, я помчалась наверх к Пастухову.
Он сидел за столом и что-то писал.
- Товарищ комиссар, очень прошу, - задыхаясь от быстрой ходьбы и
волнения, проговорила я, - мне надо отлучиться... на три часа... очень
надо!
Пастухов отложил ручку и внимательно посмотрел на пеня.
- Почему вы ко мне обращаетесь? Вами ведь доктора командуют...
- Я договорилась с главным хирургом, что с двух до трех могу быть
свободна, в операционной меня подменили. Но сейчас выяснилось, что мне
необходимо уйти... отлучиться на три часа. Не на час, а на три! А главный
хирург на операции. Очень прошу, разрешите!
- Случилось что-нибудь? Дома, в семье?
- Нет у меня никакой семьи! Я же вам говорила... Ко мне человек
приехал!.. Друг мой, старый друг, понимаете? С фронта приехал.
- Так, понятно, - кивнул Пастухов. Посмотрел на часы и как-то
подчеркнуто официальна сказал: - Разрешаю увольнение... Пропуск на
хождение в ночное время имеете?
- Имею.
- Можете быть свободной до двадцати четырех ноль-ноль.
- Так много не нужно. Мне на три часа!
- Я лучше вас знаю, на сколько. До двадцати четырех ноль-ноль, -
повторил Пастухов. - Ну, чего же вы стоите? Кругом марш!
Последние слова он произнес, уже не скрывая улыбки.
- Спасибо, товарищ комиссар, спасибо! - выпалила я. Ужа у двери
вспомнила: - Вас Сергушин просил зайти!
- Был уже у него. Ну, я же сказал: марш!
Я забежала к себе в комнату, чтобы захватить санитарную сумку. Носить
ее с собой вошло в привычку. В сумке было все необходимое для оказания
первой помощи. Кроме того, в ней лежала другая сумочка, маленькая,
оставшаяся с довоенных времен, где хранились документы и продовольственные
карточки...
Когда я выбежала на дорогу, то увидела, что машина все еще стоит, а
Алеша ходит возле нее, поглядывая на часы.
- Садись в кабину! Опаздываем! - крикнул он мне и полез в кузов.
Я села в кабину, захлопнула дверцу, и машина тронулась.
Куда мы едем? Зачем? Я не успела перемолвиться с Алексеем ни единым
словом...
- Скажите, - неуверенно спросила я у шофера, - а куда мы едем?
- Как куда? - удивленно посмотрел он на меня. - В эту самую... ну,
Филармонию.
- Что?! - опешила я. - В какую Филармонию? Зачем?!
- Зачем туда люди ездят? - пожал плечами шофер. - Музыку слушать. Или
концерт какой.
- Да вы что?! Какие сейчас могут быть концерты?!
И тут я вспомнила, что на последней странице "Ленинградской правды"
видела объявления о спектаклях Театра оперетты и о концертах в Филармонии.
Я-то читала в газете прежде всего сводки Информбюро и регулярно
публикуемые сообщения горторготдела о продовольственных нормах. А в
театральные объявления не вникала, они казались мне какими-то не
сегодняшними, как бы по инерции печатающимися с тех времен, когда
ежедневно половина четвертой страницы была посвящена репертуару театров и
кино.
- Тут что-то не то, - пробормотала я и сказала уже решительно: -
Остановите машину, я должна выяснить.
- Опоздаем! - ответил шофер. - Майор приказал: гони что есть силы, в
три начало.
"Но это же нелепо, глупо! - в отчаянии думала я. - Вместо того чтобы
побыть вдвоем, поговорить - ведь мы столько времени не виделись! - вместо
этого идти в Филармонию... на концерт... когда кругом холод, голод,
смерть!.."
И вдруг я поняла. Он сделал это для меня. Боялся, что мне не захочется
оставаться с ним вдвоем. Боялся быть навязчивым...
...По-прежнему валил снег. Единственный "дворник" на ветровом стекле
явно не справлялся со своей работой, и шофер то и дело, налегая грудью на
руль, почти прижимался лицом к переднему стеклу, чтобы разглядеть дорогу.
Некоторое время мы ехали молча. Теперь машина мчалась по Литейному
проспекту, приближаясь к центру города... Сквозь пелену снега проглядывали
развалины домов, на белых тротуарах темнели уже полузанесенные снегом
бесформенные, похожие на тюки предметы... Я знала, что это люди - люди! -
мертвые, погибшие от голода... Но не ощущала ни ужаса, ни страха. Я уже
привыкла к трупам на улицах. Погибшие от голода, замерзшие лежали там, где
их застала смерть. Время от времени кто-то подбирал трупы. Но появлялись
новые...
- Скажите, а где служит майор? - спросила я шофера и тут же подумала,
что задала этот вопрос напрасно, потому что вряд ли получу ответ.
Но шофер ответил, и даже охотно:
- Как где служит? У нас.
- У вас? Где это у вас?
- На Кировском, где же еще?
Это было для меня полной неожиданностью. Я знала, что Алексей работал
на Кировском, но ведь это было давно, потом он уехал на фронт... Значит,
опять на заводе? Вместе с отцом?!
- Когда же Звягинцев прибыл на завод?
- Вот этого точно не скажу, - ответил шофер.
- Но все же? Вчера? Позавчера?
- Почему вчера? Я его уже дней десять на заводе встречаю.
"Десять дней! - мысленно воскликнула я. - Десять дней в Ленинграде и до
сих пор не заходил, не давал о себе знать!"
Мне стало горько и обидно. Я не отдавала себе отчета в том, что еще
совсем недавно сама редко вспоминала о Звягинцеве, что единственным
человеком, которого я хотела видеть, был тот, другой, о ком сейчас я не
могла думать без омерзения. Теперь мне казалось, что я всегда, всегда
хотела видеть только его, Алешу...
Машина сделала резкий поворот и выехала на Невский.
Главная улица Ленинграда выглядела так же, как и остальные. По тропкам,
протоптанным в снегу, люди тащили санки, на которых лежали спеленатые
мертвецы или стояли ведра с водой. Раскачивались, едва не касаясь
сугробов, оборванные троллейбусные провода...
Машина сделала еще один поворот и, проехав три десятка метров,
остановилась.
- Ну, вот и музыка ваша, приехали! - сказал шофер.
Я распахнула дверцу кабины и спрыгнула в снег. Алексей перемахнул через
борт кузова.
- Двигай, Кашинцев, спасибо тебе, - крикнул он шоферу.
- А как обратно-то добираться будете?
- Доберемся, двигай!
Звякнула закрываемая изнутри дверца. Машина тронулась...
Алексей посмотрел на часы.
- Скорее, Веруша, опаздываем, - озабоченно сказал он, - уже десять
минут четвертого!
И за рукав полушубка потянул меня к входу в Филармонию.
Я успела лишь мельком заметить, что напротив, у гостиницы
"Европейская", стоят в ряд несколько фургонов с красными крестами, и
вспомнила, что в "Европейской", кажется, размещен один из морских
госпиталей.
- Алеша, милый, да здравствуй же наконец! - сказала я, Когда мы вошли в
вестибюль Филармонии.
- Опаздываем, Вера, опаздываем, пошли, - ответил он, быстро шагая
вперед.
"Куда опаздываем? Зачем нам сюда идти?!" - опять подумала я.
До войны я много раз бывала в Филармонии. Вместе с подругами выстаивала
в очереди за билетами. Перед концертами тщательно гладила платье, чистила
туфли, - публика в Филармонии была одета по-особому строго и торжественно.
Все здесь было какое-то особенное, даже билетеры были особенные - важные и
в то же время доброжелательно-внимательные.
Сейчас в полутемном, освещенном коптилками вестибюле было пусто, сыро и
холодно. На площадке широкой лестницы стояла билетерша в шубе, в
старомодной шляпке, едва видневшейся из-под повязанного сверху платка, в
перчатках.
Алексей протянул ей билеты, она надорвала их и что-то тихо сказала.
- Скорей, Веруня, - обернулся ко мне Алексей, - уже начинается!..
Мы быстро прошли по маленькому фойе. Когда-то здесь толпилась публика -
перед началом концертов и в антрактах. Теперь в фойе было пусто, на стенах
выделялись надписи со стрелками-указателями: "В бомбоубежище".
Алексей приоткрыл одну из дверей, ведущих в зал, и сделал мне знак
рукой.
Я вошла и остановилась в изумлении.
Огромные хрустальные люстры сверкали. Да, да, горело электричество.
Правда, неярко, в половину или в четверть накала, но и это было чудом.
Еще больше меня поразило, что зал полон. Люди сидели в шубах, в
ватниках. Было много военных.
- Идем, сейчас начнется! - прошептал Алексей.
На эстраде музыканты уже настраивали инструменты. Перед оркестром на
тонком, высоком стержне был установлен микрофон.
Алексей взглянул на билеты и двинулся по проходу к передним рядам. Я
едва успевала за ним.
Как назло, наши места оказались в дальнем конце ряда - пришлось
пробираться туда, и люди недовольно, осуждающе глядели на нас, точно делая
молчаливый выговор за опоздание.
Только мы успели сесть, как на эстраду вышел человек в ватнике и в
валенках и тихим, простуженным голосом сказал:
- Товарищи! Объявленный сегодня в программе дирижер Элиасберг
дирижировать оркестром не сможет. Он болен. - Сделал паузу и уже громко
объявил: - Людвиг ван Бетховен. Девятая симфония. Дирижер - Миклашевский.
Оркестранты, тоже в ватниках, в валенках, ничем не отличались от людей,
сидевших в зале. К удивлению своему, я заметила, что все музыканты в
перчатках. "Как же они смогут играть?" - недоуменно подумала я.
- Ты слышала Девятую симфонию? - тихо спросил Алексей.
- Да, конечно, - кивнула я, - слышала, и не раз.
Промелькнула мысль, что "Ода к радости", которой заканчивается
симфония, как-то неуместна в сегодняшнем Ленинграде - ведь на улицах
валяются закоченевшие трупы...
Из-за кулис появился дирижер. Я не верила своим глазам: Миклашевский
был во фраке!.. Это походило на видение из прошлого...
Раздались аплодисменты. Они были негромкими, приглушенными, потому что
люди хлопали, не снимая варежек и перчаток. Только сейчас я почувствовала,
что в зале очень холодно, пожалуй, холоднее, чем на улице.
Дирижер взмахнул своей палочкой. Скрипачи подняли смычки. И тогда я
разглядела, что перчатки у музыкантов на пальцах обрезаны...
Руки дирижера взметнулись и на какое-то мгновение застыли в воздухе,
как будто человек во фраке решил остановить движение времени. Потом он
сделал плавный, едва заметный жест, и раздались звуки скрипок...
Я никогда не любила читать объяснения музыковедов, пытающихся толковать
смысл музыки, переводить ее на язык слов. Слушая музыку, я всегда попадала
под власть собственного воображения...
Сейчас мне казалось, что тихие, робкие эти звуки с трудом прорываются
из какой-то мрачной бездны...
Мелодия крепла, зазвучали трубы, но тут же замолкли, и снова скрипки
остались одни...
Но вот опять блеснула медь труб, включились валторны и гобои. Они точно
ободряли скрипки, что-то внушали им, чего-то требовали резкими,
отрывистыми голосами. И наконец умолкли...
А скрипки все продолжали звучать... К ним присоединился кларнет, потом
флейта, и наконец, повинуясь резкому взмаху волшебной палочки дирижера,
грянул весь оркестр...
...Я слушала как зачарованная. Я забыла обо всем, даже о сидевшем рядом
Алеше. Было светло, торжественно, радостно...
Раздался рокот литавр, он слился с мощными звуками оркестра - скрипок,
труб, гобоев, кларнетов, флейт. Потом все смолкло...
И снова заговорили струны - короткими, легкими, но отчетливыми
фразами...
Мне казалось, что передо мной проходит вся моя жизнь.
Детство сменилось отрочеством, в призрачном свете белых ночей плыл
Ленинград, устремив ввысь шпиль Адмиралтейства...
Светило солнце, его заслоняли грозовые тучи, потом небо опять
становилось безоблачным, а я неслась все выше и выше на невидимых волнах
музыки, и кто-то шептал мне еле слышно...
Вдруг я поняла, что это Алеша шепчет мне на ухо:
- Веронька!.. Веруня! Что с тобой? Ты плачешь?..
- Нет, нет, - боясь, чтобы прекрасный мир не пропал, не исчез, ответила
я, - мне хорошо, мне очень хорошо!..
И вдруг снова услышала грозный рокот литавр... Этот зловещий
нарастающий рокот опрокинул меня в недавнее прошлое... Мне показалось, что
люстры погасли, что я осталась одна, одна в темноте, нет, не в зале, а
там, на сеновале, в Клепиках, и это не литавры рокочут, а немецкие
мотоциклы...
Наверное, я вскрикнула, потому что услышала голос Алексея:
- Веронька, не бойся, это просто неполадки с электричеством, не бойся!
Но мне все еще казалось, что надо сделать над собой усилие, заставить
исчезнуть то страшное видение, и снова станет светло...
Оркестр еще минуту-другую продолжал играть - рокотали литавры, бил
барабан...
Но постепенно музыка стала замирать, в последний раз всхлипнула скрипка
и замолкла.
Вспыхнули зажженные керосиновые лампы. Раздался голос из репродукторов:
- Граждане! Район подвергается артиллерийскому обстрелу...
А потом тот человек, который объявлял о начале концерта, негромко
сказал с невидимой уже эстрады:
- Товарищи! Мы вынуждены прекратить концерт из-за обстрела. Просим всех
спуститься в бомбоубежище!
- Ну, вот и послушали музыку!.. - огорченно проговорил Алексей. -
Пойдем, Вера...
Медленно двигаясь в людском потоке, мы приблизились к фонарику -
свечке, вставленной в застекленную коробочку, прикрепленную над дверью.
Никто не спешил, не пыталс
...Закладка в соц.сетях
