Жанр: Драма
Карлистские войны 2. Изабелла, или тайны мадридского двора. то
...епнул имя
"Амара".
Я вообразил, что он принес мне поручение от невесты, а потому вошел с ним под тень
густых миндальных деревьев.
- Вы собирались сесть в гондолу и отправиться к Амаре? - шепнул старик. - Амара
обманывает вас!
Я вздрогнул, словно в меня вонзили кинжал.
- Кто ты, бродяга? - воскликнул я в крайнем волнении. - Как ты осмеливаешься
позорить Амару?
- Вы предполагаете, что Амара любит вас, вас обманывают, Мартинец Дорино! Я желаю
вам добра и давно уже наблюдаю за вашей любовью. Из моего окошечка ежедневно любовался
я вами и прелестной сеньорой! Я люблю вас... и...
- Продолжай! - вскричал я в страшном нетерпении.
- И мне очень обидно за вас, что прелестная сеньора так бессовестно и оскорбительно
вас обманывает!
- Расскажи мне все, что видел!
- Амара принимает по ночам на своем балконе еще и другого посетителя.
- Несчастный, ты лжешь, это невозможно! - воскликнул я в бешенстве. Я готов был
задушить доносчика этих ужаснейших обвинений.
- Не шумите так, дон Мартинец Дорино! Каждую ночь приходит к вашей прелестной
сеньоре посетитель в черном плаще.
- И Амара принимает этого посетителя?
- Она выжидает вашего ухода, а потом принимает дона в черном плаще.
Я, вытаращив глаза, глядел на человека, в миг уничтожившего все, что было мне так
дорого. Я до того был взбешен, что принужден был употребить всю силу воли, чтобы не
наказать сгорбленного старца вместо той, которая была причиной этого страшного доноса.
- Кто этот дон? - спросил я глухим голосом.
- Сами поглядите, может быть, вы его знаете! - отвечал нищий.
- Берегись, мошенник, если ты обманул меня! - закричал я ему.
- Завтра в эту же пору будет ожидать вас старый нищий здесь, под миндальными
деревьями на набережной, и тогда я буду доволен, что предупредил вас об измене этой змеи, не
заслуживающей вашей благородной любви!
Я пристально поглядел в лицо сгорбленного старика. Мне все казалось, что он переодетый
мошенник, подкупленный обмануть меня и сообщить мне ложный донос. Нищий заметил мой
недоверчивый взгляд.
- Вы всегда можете найти меня там на углу. Я сижу в нише у образов, - сказал он, - я
не обижаюсь, что вы скорее верите прелестной Амаре, чем старому нищему с набережной.
Завтра же вы будете благодарить меня!
С этими словами он заковылял далее, я же стоял в нерешимости, не зная как лучше
поступить.
- Это невозможно, - шептал я в волнении, - Амара любит меня, а он говорит, что она
целует другого, когда я ухожу... Но почему же она так настаивает, чтобы я скорее уходил?
Отчего стала она холоднее в обращении со мной, чем в былые времена? Отчего она так холодно
клянется мне в любви и верности? А прежде она так пламенно прижимала меня к своему
сердцу...
Я решился следить за ней, начиная с предстоящей ночи. Как всегда подплыл я в гондоле к
ее балкону, как всегда ожидала меня Амара у самого входа. Я вышел к ней, но не говорил ни
слова об ужасном известии. Когда я увидел ее опять среди окружавших ее цветов, то
залюбовался улыбающимся, прелестным личиком. И если бы даже подозревал ее прежде, то не
поверил бы теперь. В это мгновение я обнял ее и забыл обо всем. В глубине души просил я у
нее прощения за все недостойные мысли, которыми я оскорбил ее, покрывал поцелуями ее
мягкие губы и повторял ей, что в скором времени она должна быть моей и что я приступлю к
свадебным приготовлениям. Амара была счастлива!
Но не прошло получаса, как она мне уже напомнила, что пора уходить. Она боялась, что
нас увидят и про нее будут сплетничать.
Я исполнил ее желание. Мы обменялись еще поцелуем, последним между Мартинецем и
прелестной Амарой!
Когда я удалился в гондоле вниз по течению реки, по направлению к набережной, она
долго еще махала мне вслед своим белым платком, пока я совсем не скрылся из виду. Выждав
целый час, я опять вернулся к ее дому, осторожно прячась в тени домов и балконов. Я хотел
убедиться в точности слов нищего, я хотел видеть своими собственными глазами, принимала ли
Амара дона в черном плаще, предварительно выпроводив меня от себя.
Неистово билось мое сердце. Ведь любовь моя к прелестной Амаре была пламенна и
безгранична! Когда я стал приближаться к домику старой вдовы, мне почудилось, что кто-то
быстро вошел в него. Но расстояние было еще слишком велико, чтобы можно было различить
что-либо в ночном полумраке. Сильно ударив несколько раз веслами, я быстро подплыл к
решетке балкона. Он был пуст, ни одной гондолы не видно было вблизи. Следовательно, нищий
обманул меня! Я с трудом мог дождаться следующего вечера, чтобы сказать ему, что он лжет
или ошибается. Бог знает, что старый нищий мог видеть из своего окошечка и кого он мог
принять за Амару и незнакомого дона! - думал я.
Наступил следующий вечер, я не мог дождаться его! Нетерпеливо и гордо направился я к
набережной, когда начинало смеркаться. Старый нищий ожидал меня, по уговору, в тени
цветущих миндальных деревьев.
- Ну, что, дон Мартинец Дорино, - спросил он меня, - обманул я вас?
- Ты, верно, сам ошибся, - возразил я, радуясь, что подозрение его не
подтвердилось, - я тайно вернулся через час после того, как расстался с Амарой и никого не
нашел на балконе.
- Никого не нашли на балконе? - недоверчиво улыбаясь, спросил нищий. - Не ослепли
ли вы, дон Мартинец? Я видел из своего окошка, как вскоре после вашего ухода от прекрасной
грешницы дон в черном плаще опять явился к ней.
- Мерзавец, теперь я убедился, что ты клевещешь! - воскликнул я, дрожа от злости. -
Я подъезжал ведь к самой решетке балкона и убедился, что никого на нем не было и никакой
гондолы не стояло у балкона.
Нищий задумчиво улыбнулся.
- Дон Мартинец, вы правы, когда вы вернулись, уже никого не было на балконе.
Вероятно, прекрасная Амара и ваш соперник заметили вас и вошли в домик. Гондолы вы тоже
не нашли, потому что этот дон в черном плаще не ездит в гондоле. Все случилось, как вы
говорите, а все-таки он был у прекрасной сеньоры.
Я дрожал от ревности.
- Так посоветуй мне, с чего начать, чтобы подкараулить этого дона у Амары?
- Навестите прекрасную сеньору сегодня вечером, как и всегда, чтобы она ничего не
подозревала. Когда же вернетесь сюда в гондоле, поспешите по улицам к домику Амары, живо
войдите через низкую дверь и тихо пройдите к балкону, тогда-то вы увидите, что нищий вам
друг и хочет предохранить вашу любовь от бессовестного обмана. Незнакомому дону в черном
плаще не уйти от вас, если вы загородите ему дорогу из дома, он попадется в ваши руки!
- Кто же этот дон? - протяжно спросил я, прямо глядя нищему в глаза.
- Сами увидите, дон Мартинец Дорино! - ответил сгорбленный старик и удалился.
Я отправился, как и всегда, к Амаре, но я не мог принудить себя выказывать столько же
любви и доверчивости, как и прежде. Прелестная женщина и не подозревала, что во мне
происходило. Я сказал ей, что поссорился с одним из товарищей. Мы расстались. Я бросился в
гондолу и живо доплыл до набережной. Амара, по обыкновению, долго махала мне вслед. Ведь
это был знак ее любви и тоски.
С сильно бьющимся сердцем поспешил я по улицам к низкому дому бедной вдовы. Глаза
мои сверкали, руки дрожали от нетерпения, я хотел во что бы то ни стало узнать, обманул ли
меня нищий или сказал правду.
Тихо и осторожно отворил я дверь и крадучись приблизился к выходу на балкон.
Послышался шепот - сердце мое замерло во мне. Я подошел ближе, не выходя из тени
прохода, и увидел Амару в объятиях неизвестного мне соперника, закутанного в черный плащ!
Мной овладело отчаяние. Дрожа всем телом, я стал за ними наблюдать. Я с ужасом
увидел, что моя целомудренная невеста, столь заботившаяся о своем добром имени и
отсылавшая меня после какого-нибудь часа, проведенного с ней, вполне отдавалась
неизвестному соблазнителю. Я видел как он покрывал поцелуями ее губы, шею и дивную
грудь!
Рассудок мой помутился, и я в бешенстве бросился к ним. Вмиг очутился я перед
изменниками.
Они вскочили, Амара испуганно закричала и спряталась на груди незнакомца. Я выхватил
кинжал и с проклятием проколол змею и ее соблазнителя в ту самую минуту, когда они стояли,
прижавшись друг к другу. Кинжал глубоко вонзился в спину Амары, а потом с быстротой
молнии в грудь соблазнителя. Кровь брызнула из ран. Амара с ужасом и мольбой протянула ко
мне руку, но рука тяжело опустилась. Я метко попал! Неизвестный дон пошатнулся, ноги
Амары подкосились, и они оба свалились через отверстие решетки, к которому приблизились,
отступая от меня. Я послал им вслед проклятие, страшно прозвучавшее в ночной тиши, а волны
бурного Гвадалквивира поглотили их навеки!
Старый Мартинец замолчал. Энрика с ужасом закрыла лицо руками. Страшен был рассказ
престарелого отшельника, передаваемый глухим голосом.
- Шатаясь, отправился я домой, - продолжал он, наконец. - Жуана еще не спала и
поджидала отца и меня. Она испугалась, увидев мое изменившееся лицо; я ничего ей не сказал
о страшном событии, удалился в свою комнату, чтобы наедине подумать о последствиях моего
кровавого поступка. Но я еще не в состоянии был спокойно взвесить ни моего поступка, ни его
последствий.
Жуана напрасно поджидала отца: Мануэль Дорино больше не возвращался домой! Через
два дня нашли его на берегу Гвадалквивира, а неподалеку от него тело прелестной Амары. У
обоих были глубокие раны.
Тогда только узнал я имя неизвестного соперника. Преследуемый отчаянием и
угрызениями совести я бросился с остатками своего имущества к несчастной матери убитой
Амары. Мне ничего не надо было для себя, я просил смерти, а деньги свои хотел употребить на
добрые дела, облегчая нищету и горькую долю больной вдовы. Без объяснений положил я в
комнату несчастной, плачущей матери Амары все небольшое состояние, выпавшее на мою
долю. Совершив это, я бежал из Севильи.
Я не смел искать смерти, потому что она была бы слишком легким наказанием за такое
страшное преступление. Ведь и в самой могиле не нашел бы я желанного покоя. Я вполне
сознавал, что сына, омочившего руки в крови своего отца, ожидают на земле страшные
угрызения совести, а в могиле вечные муки. Я раздумывал, не отправиться ли мне к судьям и
донести на самого себя, но потом решил, что не им судить такое преступление, которым
проклял себя Мартинец Дорино.
Старый отшельник изнемогал. Глаза его закрылись, казалось, он переходил в вечность. Но
он еще не все досказал.
- Терзаемый страшными мучениями, метался я с места на место. С мольбой падал я ниц,
в пыли, перед изображениями Пресвятой Девы. Но покой и утешение не ниспосылались
проклятому грешнику.
Без цели и занятия блуждал я по лесу. Наконец, однажды я порешил отречься от мира и
посвятить свою жизнь посту и молитве. Более сорока лет переносил я все лишения, я пламенно
молился и каялся... но настоящее спокойствие только тогда померещилось мне, когда
Пресвятая Дева ниспослала тебя, дочь моя Энрика, в мое безнадежное одиночество. Твое
присутствие для меня - благодеяние, ты низвела мою душу в мир небесный. Теперь тебе все
известно, дочь моя Энрика, - молись!
Старый Мартинец с любовью и мольбой устремил на нее свои угасающие взоры, видно
было, как он жаждал успокоения.
- А Жуана, ваша сестра? - тихо спросила Энрика.
- Я уже очень давно не получал о ней никаких известий. Лесничий королевы сообщил
мне как-то, что Жуана, собрав остатки небольшого капитала, оставшегося после отца, покинула
Севилью и вышла замуж за очень хорошего человека. Но и ее преследовали несчастья. Король
Фердинанд увидел ее, она понравилась ему. По его приказанию ее похитили от мужа, чтобы
удовлетворить его низкие желания. Распаленный гневом, требовавший ее назад Фрацко был
сослан в Санта Мадре...
Энрика содрогнулась от страха при этом ужасном имени.
- И там изувечен! Теперь только, после долгих лет, живут они мирно, как мне сказали,
вдали от Мадрида в развалинах Теба. У меня только одна просьба к тебе, дочь моя Энрика.
Когда я сомкну глаза, отправься к моей сестре Жуане, расскажи ей все и передай ей мое
завещание. Ты найдешь его под этим ложем. Проси Жуану и ее мужа молить за мою душу
Пресвятую Деву, ты же, дочь моя, оставайся в хижине, пока находишься еще в опасности, и
считай, что она принадлежит тебе.
Старый Мартинец замолчал и тихо сжал руку рыдавшей Энрики, присутствие которой
принесло ему столько отрады и осветило последние годы его жизни. Она не покидала его, со
слезами на глазах следя за беспокойным сном и каждым его движением. С состраданием
припоминала она рассказ престарелого отшельника. Ему пришлось пройти через самые
ужасные страдания, которые могут постигнуть человека. Терзаемый и гонимый грехом,
мучимый угрызениями совести, обманутый и лишенный того, что было всего дороже его
сердцу, он сохранил только свою веру. Он удалился от людей, чтобы там сохранить ее в полной
чистоте. Отрекшись от мира, он вел в лесу жизнь лишений и покаяния и чувствовал, что Божия
благодать снизошла к нему. Энрика, так много перестрадавшая, понимала, что она не могла
сравнивать свою судьбу, даже в самые тяжелые минуты, с теми ужасами, которые пришлось
перенести отшельнику.
Теперь только поняла она причину грусти старого Мартинеца, теперь узнала она о
давящем бремени, тяготевшем над ним.
С наступлением ночи отшельник отошел в вечность, благословив рыдавшую возле него
Энрику. Он просил света, как будто страшная тьма окружала предсмертные его минуты. Чтобы
уступить настоятельным просьбам умирающего, Энрика и Мария Непардо зажгли глиняные
лампы и сосновые факелы, но не об этом свете земли испуганно молил он угасающим голосом:
его душа жаждала вечного света милосердия и любви. Внезапно из его уст вырвался возглас
изумленного восторга, блаженная улыбка озарила лицо умирающего, словно ему блеснул
лучезарный свет прощения Божия.
Энрика и Мария Непардо похоронили его вблизи хижины, украсив его могилу лесными
цветами. Здесь должен был вечно покоиться престарелый Мартинец, окруженный густыми
кипарисовыми и каштановыми деревьями и осененный спокойствием и тихим миром.
Каждый вечер приходила Энрика молиться на его одинокую могилу. И даже старая
Мария, украдкой от Энрики, пробиралась на могилу отшельника и никем не видимая молилась
за его душу. Луна роняла свой свет сквозь дрожащие листья, освещая могилу и склоненную над
ней старуху.
Энрика еще не исполнила последней воли старого Мартинеца: она должна была покинуть
уединение леса, чтобы известить о постигшем несчастии сестру усопшего и передать ей его
завещание, которое она нашла, по его указанию, под ложем. Оно состояло из старой книги, в
которую Мартинец, на случай смерти, записал повествование о своей жизни, кольца,
подаренного ему Амарой, заржавленного кинжала и ящичка с золотыми и серебряными
монетами.
Энрика бережно уложила все эти вещи, чтобы передать их Жуане, сестре отшельника,
жившей, как ей сказали, в развалинах замка Теба со своим мужем Фрацко. Когда Энрика взяла
в руку заржавленный кинжал, она с содроганием вспомнила, что он был обагрен кровью
неверной Амары и Мануэля Дорино - какое страшное воспоминание о прошлом старого
Мартинеца!
Несколько дней спустя Энрика отправилась к Жуане, чтобы передать ей завещание
отшельника. Мария же осталась сторожить хижину.
БУКЕТ ИЗ РОЗ
Между тем мадридский кабинет министров, в действия которого королева вмешивалась
все менее и менее, продолжал принимать противозаконные решения, идущие вразрез с
конституцией. На печатное слово налагалось все более запрещений, и в октябре 1851 палата
сенаторов пополнилась вновь избранными пятьюдесятью "благонамеренными" членами,
которые в угоду министру потворствовали всем его желаниям. Браво Мурильо, стоявший во
главе министерства, сумел так расположить королеву в пользу патеров, что во всех действиях
Изабеллы чувствовалось их влияние. Заметив это, Олоцага решился предостеречь королеву.
Королева была опять в ожидании, и лейб-медики рассыпались в советах. Не без основания
держали ее вдали от всех государственных дел. Это был веский предлог, чтобы избавить
великую женщину от забот и тревог, в сущности же, чтобы без помех забрать в руки
безграничную власть.
Когда министр Олоцага просил себе тайной аудиенции, то невольно вспомнили о том,
сколько приятных минут дон Салюстиан доставлял королеве в былые времена ее юности во
время докладов, которые служили поводом к посещениям министра. Ведь Олоцага и без того
принадлежал к тем четырем придворным личностям, которые для Изабеллы были окружены
особенным обаянием, проистекавшим от их рыцарски почтительного обращения с ней. Хотя на
празднике в Аранхуесе ей пришлось перенести оскорбление от Серрано, в то время как она
сама предполагала оскорбить его открыто, выказывая свое расположение графу Рейсу, королева
все-таки еще чувствовала в глубине своего сердца сильное влечение к маршалу, который всеми
силами старался избегать двора. Изабелла надеялась в этом случае узнать от Олоцаги о многом,
что ее сильно волновало.
Дежурный адъютант повел министра в кабинет королевы, удивляясь, что для него было
сделано исключение против предписанных наставлений докторов: во что бы то ни стало
избегать всевозможных аудиенций.
Приятная наружность Олоцаги нисколько не изменилась. Казалось, он не старел с годами,
он все также был красив и изящен.
Как только затворилась дверь за вышедшим адъютантом и Олоцага убедился, что никого
не было в комнате, он собрался с мыслями, еще раз взвешивая слова, с которыми намеревался
встретить королеву. Его лицо приняло почтительное выражение, так подходившее к его
изящным манерам.
Олоцага принадлежал к разряду таких людей, которых очень трудно разгадать. Эти люди
всегда говорят как будто чистосердечно, в сущности же ничего не говорят, не выдают своих
задушевных убеждений и умеют скрывать свои мысли за произносимыми словами.
Остальные министры сначала никак не могли понять, что за человек их любезный
сотоварищ. Скоро они почувствовали превосходство Олоцаги над ними, а потому не доверяли
ему, и чувствовали себя неловко в присутствии этого дипломата.
Дипломатом Олоцага был в полном смысле слова. Он умел улыбаться, когда грозили ему
кинжалом, он сумел бы почтительно раскланяться, если бы вздумали похитить его
возлюбленную. На его глазах произошло много событий, а потому сознание своей силы
придавало ему спокойствие и уверенность в себе.
Олоцага взглянул на пошевельнувшуюся портьеру.
Изабелла, закутанная в широкую, роскошную кружевную мантилью, предстала перед
низко кланявшимся министром.
Королева была здорова и выглядела прекрасно. В матовом блеске ее голубых глаз видна
была какая-то особенная нежность.
- Дон Олоцага, я желаю знать, что делаете вы и приверженные вам гранды, которых я
давно не встречала в моих залах.
- Слишком много чести, ваше величество! Приверженные мне гранды и я приносим
нашу благодарность за милостивые ваши слова.
- Сядем, дон Олоцага, я чувствую усталость! - сказала Изабелла, легким движением
руки приглашая своего министра сесть.
- Я невыразимо благодарен вашему величеству за то, что вы удостоили меня частной
аудиенции, я должен коснуться такого деликатного вопроса... - проговорил Олоцага с легкой
усмешкой.
- Вы, право, возбуждаете мое любопытство, господин министр. Давно вы не радовали
меня вашим доверием, разве только...
- Когда вашему величеству угодно было меня выслушивать без свидетелей.
- И наши беседы всегда имели поучительный характер, - смеялась Изабелла, -
расскажите-ка мне, дон Олоцага, как поживает прелестная донна, которая когда-то играла со
мной. Я говорю о донне Евгении, - королева старалась припомнить имя.
- Монтихо, - подсказал поклонившись министр, - если не ошибаюсь, донна находится
в настоящую минуту в Париже с ее матерью, графиней Теба.
- Я так и думала, что вы должны были знать об этом, дон Олоцага, - о, не
прикидывайтесь удивленным! Я, конечно, очень ценю ваше искусство скрывать свои чувства,
но в настоящем случае я заметила ваше участие к этой донне, и часто им любовалась! -
шутила королева, забавляясь притворно-простодушным видом хитрейшего из своих министров.
- Во всяком случае это было уже так давно, ваше величество, что некоторые
обстоятельства могли совсем ускользнуть из памяти среди стольких изменений в моей жизни, а
потому и прошу, ваше величество, извинить меня. Но что я очень ясно сохранил в памяти, так
это, ваше величество, наши разговоры о религии.
- Я тоже их не забыла и должна сознаться, что они имели для меня большое значение! -
задумчиво сказала королева.
- Я с прискорбием сомневаюсь в этом, ваше величество, именно потому-то и явился я
сюда.
- Что это значит, дон Олоцага? Я, кажется, отвыкла понимать без объяснений связь
между вашими мыслями.
- Прошу извинить меня, если я говорил непонятно, ваше величество, и простить, если я
буду говорить прямо, без обиняков. Говорят, что королева находится под влиянием
отцов-инквизиторов!
Изабелла приподнялась с явным удивлением и неудовольствием. В ту же минуту встал и
Олоцага и приблизился к королеве на несколько шагов.
- В этом ищут предлога, чтобы иметь право осуждать действия вашего величества. Я
считал святейшей своей обязанностью немедленно предупредить ваше величество.
- Я горжусь своим благочестием и извиняю ваши слова только в память того, что вы
вложили в мое сердце семя благочестия. Да, дон Олоцага, не пугайтесь, если меня упрекают, то
вы тому причиной!
- Ваше величество, я набожный человек, но не лицемерный ханжа!
Олоцага произнес эти слова громче и решительнее, чем говорил обыкновенно.
- Кто решается произносить приговор над благочестивыми отцами Санта Мадре? -
спросила королева, которая была, видимо, оскорблена.
- Они завлекают ваше величество в свои руки, чтобы завладеть властью, перед которой
они преклоняются и к достижению которой направлен весь запас их благочестия. Дозвольте
мне повторить с гордостью, ваше величество: я набожен, но презираю лицемеров!
- И эти отцы Санта Мадре, исповедники и советники моего дома...
- Тоже ханжи, ваше величество! - сказал Олоцага в волнении.
- Вы были однажды моим наставником, дон Олоцага, а потому буду считать не
произнесенным то, чего никто не слыхал, исключая меня, - прошептала королева, понизив
голос и устремив на него строгий взгляд, - я предупреждаю вас, господин министр, не
повторять этих слов, потому что я уважаю отцов церкви!
- Четверо из ваших приближенных поклялись предупреждать вас обо всем, что может
омрачить славу вашего величества, - продолжал Олоцага; Изабелла внимательно
прислушивалась, - я имею честь принадлежать к числу их, а потому считаю своей
обязанностью высказать королеве то, что она выслушивает так неблагосклонно. Служить Богу
величайшее счастье, отцы же инквизиции употребляют вашу веру и вас самих как средство для
достижения своих целей.
- Когда гранды, к которым вы принадлежите, защищали с мечом в руках престол и нашу
страну, я всегда изъявляла им свое благоволение, вмешиваться же в мои личные убеждения
совершенно неуместно!
- Ваше величество оказало мне честь, назвав меня своим наставником! - проговорил
Олоцага, подходя ближе к королеве и склоняясь перед ней. - "Вернитесь ко мне, иначе я
погибла!" - прошептал он, следя за выражением ее лица.
При этих словах Изабелла изменилась в лице, она не умела настолько владеть собой,
чтобы не выдать своей тайны. Она отшатнулась назад и испуганно устремила взгляд на
склонившегося министра. Слова, которые прошептал он, были написаны в записке, вложенной
Изабеллою в букет из алых и белых роз, который она бросила во время прогулки в гондолу
Франциско Серрано.
Олоцага выпрямился - теперь он знал достаточно.
- Я сообщу вам мое решение, господин министр! - с трудом проговорила, наконец,
королева, гордым и холодным поклоном отпустив Олоцагу.
Когда он, раскланявшись по всем правилам этикета, вышел из кабинета, Изабелла,
бледная от волнения, порывистым движением вскочила с кресла. Кто осмелился это сделать?
Она жаждала объяснений, она должна была знать, каким образом Олоцага овладел этими
словами, из чего он заключил, что она их написала; обидчик дорого заплатит за нанесенное им
оскорбление.
Раздраженная королева сжимала свои маленькие, мягкие ручки.
- Если Франциско так злоупотребил моим доверием, - шептала она, - если он не
удовольствовался ответить хотя бы ледяной холодностью, тогда, о, тогда, я думаю, что я в
состоянии буду вечно ненавидеть его!
Поспешно вернувшись во внутренние покои, королева приказала позвать к себе
интенданта. Она поручила ему устроить в самом непродолжительном времени вечер в
театральной зале, и разослать приглашения донам Приму, Топете и министру Олоцаге.
- Назначьте на четвертое декабря, господин интендант, - прибавила она, подумав
немного, - я уж позабочусь, чтобы в этот день высших сановников двора не задержали
государственные дела, так как я считаю этот прием в высшей степени важным.
Интендант не смел возражать, но когда лейб-медик задумчиво покачал головой и хотел
обратить внимание на состояние здоровья королевы, она остановила его, произнося с такой
решительностью, к какой вообще не привыкли ее окружающие:
- Я так хочу!
Интендант ревностно и поспешно принялся за приготовления, так что вечером четвертого
декабря 1851 года блестящее общество собралось в театральной зале дворца. Все втайне
удивлялись этому вечеру, так как известно было, что через несколько недель королева ожидала
рождения ребенка. Некоторые же предполагали, что этот прием имел какую-нибудь тайную
причину - к числу последних принадлежал дон Олоцага, который еще не сообщил своим
друзьям своего знаменательного разговора с королевой.
Прим, Серрано и Топете явились по приглашению в толпе многочисленных гостей,
украшенных всевозможными орденами и лентами. В ожидании королевы все стояли
полукругом.
Герцог Рианцарес с королем вошли в залу и, дойдя до балюстрады, остановились,
разговаривая между собой.
Появление интенданта и звуки народного гимна возвестили приближение королевы.
Изабелла вошла в залу в сопровождении матери. Король встретил их и, церемонно
раскланяв
...Поділитися у соцмережах
