Жанр: Драма
Одинокое место америка
...ссии. Он понял, что большинство этих людей отличаются
щедростью и
добротой, что они внимательны к другому человеку и к тому, что происходит у него
внутри, а
сами часто уклончивы и скрытны. Из их рассказов Джон понял, что почему-то, и в
правду, в
России так часто получается, что ни высокая ответственность, ни усердная работа
на благо себя
и общества не помогают человеку достичь как собственной цели, так и
благодарности
общества, и русские так привыкли к этому, что их любимым выражением стало "что
поделаешь?", произносимое ими с тем же смирением и недоуменным пожатием плеч,
что и
американское "there you are". Но если раньше Джон считал, что русские так часто
произносят
свое "что поделаешь?" по поводу и без повода, виня других и обстоятельства в
отсутствии
личного чувства ответственности, то, пообщавшись с семьей девушки с Волги и ее
друзьями,
понаслушавшись рассказов о том, как жила русская провинция при социализме и как
живет
теперь, узнав еще такие русские пословицы как "хрен редьки не слаще" и "куда ни
кинь, все
клин", Джон Ванденберг начал больше понимать русский характер, сравнивая
регламентированную и четкую организацию американской жизни с аморфной и
непредсказуемой русской. Он вспоминал хрупкую женщину Лилю, мрачное отчаяние в
глазах
которой он когда-то безоговорочно осудил, а теперь, ему казалось, что он
поторопился и был
слишком скор на решение о потерявшейся в хаосе большого города женщины, бьющейся
за
здоровье своего ребенка.
И все же не в правилах Джона было отступать от намеченной цели, и он еще
переписывался с девушкой-астрофизиком, любящей звезды и танцы в одиночестве в
пустой
комнате, когда никого нет дома, но вынужденной бегать с бумажками, помогая
нотариусу на
той единственной работе, которую она смогла найти. Он переписывался и с
жизнерадостной
девушкой-художником, работающей на почте и вместо картин рисующей вывески и
почтовые
плакаты. Он переписывался и с красавицей-дизайнером, бывшей женой нового
русского,
выкинутой после развода бывшим мужем обратно в коммуналку, нанятой им же за
бесценок
оформлять интерьер особняка, хозяйкой которого она раньше была. И с каждой
встреченной им
новой девушкой полнилось и ширилось представление Джона Ванденберга о России,
но, увы,
хоть многие из встреченных им девушек и удовлетворяли всем первоначально
поставленным
критериям его поиска, в глазах каждой из них при встрече Джон Ванденберг видел
лишь
вежливый интерес, а прислушиваясь к собственному сердцу, он не слышал его
учащенного
стука. Джон Ванденберг чувствовал, как ветшают и кособочатся все поставленные им
критерии
к подбору будущей жены, и, несмотря на свой логичный и практический ум, он не
находил
ответа на вопрос, почему так происходит, и мог только повторить вслед за
русскими их
излюбленное "что поделаешь?". Все чаще и чаще Джон Ванденберг вспоминал
покинутую им в
беде хрупкую женщину Лилю, и сердце его сжималось от ощущения вины и раскаяния.
И, наконец, была назначена их новая встреча, и были розы, столик у стены,
неподвижный
взгляд, устремленный на стеклянную дверь кафе, за которой сновали туда-сюда по
вечерней
улице люди, и, наконец, осунувшееся, такое милое лицо, засветившееся улыбкой уже
в дверях,
кручение ложечек в чашках чая, тихое "Прости" и еще более тихое "Ничего", и ее
слова, что
через неделю он ее бы уже не застал, потому что, отчаявшись бороться, она
собралась уезжать в
другой город, к маме, и уже купила билет. Нерелигиозный Джон Ванденберг
вздрогнул и
одновременно подумал о Боге, о всех предзнаменованиях, которые являлись ему в
разные
моменты жизни, и которые сбылись, и о тех, которые - еще нет. Он подумал также,
что трудно
не только встретить счастье, еще труднее его распознать, а потом, попросив у
Лили ее билет, он
аккуратно порвал его на мелкие кусочки, засунул их глубоко в карман, взял Лилю
за руку, и
они, не сговариваясь, встали и пошли на улицу.
Я слушаю...
Они говорят, я слушаю, слушаю, слушаю... Они говорят мне, как они живут,
какие у них
планы, мечты и настроения. Они рассказывают мне о своих детях, родителях и
друзьях, о том,
как живут их дети, родители и друзья, и какое у всех у них настроение. Они
рассказывают мне
также о каких-то и вовсе неизвестных мне людях, и я слушаю о планах, мечтах и
настроениях
тех людей, и мне кажется, что мир перенаселен и перенасыщен эмоциями, а я, как
специальный
компьютер или громоотвод, должна обеспечивать отток этого переизбытка, не то они
все
лопнут от переполнения или посходят с ума, и никто не интересуется, что
происходит при этом
с моей головою.
Они не дают мне покоя, звонят мне по пустякам, делятся, что потеряли
перстень или
просят измерить телевизор по диагонали, чтобы решить, полезет ли такой телевизор
в их
мебельную стенку. Они долго консультируются и жалуются, и я опять терпеливо
слушаю их, и
только, наконец, с облегчением вздохну, закончив разговор, как они опять
перезванивают,
чтобы сообщить мне, что нашли, наконец, свой перстень в морозильнике в коробке
из-под
фрикаделек.
Они делятся со мной сокровенным и тайным. Они рассказывают историю своей
запретной
любви, историю метаний между чувством долга и страстью, не забывая подробно
описывать,
что происходит при этом с их ЭГО, и я слушаю про их ЭГО с особенным уважением,
потому
что не уверена, имеется ли, вообще, подобная вещь у меня.
Они любят говорить со мной о своих финансовых проблемах, о том, как трудно
заработать столько, сколько необходимо, как трудно бороться с налогами,
обстоятельствами и
долгами, и я снова сочувственно слушаю их, киваю, с пониманием относясь к их
проблемам,
обстоятельствам и долгам, забывая при этом, какую внушительную сумму они уже
задолжали
мне.
Иногда, редко, мне тоже захочется поделиться с ними, и, улучив момент,
когда,
задумавшись о своем, они ненадолго замолчат, я открываю было рот, чтобы тоже
рассказать им
о сокровенном. Но, едва начав, я сразу же замечаю, как скучнеют при этом их
лица, как
тускнеют глаза, с каким нетерпением они ждут паузы, чтобы вклиниться и
продолжить
прерванную тему, и, не в силах наблюдать их мучения, я сконфуженно замолкаю, и
обычный
механизм "они говорят - я слушаю" запускается вновь.
А когда мне станет уж совсем невмоготу, когда я смертельно устану от своей
сумасшедшей жизни и от всей этой вливающейся в меня непрерывным потоком
информации,
когда потребность тоже излить душу сделается непреодолимой, я возьму чистый лист
бумаги,
напишу на нем, как я живу, какие у меня планы, мечты и настроение, опишу все
пустяки, а
также все сокровенное и тайное, что происходит со мной, опишу финансовые
проблемы,
неполученные долги и сложные обстоятельства, положу этот лист в конверт, напишу
на
конверте выдуманный, несуществующий адрес, а адрес отправителя пропущу, и,
заклеив
письмо, брошу его в почтовый ящик.
И, вообразив, как оно будет гулять по свету, я вздохну, улыбнусь, и очень
скоро буду
опять готова всех слушать.
Одинокое место Америка
Чарли звонит мне из Москвы и спрашивает, нельзя ли приехать в С.Петербург
на два дня
раньше, потому что в Москве у него что-то не ладится, остается свободное время,
которое
некуда девать. Его квартира пока занята, но я нахожу ему на два дня комнату в
том же здании,
график встреч тоже весь переносится, в день его приезда свободной оказывается
только Валя,
которой он совсем мало писал, да и та сомневается, сможет ли прийти, потому что
кашляет
дочка и, возможно, ее пригласит клиентка - Валя работает парикмахером, ходит по
частным
заказам. Валя все же приходит, это ее не первая встреча с иностранцем, и после
того, как
предыдущий американец со всей честностью и прямотой объявил ей, что она не в его
вкусе,
слишком ярка и накрашена, и он посоветовал бы ей знакомиться скорее с латинским
мужчиной,
энтузиазм Вали несколько поутих. Она приходит на сей раз вообще без косметики, с
завязанными в простой хвостик волосами, едва поздоровавшись с Чарли, уже смотрит
на часы,
говорит, что к десяти должна обязательно вернуться домой. Мы идем в кафе, чтобы
Чарли поел
с дороги, он с любопытством озирается по сторонам, прохожие тоже на него
поглядывают -
ни у кого на всем Невском нет такой замечательной панамки.
В чебуречной, куда мы заводим Чарли, душно, но Валя решительно ставит сумку
на стул
и говорит, что душно в такую жару везде, и мы остаемся. Пока не принесли заказ,
Валя сидит,
откинувшись, смотрит на Чарли с дружелюбным любопытством, у нее усталое лицо,
видно, что
ей приятно так вот просто посидеть и отдохнуть даже и в душном кафе, и что это
удается ей
редко. Она спрашивает Чарли, доволен ли он своей поездкой: С.Петербург -
конечный пункт
его маршрута через Киргизию и всю Россию, отсюда он полетит обратно в Америку.
Из писем
Чарли мы обе знаем, что он много лет проработал в американской почтовой службе,
что это
была высокооплачиваемая, но монотонная работа, что в один прекрасный день он
взял расчет и
поехал на полтора месяца в СНГ тратить скопленные за годы работы деньги в
поисках будущей
жены, и что по возвращении он уже не вернется на почту, а будет начинать с нуля
где-то в
другом месте.
У Чарли высокий лоб, переходящий в лысину, которую он защищает от солнца
панамкой,
любопытные глаза за толстыми стеклами очков, застенчивая улыбка. Он говорит, что
поездка
была замечательная, он никогда раньше так далеко не путешествовал, а повидал он
столько,
сколько не видел за всю свою жизнь. Он, в свою очередь, расспрашивает Валю о ее
жизни, и
Валя говорит, что была учительницей музыки в Казахстане, что когда русские стали
оттуда
уезжать, тоже уехала в Питер, но для работы по специальности музыкального
училища здесь
мало, учиться в консерватории поздно, поэтому она закончила парикмахерские
курсы, ходит по
частным клиентам, а сутки через трое торгует сигаретами в ларьке. Валя
рассказывает, какая
способная к музыке и танцам у нее дочка, говорит, что ее всему надо учить, на
это надо много
денег, поэтому приходится много работать.
Приносят заказ, Чарли, по нашему совету, заказал чебуреки, мы с Валей пьем
сок. Валя
спрашивает, чем, на его взгляд, русские отличаются от американцев, и Чарли
говорит, что в
России сильнее личностный элемент, даже в деловых отношениях, а в Америке люди
всюду
преимущественно делают бизнес. Он говорит еще, что русские, с которыми он
общался, часто
плохо слушают собеседника, отвечают не то, что у них спрашивают, а то, что они
сами хотят
рассказать, и мы с Валей смеемся и говорим, что это, наверное, от плохого
понимания его
английского языка.
Чарли предлагает зайти после кафе к нему, посмотреть фотографии, которые он
сделал в
поездке, и, выйдя снова на Невский, где пока мы сидели, успел подняться ветерок,
мы с
удовольствием подставляем ему разгоряченные лица.
Мы приходим во временное пристанище Чарли с разложенными по всему полу
чемоданами - через два дня Чарли переедет в забронированную для него красивую
квартиру с
картинами на стенах и мебелью под старину, но пока в его комнате негде сидеть,
кроме узкого
диванчика, и, сдвинув постель, мы с Валей усаживаемся на диване, а Чарли
приносит из
чемодана толстые стопки фотографий. Валя передает их мне одну за одной, она
спрашивает
Чарли, будет ли он показывать эти фото кому-нибудь, вернувшись домой, в Америку,
и Чарли
сконфуженно разведя руками, признается, что ему их там некому показывать, что мы
его
единственная аудитория. На фотографиях какие-то дома в отечественных
новостройках,
подъезды, балконы, трамваи - все, что нам с Валей кажется обычным, а Чарли -
таким
интересным, иногда он обращает наше внимание на оттенок, в который солнечные
лучи
окрасили облупленную штукатурку стен или ветви берез. На некоторых фото сам
Чарли в своей
панамке на улицах разных городов, или в интерьере какой-нибудь квартиры, сидит
на диване на
фоне узорного ковра, висящего на стене, один, или с девушкой, или с двумя
девушками, одна из
которых обычно переводчица.
Чарли рассказывает нам о девушках на фотографиях: вот эта, в конце концов,
сказала ему,
что вряд ли когда-нибудь уедет из России, другая ему понравилась, и он
понравился ей, но у
него возникли разногласия с ее дядей, новым русским - Чарли рассказывает длинную
запутанную историю о том, как он не проводил эту девушку вечером домой, потому
что не
понял, что это от него ожидалось, а потом ее дядя, открыв дверь своим ключом,
ворвался в его
квартиру, нарушив все нормы прайвиси, и, не найдя племянницы, пообещал, однако,
открутить
Чарли голову за плохие манеры и, растерянно хлопая ресницами, Чарли спрашивает у
нас, как
мы можем это объяснить.
Чарли также показывает нам фотографии киргизского праздника, где на площади
города,
окруженного горами со снежными вершинами, едят, пьют, гуляют черноволосые,
черноглазые
люди в высоких круглых шапках, и, неожиданно вытащив из чемодана точно такую же
шапку,
Чарли надевает ее на голову, мы с Валей смеемся, а он, улыбаясь, говорит, что в
детстве любил
читать книги о соколиной охоте, когда сокол сидит на железной перчатке у
всадника, а потом
летит за добычей. Чарли вскидывает на нас свои близорукие глаза и говорит, что
он всегда
больше мечтал о жизни, чем жил, реальная жизнь казалась ему менее значительной
той,
которую рисовало ему воображение, он мечтал о женщинах и не замечал тех, что
были рядом,
поэтому, наверное, в сорок три года у него нет ни работы, и ни семьи. Но,
улыбнувшись и
подняв один палец вверх, Чарли прибавляет, что он мечтал также увидеть когданибудь
соколиную охоту, частично поэтому он и поехал в Киргизию и, действительно,
увидел ее на том
празднике, так что, по крайней мере, одна мечта в его жизни сбылась.
Потом Чарли показывает нам фотографии городка, где живет, фотографию
библиотеки,
где он берет книжки, прачечной, куда ходит стирать, чтобы немного пообщаться с
соседями, и,
наконец, фотографию своего дома, легкого одноэтажного строения, стоящего на
пустынной
безлюдной улице среди таких же домиков с газонами и машинами перед входами. Он
показывает также свои фотографии в интерьере дома, которые он сам снял
автоспуском: на
кухне со сковородкой, в которой он что-то жарит, у компьютера в комнате, в холле
у телефона.
Валя спрашивает, звонит ли он кому-нибудь по телефону, и звонит ли кто-нибудь
ему, и,
задумавшись, Чарли отрицательно качает головой, потом говорит, что в феврале,
когда на него
накатила депрессия, он звонил сестре, но ее не было дома, и он оставил ей
сообщение на
автоответчике, и, возможно, теперь и она когда-нибудь ему позвонит.
Он вытаскивает из чемодана еще один фотоальбом, говорит, что этот альбом
ему подарил
отец. Мы с Валей знаем, что Чарли был приемным ребенком в семье, где, кроме
него, было еще
двое приемных детей, и Чарли показывает старые черно-белые фотографии себя,
мальчика с
маленьким братом на руках, фото взрослых брата и сестры, родителей.
Чарли говорит, что его родители были умные и образованные люди, отец был
ученым-химиком, а мать - учительницей, брат и сестра оказались под стать им,
Чарли
показывает на их умные глаза и одухотворенные лица на портретах. Чарли говорит,
что брат
его стал вице-мэром городка в Небраске, и только он, Чарли, плохо учился и был
единственным
тупицей в такой умной семье, и иногда ему кажется, что, возможно, было бы и
лучше, если бы
его усыновили люди из рабочего класса, в их семье он чувствовал бы себя более на
месте, не
ревновал бы их всех к тому, что для них не существовало барьеров, которые ему
было не
преодолеть.
Валя спрашивает, было ли его детство счастливым.
- Очень, очень счастливым! - с жаром восклицает Чарли, показывая фотографии
рыбалки, где они с братом стоят с огромными, в половину их детского роста,
рыбами в
окружении каких-то мужчин, среди которых отец, и фотографию охоты на диких
гусей, где
охотники стоят таким же полукругом, позируя перед камерой, а дикие гуси уже
понуро свесили
длинные шеи параллельно убившим их ружьям.
Чарли говорит, что в те счастливые времена он не понимал, каким хорошим
другом был
для него отец, что отец всегда старался помочь и быть рядом, а он, Чарли, уехал
из дома в
шестнадцать лет, чтобы никогда больше не возвращаться, а когда отец прислал ему
на
восемнадцатилетие этот альбом, Чарли бросил его на полку и раскрыл впервые
только не так
давно.
Валя спрашивает его о работе на почте, сколько он зарабатывал и почему
ушел, и Чарли
говорит, что его босс пятнадцать лет подряд внушал ему, что он - пустое место, а
женщины, с
которыми он там работал, принимали это как должное, тем самым выказывая свое
отношение,
или отсутствие отношения к нему, и он постепенно начал понимать, почему
некоторые
почтовые служащие в Америке иногда приносят в офис ружье и палят во всех подряд,
вот он и
ушел, чтобы не доводить себя до греха.
Валя сразу откликается, что в музыкальной школе, куда она устроилась на
работу,
приехав в Питер, ей тоже дали понять, что уровень преподавания у них выше, чем
может
обеспечить она, и это было тем более обидно, что в Казахстане она не раз
выигрывала звание
лучшего учителя музыки города, она любила свою работу и целиком отдавала себя
ей.
Валя спрашивает у Чарли, что он собирается делать, вернувшись в Америку, и
Чарли
отвечает, что, наверное, устроится клерком в магазин или шофером такси. Валя
спрашивает,
сколько получает в Америке учитель музыки, или парикмахер, или продавец, хватит
ли на
жизнь, на уроки хореографии для дочки, и Чарли отвечает, что если муж работает,
то должно на
все хватить.
И, посмотрев на часы, Валя ужасается, как уже поздно, мы встаем, прощаемся
с Чарли,
оставляя его среди разложенных по всей комнате вещей и фотографий, выходим на
улицу, на
которой уже нет и в помине никакой жары, и мы вспоминаем, что еще апрель, и,
ежась от
продувающего нашу легкую одежду ветра, мы быстро идем к метро.
Валя говорит что-то про свою подругу, вышедшую замуж в Венгрию и живущую
там, что
у этой подруги есть хоть какие-то знакомые и что в отпуск они с мужем куда-то
ездят, в то
время как Чарли писал ей, что предпочитает в отпуске сидение дома борьбе за
несколько
квадратных метров пляжа на переполненном народом побережье. Валя говорит, что
Америка -
одинокое место, что она уже не уверена, что действительно туда хочет, и
остальной путь к
метро мы проходим молча.
А на следующий день мы идем с Чарли в Эрмитаж с другой женщиной,
художницей, и
они говорят больше об искусстве и о картинах, и расстаются, не назначив
следующей встречи.
А еще через день освобождается, наконец, женщина, с которой Чарли дольше всего
переписывался и которую хотел в первую очередь повидать; мы едем с ней в
Петергоф, она
сразу начинает задавать Чарли фундаментальные вопросы относительно его взглядов
на семью
и брак и его способности выполнять взятые на себя обязательства, и, когда
вечером Чарли
звонит мне и говорит, что больше всех ему понравилась Валя, мне кажется, я была
готова
услышать именно это имя. И я звоню Вале и, услышав мой голос, она вздыхает, как
будто бы и
не рада, и когда я спрашиваю ее, сможет ли она завтра встретиться с Чарли уже
без меня, она
снова вздыхает и соглашается.
Перед отъездом Чарли звонит мне и сообщает, что познакомился с Валиными
дочкой и
сестрой, но прежде, чем решать что-то окончательно, он должен устроиться в
Америке на
новую работу.
С этим он и уезжает, и ни я, ни Валя пока не получаем его письма и,
случайно встретив
Валю в переходе метро, когда она спешит к очередной клиентке, я спрашиваю ее про
Чарли и,
поправив на плече тяжелую сумку с парикмахерскими принадлежностями, серьезно на
меня
глядя, Валя говорит, что пусть будет, что будет, но если он, и в самом деле, ее
позовет, она все
же решилась попробовать, потому что здесь ли, там ли - нигде не легко, но вдвоем
все же
веселее.
Письма Марины
Когда Марина впервые пришла в наше агентство, она показалась мне ничем не
примечательной женщиной, правда - из тех, кто не выспрашивает детали, не
всматривается
пытливо в глаза, решая, можно ли доверить мне свою судьбу, а отдается новой идее
выйти
замуж за иностранца и уехать из России сразу и безоговорочно.
Фотография, которую она принесла, была не их лучших, и я порекомендовала ей
нашего
фотографа, и через пару дней она пришла опять, уже со снимками от нашего
фотографа, и
всегда впредь она точно следовала всем моим рекомендациям и всегда все делала
быстро, четко
и без задержек. Вскоре мы поместили ее на веб-сайт, и она начала получать письма
и писать
сама. Начав переводить ее письма, я сразу поняла, что она женщина необычная, у
нее был
определенный литературный дар, ее письма были длинные, содержательные, с ярко
выраженной индивидуальной манерой. Из ее писем я узнала, что она менеджер
высшего
уровня, что в школе и в институте она всегда была отличницей, что воспитание она
получила
строгое, что всего в жизни она добилась сама, и что к этому ее приучили
родители. Из ее писем
я узнала также, что она рано вышла замуж, родила сына и развелась, потому что
муж ее мало
интересовался семьей и, вообще, вел себя недостойно. Я узнала, что уже после
развода она
окончила институт, занялась бизнесом, сделала карьеру, и, добившись в жизни
многого, поняла,
что карьера - не главное в жизни женщины, а главное все же - любовь и семья.
Она во всем стремилась к совершенству: ее сын учился в лучшей школе города,
дающей
прекрасное гуманитарное образование, в выходные, чтобы еще выше поднимать
интеллектуальный уровень сына, она обязательно водила его в театр или в музей,
два раза в
неделю она ходила в бассейн и в тренажерный зал, чтобы поддерживать форму. Начав
переписываться с американцами, она сразу же пошла заниматься английским языком,
и делала
это так же ответственно и серьезно, как и все остальное: она даже просила меня в
учебных
целях посылать ей копии переводов ее писем, чтобы изучать их дома самой и
дополнительно
углублять свое знание английского. И влюбиться и выйти замуж она также хотела
оптимально.
Во-первых, она в какой-то момент поняла, что Россия - не то место, где
может
по-настоящему счастливо и достойно жить женщина, а, во-вторых, ей грезился
серьезный,
вдумчивый и преуспевающий муж, какие не водятся в России, потому что серьезные и
вдумчивые мужчины здесь чаще нищие, а на руку и сердце преуспевающих мужчин,
если они
свободны и - не бандиты, существует такая конкуренция, что и ей, с ее
настойчивостью и
обаянием, не удается пробиться.
Она начала переписываться с американцем Джерри, и хотя до нее он
переписывался с
другой девушкой, Тамарой, а Марина в качестве запасного варианта включилась в
марафон уже
на заключительной стадии, она быстро обошла соперницу. Девушка Тамара верила в
заговоры
и в судьбу, писала Джерри душевные искренние письма, но по сравнению с письмами
Марины,
в которых та умела передать тончайшие оттенки своих эмоций и переживаний, письма
Тамары
были такими же заурядными, как воробей по сравнению с яркой экзотической птицей.
Тамара
писала Джерри о том, как однообразно проходят ее дни, как ей не хватает мужской
заботы и
ласки, о том, как она надеется, что, в конце концов, ей повезет, и она встретит
надежного и
преданного спутника жизни. Марина писала Джерри о том, как раскаляется город в
жаркие
июньские дни, и серый гранит не успевает остынуть короткой белой ночью, она
писала о
летних проливных дождях, которые так грохочут в старых петербургских дворахколодцах,
что
кажется, по нескольким квадратным метрам асфальта проносится локомотив. Марина
писала о
волшебных новогодних праздниках в С. Петербурге, когда Дед Мороз летит к нам из
Лапландии; она писала, что жизнь - это матрац в полоску, и если вчера было
плохо, то сегодня
будет хорошо. Нечего и говорить, что Джерри был очарован ее письмами и мечтал о
встрече с
нею не меньше, чем о встрече с Тамарой, к преданности которой давно привык.
В соответствии с давней договоренностью встречать Джерри в аэропорту должна
была
Тамара, а в следующий после приезда вечер Марина вела Джерри в оперный театр. Но
случилось так, что Джерри опоздал на самолет и прилетел днем позже, и, позвонив
мне с
дороги, он попросил устроить так, чтобы его встретила Марина, с которой в этот
вечер у него
был намечен поход в театр.
Простодушный американец Джерри, привыкший, как и большинство его
соотечественников, относиться к жизни прагматично, не мог предполагать, какую
бурю эмоций
он вызовет этим своим решением. Марина, бывшая в курсе давней переписки Джерри с
Тамарой, сразу же оценила все преимущества форы, которую посылала ей судьба.
Напротив,
Тамара никак не могла взять в толк, почему ей не рекомендовалось ехать в
аэропорт встречать
долгожданного Джерри из-за такой мелочи, как его опоздание. Она хоть и знала,
что Джерри
переписывается еще с другой женщиной, но не могла поверить сердцем в то, что
Джерри,
написавший ей столько длинных и теплых писем, подаривший ей столько великолепных
букетов роз, способен на такое предательство. Она предпочла поверить, что тут
скорее
замешаны козни злонамеренных людей, и, подозрительно на меня глядя, сказала мне
пару не
очень любезных фраз, после которых я, в свою очередь, помянула про себя недобрым
словом
американцев, не понимающих русской души. Тамара же, решив не верить в то, во что
не хотело
верить ее сердце, в аэропорт все же поехала.
Американец Джерри был в затруднении, когда к нему и к Марине, которую он
ожидал
увидеть и, следовательно, сразу же узнал среди толпы по ее ослепительному
вечернему платью,
надетому для театра, подошла еще какая-то женщина, робко протягивая ему розу, и
лишь через
несколько секунд он понял, что перед ним Тамара. Как все произошло дальше, ни
Джерри, ни
Тамара толком не поняли, зато Марина, привыкшая в своем бизнесе к критическим
ситуациям,
полностью мобилизовалась, и после нескольких приветливых улыбок и вежливых слов,
сказанных ею Тамаре, Джерри уже катил в город в марининой машине, а Тамара с
тоской в
груди смотрела ему вслед.
И для Джерри началась самая незабываемая неделя в его жизни - рядом с ним
была
самая очаровательная, привлекательная и непредсказуема
...Закладка в соц.сетях
