Жанр: Драма
Волчья стая
...ь справа, но
отдельные выстрелы раздавались также сзади и слева - похоже, во всех направлениях
шли бои. Он же забрел в неведомый лесной закуток и бежал в ту сторону, куда его гнали
преследователи.
Малой за пазухой все больше начинал беспокоиться - выгибаться, дергаться, но, хорошо
завернутый в шелковой пеленке, пока терпеливо молчал, и Левчук с острой тревогой
подумал: что будет, если он расплачется? Разве он способен понять, что если им не
поможет счастливый случай, то очень скоро оба они распластаются в кустарнике,
посеченные автоматными очередями. Еще их могут затравить овчарками. А то схватят,
выведут на большак и подвесят на телеграфном крюке за челюсть, чтобы умирали долго и
мучительно, как некогда Трофим Дыла, связной их отряда в Чернущицах.
И все же Левчук продолжал надеяться, что раньше, чем немцы настигнут его, он
наткнется на добрых людей и передаст младенца. Ему одному было бы гораздо
сподручнее, сам бы он не очень и хоронился от этих подонков, а, подкараулив в удобном
месте, встретил бы их огнем. Правда, для того надо было иметь пулемет или хотя бы
автомат, но из пистолета он тоже стрелял неплохо, научился в разведке. С младенцем же
на руках он не мог себе ничего позволить, потому что не был уверен в удаче, а напрасно
испытывать судьбу не хотел. И он все шел, брел, бежал, продираясь сквозь заросли и
стараясь обойти болото.
Болото, похоже, в самом деле было бесконечным. С ночи тянулись кустарники, лужайки,
лозняк и ольшаник, а никаких деревень нигде не было. Оставалось надеяться только на
самого себя, свою удачу и выносливость. К сожалению, силы его, как и его возможности,
убывали с каждой минутой, он понимал это, но ему очень хотелось уберечь малого. С
какой-то еще неосмысленной надеждой он ухватился за эту кроху человеческой жизни и
ни за что не хотел с ней расстаться. Действительно, все, кто был поручен ему в этой
дороге, один за другим погибли, остался лишь этот никому не известный и, наверно,
никому не нужный малой. Бросить его было проще простого и ни перед кем не отвечать
за него, но именно по этой причине Левчук и не мог его бросить. Этот младенец связывал
его со всеми, кто был ему дорог и кого уже не стало, - с Клавой, Грибоедом, Тихоновым
и даже Платоновым. Кроме того, он давал Левчуку обоснование его страданиям и
оправдание его ошибкам. Если он его не спасет, тогда к чему эта его ошалелая борьба за
жизнь? Жизнью он давно отвык дорожить, так как слишком хорошо знал, что выжить на
этой войне дело непростое.
- Ничего, ничего, браток! - ободряюще проговорил он, обращаясь к младенцу, и не
узнал собственного, охрипшего от долгого молчания голоса. - Еще мы посмотрим...
Может, это и хорошо, что собаки издали выдавали себя злым гончим лаем, теперь
значительно усилившимся. Прислушиваясь к их приближению, Левчук пожалел, что в
карманах у него не осталось горсти махорки, чтобы присыпать свой след. И он думал, что,
наверно, придется забираться в болото, другого выхода не было.
Тут был твердый высоковатый берег с березнячком, болото немного отступало в сторону,
он пробежал в прежнем направлении полсотни шагов и круто повернул назад. Там, где
осоковатая заболоть ближе подступала к берегу, он широко отпрянул в сторону и,
стараясь не очень следить в траве, полез к густому лозовому кусту, темневшему поодаль в
болоте. Сначала было неглубоко, вода доходила не выше колен, но потом глубина
увеличилась. Он пожалел, что не взял палку, хотя как бы ему было управляться с палкой?
В болоте среди водяных окон местами зеленели кочки с лозой и ольшаником, и Левчук
понял, что оно не слишком глубокое и, возможно, не погубит его.
Придерживая малого за пазухой, он торопливо пробирался от кочки к кочке, хватаясь
левой рукой за ветки и постепенно погружаясь все глубже. В полсотне шагов от берега
ноги его уже выше колен утопали в грязи, скоро мутная с торфом и грязью топь достигла
бедер, и он думал: хотя бы она не стала глубже, потому что как тогда ему быть с
ребенком? Но болото заметно становилось глубже, кочки редели, между ними заблестели
чистые, без зарослей, прогалы черной воды, на поверхности которой плавало разлапистое
листье кувшинок. Левчук знал, что кувшинки любят глубину, и не лез к ним, держась
ближе к кочкам, где можно было ухватиться за мох и ветки. Он спешил, но старался
пробираться как можно тише, чтобы его бултыханье в воде не было слышно далеко.
Временами он останавливался и слушал. Однажды ему показалось, что он слышит голос,
будто бы окрик, он шире расставил ноги на дне и замер, однако больше ничего не
послышалось. Очевидно, голос долетел издали и не мог относиться к нему. Значит, еще
оставалось немного времени. Пока он прислушивался, ноги его до колен вошли в вязкий
ил, и он с усилием освободил их - сначала одну, затем другую. Пока возился в воде,
намочил снизу пиджак и подумал, что так скоро вымокнет весь, чем тогда укроет малого?
Кое-как добравшись до мшистой, обросшей аиром кочки, он прислонился к ней,
осторожно стянул с плеч пиджак и обернул им младенца. Тот посучил ножками, но не
заплакал и покорно притих в тепле еще не остывшей одежды.
- Ну вот и хорошо! Ну и лежи! Главное: лежи и молчи! Может, еще как-нибудь...
Стоя по бедра в холодной воде, он высматривал, куда направиться дальше. Хорошо, если
бы поблизости попалась более-менее сухая моховина, пригорок или островок, где можно
было бы укрыться от собак, переждать погоню. Но его надежда на моховину или островок
была тщетной, болото становилось все глубже, кочки редели, и он пробирался между
ними со всевозрастающим риском уйти с головой в прорву. Сверток с младенцем он
поднимал все выше и старательно обшаривал ногами дно, временами оскользаясь в нем на
корнях кустарника и водорослей. Иногда он терял равновесие и едва удерживался над
водой, поднимая со дна черную, быстро расплывавшуюся в воде муть. Тем временем
совсем рассвело, тумана почему-то тут не было, в высоком утреннем небе стояло
несколько разрозненных облачков, было очень тихо. И вот в этой тишине его
напряженный слух уловил будто прорвавшийся откуда-то обозленный собачий лай.
Он испуганно оглянулся, поняв, что они уже тут, возле болота, и удивился, как он мало
отошел от берега. С шумом раздвигая воду, бросился к ближайшей кочке, из которой
торчал раздвоенный ольховый прутик с обвисшей над водой веткой. Как на беду, кочечка
была маленькая и приютилась возле самого глубокого места, он весь вымок, пока
добрался до нее, и даже подмочил пиджак. К тому же он затратил на это чересчур много
времени, они были уже где-то поблизости и, возможно, услышали его. Чтобы
приготовиться к худшему, он пристроил пиджак с младенцем на мшистом краешке кочки
и, придерживая его рукой, другой приготовил пистолет. Вода здесь доходила ему до
груди, он спрятал голову за ветку и ждал, сознавая, что, если полезут в болото с собаками,
он должен увидеть их первым.
Только бы не заплакал малой.
Услыхал он их действительно первым еще до того, как увидел. В кустарнике невнятноглухо
прозвучал начальственный окрик, и на ольхе у берега качнулось несколько веток.
Левчук еще глубже погрузился в воду, вперил взгляд в не заслоненный кустарником
узенький край берега. Он перестал дышать, большим пальцем тихонько отвел
предохранитель и тогда увидел их в небольшом промежутке между болотом и зарослями.
Первой из кустарника появилась коричневая, с подпалинами по бокам собака, ведя по
земле чутким носом и бросая по сторонам быстрые взгляды, она стремительно шла по
следу. Сзади, ломая кусты, едва поспевал ее поводырь в пятнистом разведчицком костюме
и зимней, с длинным козырьком фуражке. За ним следовал еще один, точно такой же
немец с собакой на длинном ремне. Они пробежали мимо и только скрылись в
кустарнике, как на берег из зарослей высыпала вся их хищная стая - десяток карателей в
одинаковых маскировочных костюмах, вооруженных автоматами, обвешанных сумками,
флягами и биноклями. Длинной чередой они растянулись по берегу и, оглядываясь по
сторонам, бежали по его следу, готовые в любое мгновение разрядить в него свои
автоматы.
- Ох, гады! Ох, гады! - как заклятие, шептал он одеревеневшими губами, отчетливо
сознавая, что его дело дрянь. Если только они не проскочат с его следа дальше, то ему
долго тут не усидеть.
На какое-то время потом он перестал видеть их, скрытых ольшаником, он только слышал
треск ветвей в зарослях и думал, что в ближайшие секунды все для него и решится.
Пройдут или вернутся? Но там вскоре растерянно взвизгнула собака, послышался строгий
хозяйский окрик, еще какая-то негромкая, произнесенная по-немецки фраза, и он
догадался, что собаки потеряли след. Он по плечи опустился в воду, чуть наклонив голову
в сторону, чтобы совсем скрыться за кочкой. Потом он оглянулся назад - за большим
прогалом черной воды высился густой куст лозняка, где можно было бы укрыться
надежнее. Секунду он преодолевал в себе рискованное теперь желание броситься туда,
пока была такая возможность, но сдержался - наверно, теперь следовало сидеть на
месте. Жаль, он недалеко отошел от берега, не хватило времени, если бы он раньше
решился забраться в болото, то, возможно, и спасся бы.
Нет, дальше они не пошли - они возвращались.
Он снова увидел их в том же порядке - один за другим немцы выбегали из кустарника по
его следу назад, и он сжался, впился в них взглядом, с замершим сердцем ожидая: а вдруг
остановятся? Если остановятся и собаки укажут в болото, тогда все. Тогда считай, что он
спекся.
Кажется, они проскочили дальше с его поворота, первая овчарка наверняка проскочила, и
с ней пробежал поводырь, другие еще следовали по берегу, и тогда он увидел в
прибрежной осоке свой след. Ну так и есть, несколько очень заметных на воде шагов -
примятая осока, поднятая со дна, еще не осевшая муть, и он ужаснулся - бог мой, какая
неосторожность! И так близко у берега! Хотя бы они не заметили, хотя бы прошли за
собакой! Деревенея от стужи и напряжения, он следил, как возле этого места у березок
пробежал один, другой, третий. Оставалось человека три, и вот мимо пробежал
последний - нерасторопный толстяк с распаренным, обрюзгшим лицом. Левчук
позволил себе вздохнуть глубже - может, еще и обойдется...
Ноги его на дне глубоко погрузились в ил, высвобождая их, он подвинулся грудью на
кочку, склонился над малым, который неспокойно ворошился в его пиджаке, будто хотел
сбросить его и взглянуть, что делается на свете. Левчук приподнял полу - личико
младенца недовольно морщилось, и он испугался при мысли, что младенец сейчас
заплачет. Чтобы как-то предупредить его плач, он выдернул из кочки стебелек аира и
сунул его малому корешком в рот - соси! Тот и в самом деле зачмокал, притих, и Левчук
подумал, что надолго или нет, но, кажется, обманул парня.
Затем он в напряжении замер - немцы, слышно было, возились поодаль, он думал, снова
возвращаются, но пока что они не возвращались: наверно, они старались отыскать его
потерянный след. Минуту слышна была их перебранка, потом чей-то звучный зовущий
голос, на который откликнулись так близко, что показалось, сидели напротив. Левчук
опять затаился, он перестал понимать, что они затевали, и затревожился.
Он начал оглядываться в поисках лучшего укрытия, все больше поддаваясь искушению
перебраться за куст лозняка, а может, и дальше, пока их не было рядом и пока они не
заметили его след. Но только он подумал о том, как увидел напротив немца: перекинув
через шею связанные вместе сапоги, тот босиком лез, кажется, по его следу в болото.
Другой с автоматом наизготовку стоял на берегу и что-то приговаривал, наверно
подбадривая товарища:
- Forwerts, dort nicht tief! [Вперед, там неглубоко! (нем.)]
- Hier ist der Kluft [тут прорва (нем.)], - недовольно ворчал босой, нерешительно шаря в
воде ногами.
Левчук большим пальцем опять сдвинул предохранитель и опустил ствол пистолета на
нижнюю ветку ольхи. Он решил подпустить немца не далее водяного окна с раздвинутым
в нем покровом ряски и выстрелить. Уж этому немцу отсюда не выбраться, потом тот, с
берега, наверно, расстреляет его. А может, Левчук еще успеет вторым выстрелом снять и
того...
Ну вот и все!.. А столько было страха и переживаний, в то время как все оканчивалось так
обыкновенно и глупо.
Как всегда в минуты безнадежности, от него отлетел страх, тем более испуг, мозг его
начал работать трезво и точно, рука становилась сильной и меткой. В такой момент он не
промахнется, он выстрелит наверняка. Немец, однако, будто чувствуя скорую смерть, не
спешил, пробирался осторожно, высоко переставляя в воде белые худые ноги с
подвернутыми выше колен штанинами. Когда он нагибался, сапоги болтались на его
животе, там же болтался его автомат, который он придерживал правой рукой. Изредка он
бросал вперед короткие взгляды из-под козырька фуражки, но больше глядел себе под
ноги, отыскивая, куда ступить дальше.
"Ну что ж, может, так еще и лучше. Иди, иди, гад!"
И он шел, неся ему гибель и себе, видимо, тоже.
Погрязнув выше колен в болоте, немец подошел к кудрявому кусту крушины, ухватился
рукой за ветку и, поскользнувшись на дне, ушел боком в воду. Пытаясь подняться,
провалился еще глубже, невзначай рукой сбил фуражку, которая медленно поплыла от
него, быстро погружаясь в воду. Замутив болото вокруг и уже не разбирая пути, бросился
назад, к берегу, рассерженно приговаривая при этом что-то, обращенное к товарищу,
который, стоя на берегу, надрывался от хохота.
Мокрый, облепленный тиной немец выбрался из болота и, все недовольно ворча, стянул с
себя китель, брюки и все прочее, оставшись голым. Вдвоем они долго возились с его
мокрой одеждой, выжимая из нее потоки болотной воды. Глядя на них, Левчук все больше
коченел от стужи, его начинала донимать дрожь - он не мог дождаться, когда же они
наконец закончат свою возню и уберутся отсюда. Вот немец уже натянул брюки, сетчатую
голубую майку, начал обуваться. Напарник его, молодой длинноногий ефрейтор с
фонариком на груди, что-то крикнул в кустарник, ему ответил издали другой голос, и
Левчук услышал, как где-то на берегу клацнул затвор. Это его опять насторожило - что
будет?
Но и в этот раз ждать не пришлось долго, издали гулко протрещала автоматная очередь,
над болотом стремительно, с визгом пронеслись пули. Левчук не понял - куда это они?
Кажется, кроме него, тут никого не было, но ведь его они вроде бы еще не заметили. Да и
стреляли не здесь, а где-то поодаль, куда побежала вся группа с собаками. А может, там
обнаружился еще кто-нибудь, может, там партизаны? Эти два немца тоже подались на
выстрелы, задний торопливо, на бегу, надевал китель, перехватывая из руки в руку свой
автомат.
Левчук решил пробираться дальше в болото и только подхватил на руки малого, как новая
очередь оттуда взбила поблизости воду, обдав его множеством мелких брызг. Он затаился,
грудью вжался в мох кочки, подобрав под себя младенца. Но вскоре он понял, что это
случайные пули, били все-таки не по ним - в сторону. Тогда он опять опустился по
самые плечи в болото, не сводя глаз с опустевшего края берега.
Погодя ему стало видно, что там происходит - они опять выстроились на берегу волчьей
стаей и, не спеша обходя болото, начали расстреливать его из автоматов.
Немного воспрянувший духом, Левчук опять приуныл - не одно, так другое. Не взяли
собаками, уберегся от немца, так расстреляют за кочкой слепой очередью, и он тихо
опустился в мутную воду болота. Не самая лучшая участь из всех возможных, уготованных
солдату войной. Хорошо еще, если вместе убьют и малого, а вдруг тот останется...
Наверное растревоженный стрельбой, младенец совсем забеспокоился и принялся
потихоньку скулить в его пиджаке. Левчук потуже запахнул полы: что будет, если они
услышат его? Особенно собаки, которые сразу же, как только началась стрельба, ошалело
залаяли на разные голоса, захлебываясь от усердия, - наверно, рвались в болото. Но
треск десятка автоматов, разумеется, оглушал в первую очередь собак и самих стрелков,
которые пока еще не могли услышать далекого слабенького плача младенца.
Лишившись своих прежних надежд, Левчук уныло следил, как густые трассирующие
потоки пуль приближаются к его кочке. Немцы не жалели патронов и расстреливали
каждую кочку, каждый клочок мха, каждый кустик и каждое деревце в болоте. Тысячью
брызг кипела, бурлила, перемешивалась с грязью вода, летела в воздух листва, мелкие
ветки, осока, взбитая вместе с потоками воды зеленая ряска. Ободранные пулями стволы
ольхи то тут, то там светились белыми пятнами на черной коре. Огонь был такой, какого
Левчук не слышал давно, разве что в сорок первом на фронте под Кобрином. Уцелеть в
нем было почти невозможно.
Он сгорбился, сжался за кочкой, насколько было возможно, опустился в воду. Жаль, что
нельзя было в воду опустить и младенца, все время находившегося сверху и лишь слегка
прикрытого мхом кочки. Пожалуй, ему достанется первому. Но та очередь, которая
прикончит малого, не минет и Левчука, так что одинаково достанется обоим.
- Ах, гады, гады!..
Все на том же открытом краешке берега он снова увидел длинноногого ефрейтора с
болтавшимся на груди фонариком; выйдя из кустарника, тот приставил автомат к плечу и
запустил по болоту длинную очередь. Десяток пуль вперемежку с трассирующими взбили
в воздух траву и мох с ближайшей от берега кочки, потом полетела вверх ольховая листва
со следующей. Очередь неуклонно приближалась к Левчуку. Малой под руками, будто
предчувствуя свой скорый конец, плакал вовсю, но в треске и грохоте выстрелов Левчук
уже сам не очень слышал его. Он следил за мельканием трасс, чтобы успеть отметить для
себя последнее свое мгновение, и старался дотерпеть до него. Дальше терпеть не будет
уже надобности.
Тем временем на берегу их стало уже трое. Первый неожиданно пробежал дальше, зато
двое других одновременно приложились к своим автоматам, и шквал пуль с ветром
пронесся возле его ольшинки. Откуда-то сверху плюхнулось в воду маленькое, сбитое
пулями гнездышко, в воздухе мелькнул белый пух, несколько перышек осело на его голову
и кочку. Левчук прижал младенца рукой, как можно ниже втискивая его в мох, другой
направил пистолет на берег. Он твердо намерился выстрелить в крайнего немца, который,
сменив магазин, прикладывался к автомату для новой очереди. Правда, для пистолетного
выстрела было далековато, от напряжения и озноба ему было трудно сладить с рукой. И
все-таки он прицелился. Новая догадка пришла ему в голову, когда он заметил, что бьют
они как бы в воздух и все их очереди идут над его головой и дальше. Он тихонько
оглянулся и увидел, как густо летит в воздух листва с лозового куста сзади, куда ему
недавно еще так хотелось забраться. И тогда он понял, что они видят там наиболее
подозрительное место и потому так старательно обстреливают его.
У Левчука опять возгорелась надежда. Оглушенный автоматным грохотом, бушевавшим из
края в край над болотом, он плотнее запахнул младенца, почти не слыша его плача, лишь
чувствуя, что тот слабо шевелится под его руками. Хотя бы не задохнулся, подумал
Левчук, судорожно сжав челюсти, - было так холодно, что он едва находил силы терпеть
в изнуряющей своей неподвижности.
Стрельба, однако, явственно перемещалась в сторону от него, наверно, тут уже все было
ими простреляно. Вокруг в осоке валялись свежие ольховые ветки, густо плавала в воде
листва, невдалеке, держась на тонком волоконце коры, свисала над водой сбитая пулями
верхушка березки.
В этой стороне болота стало несколько тише, кажется, немцы уходили правее, и он
решился. Он подхватил сверток с младенцем, прижал его к себе левой рукой и с
пистолетом в правой тихонько, чтобы не плескать в воде, пустился за тот, расстрелянный
многими пулями куст. Наверно, во второй раз расстреливать его не будут.
Тут, однако, еще можно было укрыться, хотя иссеченный пулями куст заметно поредел, на
поверхности воды всюду плавали лозовая листва и белые корни водорослей; водоросли и
зеленая тина плетями свисали с изуродованных лозовых ветвей. И он удивленно подумал,
что, видать, еще не отвернулась от него удача, если что-то удержало его от того, чтобы
раньше перебраться сюда. Тут бы он наверняка и лежал теперь, истекая кровью в
холодной воде.
- Тихо, тихо, браток. Помолчали немножко, - сказал он малому. Немного отдохнул,
осмотрелся и боком-боком, по пояс в воде, где пригибаясь, а где почти вплавь, подался
дальше в болото, думая, что если оно не утопит, то в этот раз, возможно, спасет его...
16
Через час-полтора деревья и кустарник остались позади, с ними окончились и бездонные
провалы-окна, на поверхности стало больше травянистых зарослей, мха. Хотя местами
было глубоко и по-прежнему зыбились, уходили из-под ног водянистые кочки, но уже,
наверно, можно было не утонуть. Стрельба постепенно отдалялась вправо, где треск
очередей и тугой свист пуль продолжали сотрясать болото, разгоняя пугливую болотную
птицу. Даже привычные к человеку сороки и те ошалело и молча неслись над самой
водой, уходя прочь от пугающего огневого грохота.
Прижимая к груди младенца, Левчук бежал, прыгал, раскачивался на мшистых, обманчиво
неустойчивых кочках, где успевая перебежать раньше, чем они погрузятся в воду, а где и
нет. И тогда снова, в который уже раз, оказывался по пояс в торфянистой жиже, бросаясь
то в одну, то в другую сторону, лихорадочно стараясь выбраться на что-нибудь твердое.
Мокрая его одежда противно облипала тело, при каждом шаге ржавой водой плескало в
лицо. Но он перестал дрожать, он начал уже согреваться. Он только берег, чтобы
невзначай не выронить, свой сверток с маленьким в нем существом, а себя уже оберегать
перестал. Самое трудное, кажется, постепенно кончалось, болото он одолел, впереди на
пригорке плотной стеной зеленел ельник, значит, там начинался берег. Только что его
ждет на зеленом том берегу?
Наконец он выбрался из болота и по мокрому, но уже устойчивому под ногами торфянику
взбежал на заросший сивцом и вереском песчаный пригорок. Сапоги его, все цвиркая и
чвякая, непривычно затопали по сухому. На вид он, пожалуй, был страшен - мало что
мокрый с головы до ног, так еще весь облепленный тиной; на плечи и рукава
понацеплялось каких-то волокнистых водорослей, ряска и прочая зеленая мелочь
облепили всю его одежду. Но малого он, кажется, намочил не очень, и если тот
неспокойно ворошился в пиджаке и плакал, то, видно, больше от голода. Этот его плач и
подгонял Левчука. Трещавших за болотом выстрелов он не очень боялся, их угрожающая
власть над ним кончилась, и теперь его подгоняла новая забота.
Он бежал. Он боялся за жизнь младенца и не хотел терять время на то, чтобы выжимать
одежду, отдыхать. Взобравшись на пригорок, он продрался сквозь густую чащобу ельника
и очутился на узенькой, хотя и хорошо наезженной лесной дорожке. "Если есть дорожка,
то должна где-то быть и деревня, - с облегчением подумал Левчук, - только бы не
наткнуться на немцев".
Он устало бежал по ней минут, может, десять, и от этого его бега малыш помалу затих, а
потом и совсем умолк - заснул или просто укачался на его руках. Тогда Левчук перешел
на шаг. Он уже согрелся и начал приглядываться к лесу, собираясь где-нибудь присесть и
переобуться. По всей видимости, немцев тут не было, а идти ему придется еще неизвестно
сколько, так он просто изуродует ноги в мокрых, со сбившимися портянками сапогах.
Только он подумал об этом, увидев высокие, по пояс, заросли папоротника у самой
дороги, как услыхал близкие голоса и топот лошадиных ног. Он проворно сбежал с
дороги, но было уже поздно, и всадники на лошадях успели заметить его. Сгорбясь за
кустом можжевельника, он напряженно выжидал, надеясь, что, может, они проедут. Но
они не проехали. Топот на дороге вдруг оборвался, и едва не над его головой
повелительно прозвучало:
- Эй, а ну вылазь!
Левчук в сердцах выругался - какого черта еще пригнало? Судя по голосу, это были
вроде бы наши, но кто знает, может, немцы или полицаи? Не выпуская из рук младенца,
он осторожно вытащил из кобуры парабеллум, тихонько склонился за кустом, чтобы
выглянуть на дорогу, и неожиданно увидел их совсем рядом. Они, наверно, тоже увидели
его. Это были три всадника, одетые, правда, по-партизански - кто во что, уставившиеся в
папоротник и направившие сюда свои автоматы - наши советские ППШ.
- Руки вверх!
Похоже все-таки, это были партизаны, хотя полной уверенности в том у Левчука не было.
Он не спеша поднялся из зарослей, оставив на земле свою ношу и пряча за собой руку с
парабеллумом. Но эта его медлительность, очевидно, не удовлетворила всадников, один
из них, молодой парень в старой, вылинявшей гимнастерке и сдвинутой на затылок
кубанке, решительно повернул лошадь в папоротник.
- Бросай пистоль! Ну! И руки вверх!
- Да ладно, - примирительно сказал Левчук. - Свой, чего там...
- Смотря кому свой!
Левчук уже убедился, что встретил партизан, и ему не хотелось бросать пистолет, ибо
неизвестно, получит ли он его обратно. И он тянул время, неизвестно на что надеясь. А
они между тем все посъезжали с дороги и начали незаметно окружать его. Наверно,
действительно надо было бросать пистолет и поднимать руки.
- Смотри, да он же из болота! - догадался другой - молодой парнишка с сильно
заостренным книзу лицом.
- Из болота, факт. С того берега, - имея в виду что-то свое, сказал первый и соскочил с
седла в папоротник.
В это время сбоку к Левчуку подъехал и третий - наверно, постарше двух первых,
широкогрудый мужчина в сером расстегнутом ватнике, и его свежепобритое, с черными
усиками лицо показалось Левчуку знакомым. Будто вспоминая что-то, всадник тоже
вгляделся в этого необычного лесного встречного.
- Постой! Так это же из Геройского? Левчук твоя фамилия, ага?
- Левчук.
- Так это же помнишь, как мы вместе разъезд громили? Вон как дрезина по нас
пальнула?
И Левчук все вспомнил. Это было прошлой зимой на разъезде, где они с этим усатым
тащили на рельсы шпалу, чтобы не дать проскочить со стрелок дрезине, бившей вдоль
путей из пулемета. Этот усатый еще потерял в канаве валенок, который никак не
Закладка в соц.сетях
