Жанр: Драма
Сборник рассказов
... На все на это и плюем.
- Я хочу тебя познакомить с одним моим корешем, Грамерси Эдвардсом, -
сказал он.
- Грамерси Эдвардсом?
- Ага, Грам на нарах провел больше, чем на воле.
- Зона?
- И зона, и психушка.
- Здорово. Пускай подваливает.
- Ему надо на вахту позвонить. Если не ужрался до чертиков, подвалит...
Грамерси Эдвардс приперся, наверное, через час. К тому времени я уже
чувствовал, что мне многое по плечу, и это было хорошо, ибо Грамерси уже
стоял в дверях - жертва исправительных колоний и тюряг. Глаза его,
казалось, все время закатывались под лоб, будто он пытался заглянуть себе
в мозги и посмотреть, что там пошло не так. Одет он был в лохмотья, а
рваный карман штанов топырился от здоровенной бутылки вина. От него
воняло, самокрутка болталась на губе. Джефф представил нас друг другу.
Грам извлек из кармана бутылку и предложил мне выпить. Я принял
предложение. Мы остались в том баре до самого закрытия.
Потом мы отправились пешком к Грамерси в ночлежку. В те дни, пока район
не оккупировали киты индустрии, в некоторых старых домах бедным сдавали
комнаты, и в одном из таких домов у хозяйки был бульдог, которого она
каждую ночь спускала охранять свою драгоценную собственность. Сволочью был
редкостной: пугал меня множество пьяных ночей, пока я не выучил, какая
сторона улицы его, а какая - моя. Мне досталась та, которая ему была не
нужна.
- Ладно, - сказал Джефф, - сегодня мы этого урода достанем. Так,
Грам, мое дело - его поймать. Если я его поймаю, ты его распорешь.
- Ты лови, - ответил Грам, - а чика при мне. Только сегодня заточил.
Мы шли дальше. Вскоре раздался этот рык - бульдог скачками мчался к
нам. У него хорошо получалось цапать за икры. Чертовски хороший сторожевой
пес. Скакал он к нам с большим апломбом. Джефф дождался, пока он чуть нас
не нагнал, а потом извернулся куда-то в сторону и прыгнул ему на спину.
Бульдога занесло, он быстро обернулся, и Джефф перехватил его снизу на
лету. Под передними лапами он сцепил руки в замок и встал. Бульдог лягался
и беспомощно щелкал челюстями, брюхо его обнажилось.
- Хехехехе, - начал Грамерси, - хехехехе!
И он воткнул свою чику и вырезал прямоугольник. А потом еще и разделил
его на 4 части.
- Господи, - сказал Джефф.
Кровь хлестала повсюду. Джефф выронил бульдога. Бульдог уже не
дрыгался. Мы пошли дальше.
- Хехехехехе, - не унимался Грамерси, - сукин сын уже больше никого
не потревожит.
- Меня от вас, ребята, тошнит, - сказал я. Пошел к себе в комнату, а
бедный бульдог все не шел у меня из головы. На Джеффа я злился еще 2 или 3
дня, потом забыл...
Грамерси я больше никогда не видел, а с Джеффом надираться мы
продолжали.
Делать, казалось, больше нечего.
Каждое утро на работе нас мутило... наша с ним интимная шутка. Каждую
ночь мы напивались снова. Что еще делать бедному человеку? Девчонки
обычных работяг не выбирают; девчонки выбирают врачей, ученых, юристов,
бизнесменов и так далее.
Нам девчонки достаются, когда они с девчонками покончат, а те уже
больше не девчонки - на нашу долю приходятся подержанные,
деформированные, больные, сумасшедшие. Через некоторое время вместо того,
чтобы брать их из вторых, третьих, четвертых рук, просто бросаешь это
дело. Или пытаешься бросить.
Помогает выпивка. К тому же, Джеффу в барах нравилось, поэтому я ходил
с ним.
Беда у Джеффа была одна: когда он напивался, его тянуло подраться. К
счастью, со мной он не дрался. У него это очень хорошо получалось, махался
он здорово и был силен: сильнее, наверное, я никого не встречал. Он не
задирался, но, немного попив, казалось, просто съезжал с катушек. Однажды
вечером я видел, как он в драке уложил троих парней. Посмотрел на
распростертые в переулочке тела, сунул руки в карманы, потом взглянул на
меня:
- Ладно, пошли еще выпьем.
Никогда победами не хвалился.
Конечно же, субботние вечера были лучше всего. В воскресенье -
выходной, можно бодун заспать. Большую часть времени у нас одно похмелье
просто плавно перетекало в другое, но, по крайней мере, в воскресенье
утром не нужно было вкалывать за рабскую зарплату в гараже - все равно с
этой работы либо сам уйдешь в конце концов, либо вышибут.
В ту субботу мы с ним сидели в "Зеленой Лампе" и тут, наконец,
проголодались.
Пошли в "Китайца" - довольное чистенье местечко, не без шика.
Поднялись по лестнице на второй этаж, сели за столик в глубине. Джефф был
пьян и опрокинул настольную лампу. Она разлетелась с большим шумом. На нас
заоборачивались.
Китайский официант с другого столика одарил нас взглядом, полным
исключительного омерзения.
- Не бери в голову, - сказал Джефф, - записывай в счет. Я заплачу за
нее.
На Джеффа уставилась какая-то беременная тетка. Казалось, она очень
недовольна тем, что он только что сделал. Непонятно. Не похоже, чтобы он
совсем уж плохо поступил. Официант обслуживать нас не хотел, или
специально заставлял ждать, а беременная тетка все смотрела и смотрела.
Будто Джефф совершил отвратительнейшее из преступлений.
- Чё такое, крошка? Хочешь немножко любви? Да я ради тебя черный ход
взломаю.
Тебе одиноко, милая?
- Я сейчас позову моего мужа. Он внизу, в уборной. Я его позову, я его
приведу.
Он вам кое-что покажет!
- А что у него есть? - спросил Джефф. - Коллекция марок? Или бабочки
под стеклом?
- Я его приведу! Сейчас же! - сказала она.
- Дамочка, - вмешался я, - не делайте этого, прошу вас. Вам ваш муж
еще понадобится. Не надо так делать, дамочка.
- Сделаю, - ответила она. - Я это сделаю!
Она подскочила и понеслась к лестнице. Джефф ринулся за нею, поймал,
развернул к себе и сказал:
- Вот, попутного тебе ветра!
И стукнул ее в подбородок. И она покатилась, подскакивая, вниз по
лестнице. Мне стало тошно. Так же херово, как и той ночью, с бульдогом.
- Боже всемогущий, Джефф! Ты скинул беременную женщину с лестницы! Это
ссыкливо и глупо! Ты, наверное, убил 2 человек. В тебе столько злобы, что
ты пытаешься доказать?
- Заткнись, - ответил Джефф, - а не то сам получишь!
Джефф набухался до безумия: стоял на верхней площадке и покачивался.
Внизу собрались вокруг женщины. Она казалась еще живой, ничего не сломано,
а насчет ребенка я не знал. Только надеялся, что с ним тоже все в порядке.
Тут из уборной вышел муж и увидел свою жену. Ему объяснили, что произошло,
и показали на Джеффа. Джефф повернулся и направился обратно к столику. Муж
ракетой взлетел по лестнице. Здоровый парень такой, такой же большой, как
Джефф, и такой же молодой. Джеффом я был не очень доволен, поэтому не стал
его предупреждать. Муж прыгнул Джеффу на спину, намертво сдавил ему шею.
Джефф поперхнулся, все его лицо побагровело, но несмотря на все это он
ухмылялся, оскал его все равно проступал. Любил он подраться. Одну руку он
положил парню на голову, другой дотянулся и поднял его тело параллельно
полу. Муж по-прежнему сдавливал Джеффу шею, а тот тем временем нес его к
лестнице; потом встал на верхней ступеньке и просто скинул парня с шеи,
поднял его в воздух и швырнул в пустоту. Когда муж дамочки перестал
катиться, он был очень неподвижен. Я уже начал подумывать, а не убраться
ли мне отсюда.
Внизу кучковались какие-то китайцы. Повара, официанты, владельцы.
Казалось, они бегают кругами и переговариваются. Потом побежали вверх по
лестнице. У меня в пальто заначилось полпинты скотча, и я сел за столик
посмотреть веселуху. Джефф встретил их на верхней ступеньке и посбивал
всех обратно вниз. А их все прибывало и прибывало. Откуда все эти китайцы
понабежали, прямо не знаю. Только численным перевесом своим потеснили они
Джеффа от лестницы, и вот он уже топотал по центру зала, вырубая одного за
другим. Я бы, вообще-то, помог ему, да только эта несчастная собака и эта
несчастная беременная женщина никак не шли у меня из головы, поэтому я
просто сидел, прихлебывал из полупинты и смотрел.
Наконец, парочка китайцев навалилась на Джеффа со спины, еще один
перехватил одну руку, двое - другую, кому-то досталась нога, кому-то -
шея. Он напоминал паука, которого затаскивают в муравейник. Потом упал, и
они пытались удержать его на полу, чтоб не дергался. Как я уже говорил,
сильнее его я мало кого видел.
На полу-то они его удерживали, да только он дергался. То и дело
кто-нибудь из китайцев вылетал из этой кучи-малы, точно катапультированный
невидимой силой. А потом он и сам вскакивал. Сдаваться Джефф просто не
хотел. Поймать-то они его поймали, только сделать ничего не могли. Он не
прекращал бороться, а китайцев это ставило в тупик, и они казались очень
недовольными, что он не сдавался.
Я отхлебнул еще, сунул бутылку в карман, встал. Подошел к ним.
- Если вы его придержите, - сказал я, - я его вырублю. Он меня за
это убьет, но это единственный выход.
Я пробрался внутрь и сел ему на грудь.
- Да придержите вы его! Держите ему голову! Я не могу по нему попасть,
когда он так дергается! Да держите же его, черт побери! Черт возьми, вас
же тут дюжина, не меньше! Вы что - одного мужика придержать не можете?
Держите его, черт бы вас побрал, держите!
У них это не получалось. Джефф качался и катался. Сила его, казалось,
не убывала. Я сдался, снова сел за столик и выпил еще. Суета продолжалась,
наверное, еще минут 5.
Затем неожиданно Джефф совершенно затих. Перестал двигаться. Китайцы
держали его и наблюдали. Я услышал всхлипы. Джефф плакал! Слезы омывали
ему все лицо. Все его лицо сияло, словно озеро. Потом он выкрикнул так,
что сердце разрывалось, - всего одно слово:
- М А М А !
И тут я услышал сирены. Я поднялся, прошел мимо них и спустился по
лестнице. На середине встретил полицейских:
- Он наверху, офицеры! Скорее!
Я медленно вышел через парадную дверь. Прошел переулок. Дойдя до него,
свернул и бросился бежать. Выскочил на другую улицу и тут услышал сирены
скорой помощи. Я добрался до своей комнаты, задернул все шторы и выключил
свет. Бутылку докончил в постели.
В понедельник Джефф на работе не появился. Во вторник Джефф на работе
не появился. Среда. Короче, я никогда его больше не видел. А тюрьмы не
обзванивал.
Совсем немного времени спустя меня уволили за прогулы, и я переехал в
западную часть города, где нашел себе место на складе в "Сиэрз-Рёбаке". У
складских рабочих "Сиэрз-Рёбака" никогда не бывало бодунов, они были очень
ручными, худенькими. Казалось, их ничего не волнует. Обедал я в
одиночестве и с остальными почти не разговаривал.
Наверное, Джефф все-таки был не очень хорошим человеком. Он сделал
много ошибок, грубых ошибок, но с ним было интересно - достаточно
интересно. Сейчас, наверное, он досиживает, или же кто-нибудь его уже
убил. У меня никогда больше не будет такого собутыльника. Все спят, все -
в своем уме, всё - как полагается. А время от времени нужны такие
настоящие мерзавцы, как он. Но тут уж как в песне поется: Куда же все ушли?
БЕЛАЯ БОРОДА
И Херб, бывало, высверливал дырку в арбузе, и ебал этот арбуз, а затем
заставлял Тэлбота, малыша Тэлбота, его есть. Вставали мы в полседьмого
утра - собирать яблоки и груши, а дело было возле границы, и от бомбежек
земля тряслась, пока дергал с веток эти яблоки с грушами, пытаясь быть
хорошим парнем, брал только спелые, а затем слезал с дерева поссать -
ведь по утрам бывало холодно, - и в нужнике пробовал немного гашиша. Что
все это означало, никто не знал. Мы устали и нам было наплевать; дом - за
тысячи миль, мы в чужой стране, и нам наплевать.
Как будто в земле просто выкопали уродливую яму и нас туда швырнули.
Работали мы только за кров, еду, очень маленькое жалованье и за то, что
удавалось спереть.
Даже солнце действовало неправильно; казалось, оно покрыто таким тонким
красным целлофаном, и лучи сквозь него никак не пробьются, поэтому мы
постоянно болели, в лазарете, где знали только одно дело - кормить нас
огромными холодными курами. На вкус куры были резиновыми, и ты садился в
постели и пожирал этих резиновых кур, одну за другой, и сопли текли из
носа по всему лицу, и большезадые медсестры пердели на тебя. Там было так
плохо, что хотелось скорее поправиться и снова забраться на эти дурацкие
груши и яблони.
Большинство из нас от чего-то сбежало - от женщин, счетов, грудных
детей, от неспособности справиться с жизнью. Мы отдыхали от усталости, нас
тошнило от усталости, нам пришли кранты.
- Не следовало было заставлять его есть этот арбуз, - сказал я.
- Давай-давай, ешь, - сказал Херб, - жри давай, или, помоги мне
господи, я тебе башку оторву.
Малыш Тэлбот вгрызался в этот арбуз, глотая семечки и хербову молофью,
тихонько похныкивая. Скучающим мужикам нравилось придумывать хоть
что-нибудь, только бы не сбрендить окончательно. А может, они уже и
сбрендили. Малыш Тэлбот раньше преподавал Алгебру в старших классах в
Штатах, но что-то пошло наперекосяк, и он сбежал в нашу парашу, а теперь
вот глотал чужую молофью, взбитую с арбузным соком.
Херб был здоровенный парень, руки как поршни, черная проволочная
борода, и вони в нем было столько же, сколько в тех медсестрах. На боку
носил громадный охотничий нож в кожаном чехле. Нож ему вообще-то и не
требовался, убить кого-нибудь он мог и без него.
- Послушай, Херб, - сказал я, - вышел бы ты туда и прикончил эту
четвертинку войны, а? Я уже от нее устал.
- Я не хочу нарушать баланс, - ответил Херб.
Тэлбот уже доел арбуз.
- Ах, трусы бы лучше свои проверил, много ли говна там осталось, -
посоветовал он Хербу.
Херб ответил ему:
- Еще одно слово - и очко свое будешь за собою в рюкзаке носить.
Мы вышли на улицу; там бродили все эти узкозадые люди в шортиках, с
ружьями и небритые. Даже некоторым женщинам не мешало побриться. Везде
висел слабый запах говнеца, и то и дело - ВУРУМБ - ВУРУМБ! - громыхали
бомбежки. Просто дьявольское перемирие какое-то...
Под точкой мы подошли к столу и заказали какого-то дешевого вина. Тут
горели свечи. На полу сидели арабы, пришибленные и безжизненные. Один на
плече держал ворона и время от времени поднимал кверху ладонь. На ладони
лежали одно-два зернышка. Ворон с отвращением склевывал их - похоже, ему
было трудно глотать.
Чертовски мирное перемирие. Чертовский ворон.
Потом девчонка лет 13-14, неизвестного происхождения, подошла и села за
наш столик. Глаза у нее отливали молочной голубизной, если вы можете себе
представить молочную голубизну, причем обременено бедное дитя было одними
грудями. Просто тело - руки, голова и все остальное были подвешены к этим
грудям. Груди были огромнее мира, а мир нас убивал. Тэлбот посмотрел на ее
груди, Херб посмотрел на ее груди, я посмотрел на ее груди. Словно нам
явилось последнее чудо, а мы знали, что всем чудесам пришел конец. Я
протянул руку и коснулся одной груди. Просто ничего не мог с собой
поделать. Потом сжал.
Девчонка рассмеялась и сказала по-английски:
- В жар бросает, правда?
Я расхохотался. На ней было что-то желтое и полупрозрачное. Лиловые
лифчик и трусики; зеленые туфли на высоком каблуке, крупные зеленые
сережки. Лицо ее блестело, как навощенное, а кожа была где-то между
бледно-смуглой и темно-желтой. Кто знает? Я не художник. Сиськи у нее
были. Что надо сиськи. Ну и денек.
Ворон один раз облетел комнату нестойким кругом и снова приземлился на
плече у араба. Я сидел и думал об этих грудях и о Хербе с Тэлботом. О
Хербе с Тэлботом:
они ведь ни разу не рассказывали о том, что привело их сюда, - так же,
как я ни разу не говорил, что привело сюда меня, почему мы такие ужасные
неудачники, дураки, спрятались в загашник, пытаемся не думать, не
чувствовать, но все равно не убиваем себя, держимся. Тут нам самое место.
Потом на улице приземлилась бомба, и свеча у нас на столике выпала из
подставки. Херб поднял ее, а я поцеловал девчонку, терзая ее за груди. Я
сходил с ума.
- Хочешь меня выебать? - спросила она.
Когда она упомянула о цене, та оказалась слишком высока. Я сказал ей,
что мы простые сборщики фруктов, а когда там работа закончится, придется
переходить в шахту. Шахты - это не сильно весело. В последний раз шахта
располагалась в горе. Вместо того, чтобы вкапываться в землю, мы низводили
гору с небес. Руда залегала в вершине, и добраться до нее можно было
только из подножья. Поэтому мы бурили эти дыры вверх по кругу, нарезали
динамит, вставляли запалы и засовывали шашки в эти круги дырок. Все запалы
сплетались вместе в один свисавший хвост, ты его поджигал и рвал когти.
Оставалось две с половиной минуты, чтобы убраться оттуда как можно дальше.
Потом, после взрыва, возвращался, выгребал лопатой всю эту срань и
повторял процесс. Так и бегал вверх-вниз по лестнице, как мартышка.
Время от времени находили то руку, то ногу и больше ничего. 2 с
половиной минут явно не хватало. Или какой-нибудь из запалов неправильно
сделали, и огонь по нему бежал прямо вверх. Изготовитель щелкнул ебалом,
но теперь он был слишком далеко и не заморачивался. Вроде как с парашютом
прыгать - если не раскроется, некому и гундеть.
Я пошел наверх с девчонкой. Окон там не было, поэтому - снова свечка.
На полу лежал мат. Мы оба на него сели. Она разожгла трубочку с гашишем и
передала мне.
Я пыхнул и вернул ей, снова посмотрел на эти груди. Привязанная к этим
штукам, она выглядела почти смешно. Почти преступно. Я сказал: почти. К
тому же, в конце концов, не грудями одними. Тем, что к грудям прилагается,
к примеру. Ладно, в Америке я никогда ничего подобного не видел. Но в
Америке, разумеется, когда что-то подобное заводится, богатые мальчики это
забирают себе, прячут, пока не испортится или не изменится, а уж только
потом дают попробовать остальным.
Но вот я и поволок на Америку, поскольку оттуда меня выперли. Там меня
постоянно пытались прикончить, похоронить. Там был даже один знакомый
поэт, Ларсен Кэстайл, так вот он написал про меня такую длинную поэму, где
в самом конце однажды утром находят сугробик, снег с него счищают, а под
снегом - я.
- Ларсен, полудурок ты, - сказал ему я, - это просто розовые мечты.
Затем я возлег на груди, всасываясь сначала в одну, за ней - в другую.
Я чувствовал себя грудным младенцем. По крайней мере, казалось, что я
воображаю, как должен чувствовать себя грудной младенец. Хотелось плакать
- так хорошо это было. Остаться бы там и сосать бы эти груди вечно.
Девчонка, казалось, не возражала. На самом деле, слеза действительно
скатилась! Так хорошо это было, что слеза скатилась. Слеза безмятежной
радости. Поплыл, поплыл. Господи боже мой, что только предстоит познать
мужчинам! Я всегда был человеком ног, глаза мои всегда за ноги цеплялись.
Женщины, выбирающиеся из машин, постоянно вырубали меня под самый корень.
Я просто не знал, что делать. Типа: боже мой, вот женщина выбирается из
машины! Я вижу ее НОГИ! ДО САМОГО ВЕРХА! Весь этот нейлон, застежки, все
это дерьмо... ДО САМОГО ВЕРХА! Это чересчур! Это слишком! Пощады!
Затопчите меня быками! - Да, это всегда было чересчур. - теперь же я
сосал грудь. Ладно.
Я подвел руки ей под груди, приподнял их. Тонны мяса. Одно мясо - ни
рта, ни глаза. МЯСО МЯСО МЯСО. Я вбил его себе в рот и улетел к небесам.
Потом переключился на рот и вплотную занялся лиловыми трусиками.
Взгромоздился.
Пароходы проплывали в темноте. Слоны обливали потом мне спину. Синие
цветы сотрясались от ветра. Скипидар горел. Моисей рыгал. Резиновая
внутренняя труба катилась вниз по зеленому склону. Все кончилось. Долго я
не продержался. Что ж... проклятье...
Она извлекла мисочку и подмыла меня, а потом я оделся и сошел по
лестнице вниз.
Херб с Тэлботом ждали. Вечный вопрос:
- Как оно?
- Ну, в общем, то же самое, что и с любой другой.
- Ты хочешь сказать, что сиськи ей ты не выеб?
- Черт побери. Я знал, что где-то облажаюсь.
Наверх пошел Херб. Тэлбот сообщил мне:
- Я его убью. Я убью его сегодня ночью во сне. Его же собственным
ножом.
- Устал арбузы есть?
- Я никогда не любил арбузы.
- Ты ее попробовать собираешься?
- Чего бы и нет?
- На деревьях уже почти ничего не осталось. Наверное, скоро в шахты
пойдем.
- По крайней мере, Хербу уже не придется там в штольнях пердеть.
- Ах да, я забыл. Ты ж собираешься его убить.
- Да. Сегодня ночью его же собственным ножом. Ты же не испортишь мне
малину, правда?
- Это не мое дело. Я так и понял, что ты мне по секрету сказал.
- Спасибо.
- Не за что...
Затем Херб спустился. Ступени содрогались под ним. Все заведение
содрогалось.
Херб был неотличим от бомбежки. А потом бомбанул и он сам: сначала
раздалось ПЁРРРРРРД, затем волной ударила вонь. Араб, спавший под стеной,
проснулся, выматерился и выскочил на улицу.
- Я вогнал его ей между сисек, - сказал Херб. - А потом спустил ей
на подбородок целое море. Когда она встала, у нее все свисало белой
бородой. Чтобы промакнуть, два полотенца понадобилось. После того, как
меня сделали, форму разбили.
- После того, как тебя сделали, забыли смыть, - сказал Тэлбот.
Херб только ухмыльнулся ему:
- Пойдешь попробуешь ее, сичка-синичка?
- Нет, я передумал.
- Зассал, а? Оно и видно.
- Нет, у меня другие планы.
- Хуй какого-нибудь парня?
- Может, ты и прав. Ты мне хорошую мысль подкинул.
- Тут много воображения не нужно. Суй себе в рот - и все дела. Делай,
что хочешь.
- Я не это имел в виду.
- Да? А что ты тогда имел в виду? Воткнуть его себе в жопу?
- Погоди - узнаешь.
- Я узнаю, во как? Какая мне разница, что ты собираешься делать с хуем
какого-то парня?
Тут Тэлбот засмеялся.
- Сичка-синичка совсем рехнулась. Арбуза переел.
- Может, и переел, - сказал я.
Мы пропустили еще по паре стаканчиков вина, потом ушли. Сегодня у нас
был выходной, но деньги уже кончились. Делать нечего - только
возвращаться, валяться на койках, ждать сна. По ночам там холодало,
отопления не было никакого, а выдавали нам лишь по два тощих одеяла. На
одеяла приходилось наваливать всю одежду - куртки, рубашки, трусы,
полотенца, всё. Грязную одежду, чистую одежду, всё. А когда Херб пердел,
то еще и укрываться с головой. Мы возвращались, и мне было очень грустно.
Что я мог сделать? Яблокам плевать, грушам плевать. Америка вышвырнула
нас, или же мы сами сбежали. Снаряд приземлился на крышу школьного
автобуса в двух кварталах от нас. Детей везли с пикника. Когда мы
проходили мимо, повсюду валялись куски детей. Кровь толстым слоем
придавливала дорогу.
- Бедные детишки, - сказал Херб, - никогда их уже не трахнут.
А по мне, так их трахнули. Мы прошли мимо.
СЕДАЯ МАНДА
бар возле железнодорожного депо, сменил владельцев 6 раз за последний
год. от стриптизного заведения - к китайцу - к мексиканцу - к какому-то
инвалиду, вот так вот, туда и обратно, но я знал его лучше всего,
поскольку сидел и смотрел на вокзальные башенные часы через приотворенную
боковую дверь. нормальный бар - никакие бабы не достают. кучка
пожирателей маниоки и игроков в бадминтон - а они меня не колыхали. они
большую часть времени все равно смотрели какую-нибудь тупую игру по ящику.
в комнате, конечно, лучше, но за годы пьянства я понял, что если допивать
в полном одиночестве в 4 стенах, то эти 4 стены не только тебя растопчут,
но и помогут ИМ тебя растоптать. к чему дарить им легкие победы?
знать нужный баланс уединения и толпы - вот в чем вся штука, вот
прикол, который убережет от обитых войлоком стен.
и вот сижу я там, туплю помаленьку, а тут подсаживается этот Мексиканец
с Пожизненной Улыбой.
- мне надо 3 штуки. можешь достать мне 3 штуки?
- ребята говорят "нельзя" - пока. много напрягов в последнее время.
- но мне надо.
- всем надо. возьми мне пива.
Пожизненная Мексиканская Улыба покупает мне пива.
а). он меня разыгрывает.
б). он чокнутый.
в). он подсосать на халяву хочет.
г). он легавый.
д). он не рюхает фишку.
- я могу достать тебе 3 штуки, может быть, - говорю я ему.
- я так и думал. я партнера потерял. он знал, как медведя вспороть с
тонкой стороны: просто тройножку подвести от заблокированной дверцы,
давление подкручивать, пока стенку не вспучит. славно, никакого шума. да
замели его. а мне теперь кувалду брать, комбик сбивать, а дырку динамитом
корежить. слишком шумно и старомодно. а мне 3 штуки нужно, отлежаться,
пока маза не засветит.
он рассказывает мне все это очень тихо, на ушко, чтоб никто не услышал.
мне самому едва слышно.
- ты давно к ебучим мусорам подался? - спрашиваю его я.
- ты меня неправильно понял. я студент. вечерняя школа. сейчас высшую
тригонометрию прохожу.
- и для этого надо сейфы ломать?
- конечно. а когда закончу, тогда несколько сейфов моих будет, и дом в
Беверли-Хиллз, где никакие беспорядки до меня не достанут.
- мои друзья мне подсказывают, что правильное слово - Восстание, а не
Беспорядки.
- что же у тебя за друзья?
- всякие и никаких. может, когда дойдешь до высшей арифметики, лучше
поймешь, что я имею в виду. мне кажется, тебе до нее еще очень долго.
- вот поэтому мне и нужны 3 штуки.
- займ в 3 штуки через 35 дней означает 4 штуки.
- а как ты знаешь, что я не слиняю?
- никто никогда еще не слинял, сам знаешь.
подваливают еще 2 пива. мы смотрим матч.
- ты давно ебучим мусором заделался? - снова спрашиваю я.
- кончай, а? можно, я у ТЕБЯ кой-чего спрошу?
- ух-хуух, - соглашаюсь я.
- я видел, ты как-то ночью шел снаружи, недели 2 тому, около часу
ночи, и вся морда в крови была. и вся рубашка тоже. белая рубашка. я хотел
тебе помочь, но ты, по-моему, вообще ничего не соображал. ты меня напугал:
ты не шатался, но как во сне шел. потом гляжу: ты в телефонную будку
заходишь, а потом тебя такси подобрало.
- ух-хуух, - соглашаюсь я.
- так это ты был?
- наверное.
- что случилось?
- мне повезло.
- что?
- конечно. чуть-чуть задело. это же Ревущее Десятилетие Наемных Убийц.
Кеннеди.
Освальд. Док Кинг. Че Г. Лумумба. я, разумеется, забыл нескольких. мне
повезло.
я недостаточно важный, чтоб покушались.
- кто это с тобой сделал?
- все.
- все?
- ух-хуух.
- а про Кинга ты что думаешь?
- ссыкливые дела - как и все покушения от Юлия Цезаря до наших дней.
- так ты думаешь, черные правы?
- я не думаю, что достоин смерти от рук черного, хотя, наверное, и
есть больные фантазеры среди белых, кото
Закладка в соц.сетях
