Жанр: Драма
Знак беды
...им не обойтись: когда
кто наденет, другому сиди дома, никуда не высунься. А высунуться бывает надо, как вот
сегодня, да и каждый день так: не то, так другое, все зовут, обязывают, надо идти-бежать
- в Выселки, в сельсовет, а то и в местечко, в район.
Сени были не заперты, она переступила порог и, защепив двери, вошла в хату. Сразу
поняла, дети уже спят, в дымноватых сумерках хаты было тихо и тепло, сильно воняло
керосином и табачным дымом, на конце стола мигала коптилка, и Петрок в ее свете
перебирал какие-то бумаги, наверно, квитанции, выверял платежи: что уплатил, что
просрочили, сколько наросло пени и что осталось.
- Давно приехал? - вполголоса спросила Степанида.
- А недавно.
- Ел что?
- Ели тут. Картоплю.
Она начала раздеваться, повесила на гвоздь кожушок, сняла с головы теплый платок.
- Ну, как коммуна? - спросил от коптилки Петрок. - Сорганизовали уже?
- Постановили Гужа раскулачить, - сказала она с другом. - Приезжал Новик. Как
саботажника и что наемная сила была.
Петрок поднял от коптилки немолодое, сморщенное, заросшее щетиной лицо и
внимательно поглядел на нее. В его глазах сначала отразилось тревожное удивление,
которое вскоре уступило место горечи невеселого размышления.
- Что творится на свете! - медленно сказал Петрок. - Наемная сила! Какая наемная
сила?
- А такая, - сказала она. - Помогали ставить тристен. Нанимал. И на уборке тоже.
- Бога на вас нет! - вздохнул Петрок. - Наемная сила!.. Тогда и у председателя Левона
тоже была наемная сила. Как молотили. Вон, Ладимировы мальцы помогали. С такой
рукой, что он, и цепом не ударит. Так и его раскулачить?
- Тут, видишь, еще саботаж, - сказала Степанида. - Позавчера это ведь он на собрании
уперся и сорвал колхоз.
Она присела на низкую скамеечку и начала разматывать веревки, снимать свои
обледенелые за дорогу лапти. Петрок же все не мог успокоиться за столом.
- Коли уж до таких дошла очередь, так что же потом будет? Кого же вы через год-два
будете раскулачивать?
- А тогда, может, все в колхоз повступают.
- Может, и повступают. Но как с классовой борьбой? Классовая ж борьба не отменяется?
- Может, и отменят. Когда врагов не станет. Много ты знаешь! - оборвала его
Степанида.
В самом деле, что он знал, этот темный мужик, который даже не ходил на собрания,
редко когда брал в руки газету, никогда не разговаривал с начальством! Только вот
берется путано судить обо всем, руководствуясь своим скудным мужицким умишком.
- Что-то все у нас не так, как у людей, - тем временем размышлял Петрок, глядя на
вздрагивающий огонек коптилки. - Вон на станции говорил с одним мужиком откуда-то
из-под Улы. У них ничего. Тихо. Никого не раскулачили.
- Подожди, доберутся. В глуши, может, живут. За болотом где.
- Может, и за болотом. А у нас?..
- А у нас вот у района под носом. Да и из округа не минуют, при дороге ведь. Оно и
хорошо, что при дороге, в том тоже выгода, - сказала Степанида и вспомнила: -
Керосину купил?
- Дали. Одну литру. На пай. Много ее хватит, этой литры?
- Ну, сколько хватит. А там подвезут. Дорога же установилась. А про сапоги спрашивал?
- Сапоги? - как-то испуганно глянул на нее Петрок, будто только сейчас вспомнив про
сапоги. - Сапог нет, - сказал он и встал из-за стола, малорослый, худой, со впалой
грудью старик. Да, старик, потому как совсем состарился в свои пятьдесят лет. Петрок
отодвинул подстилку в запечье и что-то взял с кровати, на которой они спали. - Вот
вместо сапог.
- Что это?
Она недоуменно взяла из его рук какой-то аккуратненький черный футлярчик, будто
легонькую детскую игрушку, и не сразу сообразила, что это и зачем понадобилось ему.
- Скрипка! - сказал Петрок.
- Сдурел ты!
- Можа, и сдурел.
- Это же дорого, верно? - испугалась Степанида, - Вот, ходить не в чем. У Федьки
башмаки развалились, а он скрипку? Она же больших денег стоит. Поди, всю десятку
отдал?
Петрок неловко потоптался возле нее, взял футляр и, бережно касаясь его заскорузлыми
пальцами, раздвинул защелки. Трепетно, будто ребенка, вынул оттуда красную блестящую
скрипочку с черной декой и красиво изогнутыми вырезами по бокам.
- Ты же хотела, - виновато напомнил Петрок.
- Когда это я хотела? Когда молодая была, детей не имела. А теперь... Ну, ты сдурел! Во
что теперь обуться, хоть босая ходи, а он скрипку! Когда ты на ней играть будешь - зима
кончается, сеять скоро...
- Да уж, видно, отсеялся, - понурившись, сказал Петрок и отчужденно отошел, сел на
лавку. Мимолетная приподнятость в настроении окончательно оставила его. На столе
рядом с футляром лежала не тронутая смычком скрипка. - Червонец заплатил, еще два
должен. На слово дал. Еврей один на станции.
Степанида всплеснула руками.
- Три червонца, ая-ей! Ну, ты с ума спятил! Ошалел на старости лет. Мы же за страховку
еще не рассчитались. Налог только за тот год выплатили, а уже новый прислали. Пеня по
недоимке набежала. Обуть нечего на ноги. Керосина нет. Сахара с осени ни кусочка, а
Фенечка без сладкого не ест ничего. Чтобы хоть булку какую купить, а то скрипку! И за
такие деньги! Где ты теперь возьмешь те червонцы? Кто тебе даст?
- В коммуне заработаем.
Степанида злилась, едва не плакала. Что он говорит, этот безумный человек, зачем ему
скрипка? В такое время? Когда-то научился немного водить смычком, однажды на
ярмарке в местечке попросил у какого-то цыгана немного поиграть, она стояла рядом и
похвалила, так он загорелся: куплю! И вот нашел время и деньги, купил, но не на радость,
скорее на горе. Зачем ей эта скрипка? До скрипки ли теперь, когда не сегодня, так завтра
придется свести в колхоз лошадь, ссыпать семена, отдать сбрую, сани, телегу, перестроить
всю жизнь на новый, незнакомый и неминуемый лад. До музыки ли теперь?
Жизнь так переиначилась, все на глазах меняется. Что осталось от того времени, когда
оба они были молодыми, с мужицкой силой в руках и страстной надеждой на будущее?..
14
Очень нелегкой выдалась та памятная, теперь уж такая далекая весна, принесшая людям
столько тревог в их и без того трудной жизни. Только окончилась долгая мучительная
война, в деревни, в местечки, на хутора понемногу возвращались молодые мужики и
парни, гордые своими победами над белыми, немцами, поляками, в островерхих
буденовских шлемах, разбитых ботинках с обмотками, с тощими вещмешками на плечах,
но с огромной надеждой на новую, отвоеванную у старого режима жизнь. Предстояло
браться за землю, пахать и сеять, чтобы было что есть на следующий год. Земля ждала
работников и будто даже готовилась к своему извечному делу - родить людям хлеб. С
благовещенья дружно пригрело солнце, за неделю согнало снег, стало тепло и почти сухо
в поле. На вербное воскресенье Степанида с Петроком собрались в церковь и немного
повздорили с утра, решая, одеваться или идти налегке, как летом. Петрок пригрелся на
солнце, ему было жарко в сатиновой рубашке, и Степанида едва заставила его накинуть на
плечи поддевку. Слегка осерчав друг на друга и примолкнув, они вышли из истопки,
чтобы стежкой через озимые направиться в местечко. Старик Яхимовский стоял на дворе
возле завалинки, сутулый, сгорбленный, в своем черном кафтане с густым рядом
аккуратно застегнутых пуговиц, опирался на фасонную, с перламутровым украшением
палку и несколько странно, вроде как с завистью смотрел им вслед выцветшими
старческими глазами. Как раз за неделю до того он пустил их на хутор, потому что в
Петроковой семье на Выселках им уже стало невмочь, Степанида сразу не поладила со
свекровью и накануне попросилась у пана Яхимовского в истопку, все равно она уже
хозяйничала на усадьбе, а новый батрак Петрок будет ей в помощь, куда же деваться им
без хаты, без своей земли и хозяйства. Раньше с весны отправлялся Петрок по фольваркам
батрачить, теперь же неизвестно было, какие где будут заработки. Степанида ласково так
попросила, и, наверно, учтя ее четырехлетнюю преданность хутору, Яхимовский
согласился, сказал: живите, места хватит, истопка теплая. Тем более весна на дворе.
Весна в самом деле быстро набирала силу, на косогорах и межах напористо пробивалась к
солнцу молодая травка, парни и девушки в Выселках посбрасывали с ног лапти и стали
ходить босиком - теперь до покрова. После благовещенья несколько дней и ночей
подряд над Голгофой и хутором слышалось радостно-тревожное курлыканье журавлей -
длинные, не очень стройные клинья их обессиленно тянулись в ветреном небе на север.
На пойме в Бараньем Логу уже появился длинноногий облезлый аист; степенно
прохаживался по болоту, задумчиво высматривая лягушек. Однажды солнечным утром над
озимью посыпались с неба знакомые трели жаворонка, и Степанида, управляясь на дворе
со скотиной, радостно встрепенулась от этой песни, от весны, от внезапного ощущения
близкого счастья.
Шла первая весна их совместной с Петроком жизни, пускай не на своей земле, в чужой
хате, зато в любви, мире и согласии. Она уже ходила с зарождающейся жизнью под
сердцем, временами слышала ее трепетание, и мысли ее устремлялись в будущее, туда, где
их уже будет трое. Невидимый жавороночек затронул в ней что-то очень созвучное этой
весенней песне, на какое-то время Степанида всецело отдалась ей, вслушиваясь в
разноголосие и других птиц и одновременно в звучание струн собственной души. Однако
это длилось недолго. В тот же день к вечеру подул пронизывающий северный ветер, из-за
оврага надвинулась серая обложная туча, сильно похолодало, и к ночи с неба посыпал
снег. В природе все вдруг изменилось, застыло, слегка припорошенное снегом, стало
серым, от весны не осталось и следа. В истопке было по-зимнему холодно, согреть ее
нельзя: печка-каменка когда-то топилась по-черному, а дым выходил в оконце под
потолком, которое теперь было заделано досками. На ночь Степанида принесла в чугунке
углей из хаты, тем немного согрелись, и она все думала: а как же те жаворонки в поле?
Пения их она больше так и не услышала, из заснеженного гнезда на старом клене в
Выселках жалобно торчали головы аиста и аистихи с длинными клювами, ночью ударил
крепкий морозец, тонким льдом покрылись лужи, несколько ночей, не стихая, завывал по
углам ветер. Со дня на день люди ожидали потепления, но тщетно; снег, правда, долго не
лежал, растаял, но потом повалил опять вперемежку с дождем, все вокруг раскисло; над
полями дул промозглый северный ветер. Во двор было не выйти, люди выскакивали из
хат, только чтобы досмотреть скотину, и снова спешили в хату, укрыться в тепле и ждать.
Однажды, когда Степанида вышла в сени, чтобы натолочь свиньям картошки, а Петрок
занимался в истопке разборкой хозяйской упряжи, во дворе послышались голоса
незнакомых людей. Бросив толкач, она приоткрыла дверь, к которой уже направлялись от
калитки трое мужчин. В переднем, усмешистом усатом мужике в военном картузе она
признала Цыпрукова, служащего волостного комитета, другой, бедно одетый в армячок,
был выселковский комсомолец Гришка, а третий, он нес под мышкой желтую картонную
папку с завязками, был ей незнаком, может, кто из уезда или даже выше. Мужчины
поздоровались, и Цыпруков спросил, дома ли Адольф Яхимовский.
- Пане Адоля! - позвала она, приоткрыв дверь в хату, чтобы хозяин вышел навстречу
гостям, но те сами, не ожидая приглашения, двинулись к двери. Она осталась там, где
стояла, в сенях, над казаном с вареной картошкой, но не могла не слышать, о чем
разговаривали в хате. Петрок также высунулся из истопки, затаив дыхание оба
прислушались.
Впрочем, скоро все стало понятно - приезжие описывали хутор. Прежде всего начали с
земли, проверили по документам хуторские наделы, межи, выясняли, сколько и чем
засеяно, что в аренде. Справлялись о батраках и арендаторах и все записывали в
картонную папку.
Адольф Яхимовский происходил из какого-то древнего шляхетского рода, некогда
слывшего богатым, но постепенно обедневшего, сошедшего клином на нет, как говорил
Яхимовский. Как-то, будучи в хорошем настроении, он показывал Степаниде старые
пожелтевшие бумаги с гербами и обкрошенными красными печатями, в которых были
описаны владения яхимовских предков и тут, и в других местах. Его дед имел фольварки
под Дриссой, в Подсвилье и еще где-то, но этот хуторок оказался последним
пристанищем обедневшего рода, и, хотя Адольф старался изо всех сил, чтобы сохранить
если не былое богатство, так хотя бы остаток былого достоинства, это ему едва ли
удавалось. Двое его сыновей, родившихся на хуторе, отцу помогали мало, повзрослев, оба
подались в город, кажется, в Вильно и только изредка летом наведывались на хутор
недели на две, не больше. Как началась война с немцами и Вильно оказался по ту сторону
фронта, от сыновей не было никаких известий, пан Адольф не любил говорить об этом, но
Степанида знала, это его последняя надежда. Не дождавшись весточки от сыновей, умерла
старая Адолиха, домашнее хозяйство и скотина держались на Степаниде, часть земли
Яхимовский сдавал в аренду - с половины или как договорятся, - на остальную
нанимал на сезон батраков. Был он человек молчаливый, спокойный, за что больше всего
и почитала его Степанида. Хотя временами этот ее хуторской хлеб был не сладок, знала,
легче не найти. Теперь же, заслышав тот разговор в хате и кое-что поняв, она вдруг
ощутила себя на крутом повороте жизни, только не могла еще сообразить, в какую
сторону тот поворот - к лучшему или худшему. Но что настал час перемен, это было
ясно.
Сделав все, что надо было в хате, мужчины вышли во двор осмотреть хозяйство. Пан
Адольф с ними не вышел, понурый, остался, как был, у стола на скамейке, и она пошла
показывать начальникам зерно в амбаре, хлев, двух лошадей, подсвинков. Гости считали и
все записывали на бумагу - и зерно в засеках, и лен под навесом, и скотину, - и она
спросила у Цыпрукова, зачем они так проверяют. Цыпруков объяснил, что это
экспроприация - имущество эксплуататоров теперь переходит во владение народа.
Степанида не могла всего понять, хотя догадывалась, и с маленькой затаенной надеждой
спросила: "А земля как?" И Цыпруков сказал, что землю разделят между безземельными и
батраками и чтобы Петрок завтра с утра пришел в волисполком, где все я решится.
Помнится, она затряслась как в испуге от этой ошеломляющей новости и, когда мужчины
пошли со двора, долго не могла отважиться сказать о ней Петроку. Она готова была
плясать от радости: это же подумать, они заимеют землю - без денег, без ссоры, без
судов и прошений, - получат, и все. По праву экспроприации.
Когда она сказала об этом Петроку на дровокольне, тот выпустил из рук полено и сел
мимо колоды - просто шлепнулся в грязь. Тотчас же подхватился, начал чистить штаны,
а она засмеялась счастливо и радостно, однако, заметив, как вдруг изменилось
растерянное выражение лица мужа на почти испуганное, она оглянулась. Сзади стоял пан
Адольф со своей неизменной палкой в руках.
- Радуетесь? Шчястья вам?!
Не успели они сообразить, что случилось, как он повернулся и пошел к крыльцу. Его
согнутые ревматизмом ноги мелко тряслись в коленях.
С этой минуты Степанида не знала, как держать себя и что думать. Радость ее
омрачилась, стало неловко, будто ее поймали на чем-то запретном, и она понимала, что
виновата. Пусть в мыслях и надеждах, но она позарилась на чужое, чего не позволяла себе
за все годы службы в Яхимовщине, где изо всех сил, через нужду и бедность берегла свою
честь, старалась, чтобы никто, никогда и ни в чем не упрекнул ее. А ведь она могла бы и
взять, не спрашивая, в ее руках было многое, считай, все хозяйство, но, если что было
надо, она обращалась к хозяину и не помнила случая, чтобы тот отказал ей. Он был
неплохой человек, пан Адоля, ценил в ней старательную работницу и еще больше уважал
за добросовестность в отношении к его хозяйству. Теперь же все эти перемены
взбудоражили ее совесть. Как быть? Как жить, если не взять, отказаться от земли? А если
взять, то как смотреть в глаза ее хозяину?
Бессонная ночь, наступившая после того злополучного дня, была полна размышлений,
тревог, колебаний. Оба они с Петроком намучились в истопке, и нашептались, и
намолчались, но так и не придумали, чем успокоить совесть. Утром же надо было идти в
Выселки, в волисполком. И тогда Петрок уже на рассвете свесил с кровати босые ноги и,
еще раз подумав, решил:
- Не пойду. Ну ее...
Степанида выскочила из-под одеяла.
- Как не пойдешь? Как те тогда?
- Не пойду, и все. Не могу я...
Нет, на это она не могла согласиться, утром она почувствовала себя уверенней, ведь их
уже не двое в семье, а почти трое, и, значит, у нее два голоса, ее и дитя, против одного
нерешительного голоса Петрока. Пока тот собирался к скотине, она отругала его, даже
немного всплакнула, но делать было нечего, быстренько собралась сама и побежала через
поле в Выселки.
Из огромного хуторского надела им вырезали две десятины за усадьбой, остальная земля
отошла другим беднякам и безземельным, которых с избытком для одной экспроприации
набралось в Выселках. На раздел Степанида не пошла, все же вытолкала туда Петрока, а
сама ожидала во дворе за тыном, все приглядываясь к группке мужчин, что сновали с
саженью в поле, мерили, считали. В окне временами мелькала длинная, во всем черном
тень Яхимовского и выглядывало его изможденное лицо, и тогда Степанида пряталась за
угол или шла на дровокольню; было неловко, почти мучительно оттого, что на все это
глядел прежний хозяин хутора. Последние дни он почти не показывался из хаты и не
разговаривал с ними, он сидел там обиженным сиднем, кажется, потеряв интерес не
только к хозяйству, но и к жизни вообще. Она и Петрок также не трогали его, ни о чем не
спрашивали и по-прежнему ничего у него не брали, обходились своим. Хозяйство на
хуторе уменьшилось, в конюшне осталась только молодая кобылка, коня забрали в
волость, в хлеву оставили одну корову, поросят отвезли в местечко, в столовую. Остальное
- упряжь, кое-какой инвентарь, домашняя утварь - было как бы ничье. Степанида с
Петроком хотели бы обойтись своим. Но это не всегда получалось, иногда приходилось
обращаться к хозяйскому: то ведро, то сено корове, то начать новый бурт картошки, когда
прежний кончался. В таких случаях Степанида открывала дверь в хату и спрашивала пана
Адолю, который в наброшенной на костлявые плечи жилетке сидел на аккуратно
застланной одеялом кровати, поставив худые ноги в носках на облезлый, некогда
крашенный пол. Не поднимая голой, без единого волоска головы, он коротко бросал ей:
- Берите. Теперь же все ваше.
Она поворачивалась и выходила из хаты, успев, однако, заметить на уголке стола не
тронутую им еду - миску остывшей картошки, кувшин молока и два ломтя хлеба,
которые приносили утром. Похоже, старик совсем перестал есть.
Ей было жаль его, и эта жалость сильно омрачала их большую радость начала
хозяйствования на собственной земле, счастливое сознание того, что вороная кобылка
теперь принадлежит им, так же как и пегая покладистая корова, не очень, правда,
молодая, зато молочная. Впереди была вольная жизнь со множеством забот, тяжелым
трудом, но без принуждения, жизнь, где все, плохое и хорошее, будет зависеть только от
них двоих и ни от кого более. Это было счастье, возносившее их под самое небо, удача,
которую можно было разве что увидеть во сне.
Как-то она не выдержала и вечером, управившись со скотиной, сказала Петроку, что надо
поговорить с Яхимовским, что так нехорошо получается, они ведь столько прожили
совместно в добре и согласии, а теперь... Опять же надо сказать, что тут нет их вины, что
так повернула власть, что хотя те две десятины им дали, но они ведь их не просили. Взяли
- правда, но, если бы не взяли они, так отдали бы другим, мало ли голытьбы на свете.
Надо было как-то поддобриться к Яхимовскому, чтобы не таил зла, а жить - пусть живет
в хате, они перебьются в истопке, пока не наживут как-нибудь свою хату. Как встанут на
ноги. Она же будет присматривать за стариком, неужто за его добро и ласку она не
отблагодарит его на его же земле!
Петрок покряхтел, чувствуя неловкость, но вынужден был пойти в хату, и она стала
прислушиваться из сеней. Но разве этот Петрок мог что-нибудь сделать как надо. Начал
издалека, и они долго говорили о разном: вспоминали жизнь за царем, порядки в
местечке, разные случаи в лесу, на охоте. Не вытерпев, Степанида вытерла фартуком руки
и также ступила через порог. Видимо, что-то почувствовав в этом ее приходе, пан Адоля
поднялся, надел свой черный кафтан, застегнул его на весь ряд пуговиц. Она присела на
лавку возле порога, а он, кряхтя, уселся в старосветское кресло против большого тусклого
зеркала в простенке.
- Простите нас, пане Адоля, - сказала Степанида, когда он, расправив полы кафтана,
вытянул на коленях худые длинные руки.
- Пан Езус простит, - сказал Яхимовский и строго поглядел на порог.
- Вы же знаете, мы не сами. Разве мы просили? Нам дали.
- Но вы же не отказались...
- Как же было отказаться, пане Адоля? Отдали бы еще кому. Вон Гончарикам ничего не
досталось.
Кажется, она сказала удачно. Яхимовский минуту молчал, наверное, не зная, как отвечать
ей. Только потом произнес твердо:
- Грех зариться на чужое.
"Какое же это мне чужое", - невольно подумалось Степаниде.
Она примолкла у порога, а он задумчиво кивал голой и желтой, как кость, головой и
размышлял о чем-то или молча про себя упрекал их. Эти его слова - не о себе, а о них -
отозвались тревогой в душе Степаниды.
- Но ничего не сделаешь, - сказал он погодя. - Я совсем не желаю вам зла. Пусть Езус,
Мария помогут вам...
- Спасибо на том, - сказала Степанида почти растроганно. - А мы, пан Адоля, за вами
присмотрим.
Это было главное - чтобы он не затаил обиду на них, не пожелал худого, с остальным
они бы как-нибудь сладили. У них была лошадь, было хозяйство, в амбаре оставили им
семян, чтобы засеять яровыми две десятины, может, останется еще я ячменя на крупу или
гороха на суп. Картошки в хозяйстве хватало, было две кадки сала - с осени берегли для
батраков в сезон полевых работ, теперь батраков больше не будет. Они бы его
прокормили, этого старика, бог с ним! Разве они хотели ему плохого?
Капризная, с холодами весна затянулась почти до пасхи, и только после нее
нерешительно, запоздало начало теплеть. На юрьев день стало совсем тепло, и, встав
раненько, Степанида с Петроком по стародавнему обычаю пошли в хлев. В прежние
времена в этот день выгоняли скотину на пастьбу, но теперь выгонять было некуда, кроме
сухой серой травы, свинухи, на пастбищах еще ничего не выросло. Петрок стоял в дверях,
а Степанида огарком припасенной с грониц обходной свечи натерла корове подгрудок -
от злого духа и чтобы весь год была молочной, а Петрок зажег пучок сухой евангельской
травки, старательно окурил хлев, стойла коровы и лошади - так издавна было заведено
на хуторе. К полудню еще потеплело. Прибрав в хате, Степанида достала освященные
ветки вербы, завязала в платок кусок прибереженного с пасхи кулича. Надев что почище,
они отправились на смотрины поля, которое с утра влажно парило под ласковым солнцем
- ждало плуга.
Начали осмотр с озимых у сосняка, где ярко зеленела всходами продолговатая нивка ржи.
Петрок шел впереди и сдержанно усмехался в коротко подстриженные усы. Был он тогда
уже не молод, хотя еще и не стар: сорок лет - не срок для мужчины. А усмехался все от
той же неожиданной радости: шел на хутор, считай, батраком, а вот стал хозяином и
теперь осматривает свои нивы и пажити. Конечно, он понимал, что с двух десятин не
разбогатеешь, но все же прожить на своем хлебе можно. Немного опасался, как бы эта
зима и особенно холодная затяжная весна не повредили озимым, но, кажется, худшее
миновало - всходы оправились от холодов и ярко зеленели почти на всем поле. Только
нижний конец его возле дороги был еще темноват, наверно, от долгой воды. Петрок сошел
с межи и нагнулся, чтобы вырвать росток, посмотреть корень. Но едва он протянул руку к
бледному увядшему росточку, как среди слипшихся комьев земли разглядел и еще что-то
серое, а пальцы его растерянно подняли с земли за растопыренное крылышко маленькую
серую птичку. Это был жаворонок, наверно, из тех несчастных, что обманулись первым
дыханием весны и поплатились жизнью за свою преждевременную песню.
- Глянь, Степа...
Степанида подбежала к Петроку и растерянно приняла из его рук мертвую птичку,
раскинутые крылья которой бессильно обвисали в воздухе, как и головка с маленьким
разинутым клювом.
- Боже... Петрок! Кто же это?.. Это же плохо...
- Плохо?
- Ой, это к несчастью! Это же на беду нам, - готова была расплакаться Степанида.
Петрок был тоже неприятно поражен находкой, но старался казаться спокойным, не
желая верить, что от этой пернатой малявки возможно какое несчастье людям.
- Ну, какая беда! Замерз просто. Такая стужа...
- Боже мой, боже мой! Зачем ты его трогал? Зачем ты его увидел? - причитала
Степанида, сама не своя от столь явного предзнаменования беды.
Какое-то время они не знали, что делать, и, ошеломленные, стояли над маленькой
мертвой птичкой с бледными, как ржаные ростки, скрюченными коготками. Степанида
немного всплакнула, и Петрок не утешал ее, самому было не лучше. Жаворонка закопали
под межой в ямке, рядом воткнули вербную ветку. Что делать с остальными вербинами,
не знали, желание обносить ими озимь разом пропало, было не по себе и даже немного
боязно неизвестно отчего. Подавленные, без прежнего интереса к полю, они обошли
надел и скорым шагом повернули на хутор.
Если бы они знали, что их ждет дома, так, наверно, убежали бы отсюда куда-либо
подальше, может, никогда бы и не вернулись обратно. Но великая сила - незнание, оно
значит для человека не меньше, чем его самце верные знания и способность предвидеть
будущее. Видно, незнание тоже охраняет, оберегает душу, давая человеку возможность
жить.
На хуторе в истопке Степанида развязала платок с куличом, отрезала кусок и отнесла в
хату пану Адольфу. Как ей показалось, тот спал за печью, потому что в хате его не было
видно, и Степанида, положив кулич на тарелку, поставила ее на стол. В хате царила
устоявшаяся тишина, но она не обратила на это внимания, в
...Закладка в соц.сетях
