Жанр: Драма
Повести
...ивите... - ответил со злостью Константин, не
оборачиваясь. - Черт с вами...
И вышел на сумрачную перед рассветом улицу, темно заросшую каштанами,
зашагал по пустынному тротуару под чужими окнами, оглушая себя стуком
своих шагов; и только когда впереди заблестел росой незнакомый, сплошь
заросший травой пустырь, каркас разрушенного дома, тут только он
остановился, обливаясь потом, не зная, куда пойти.
"Куда? Где переночевать? Куда теперь?.." - соображал он и, поспешно
отряхнув мокрые, облепленные лепестками брюки, двинулся торопливыми шагами
наугад - к вокзалу.
Когда он подходил к вокзалу, небо над домами краснело, нежно золотились
кроны каштанов вдоль улицы, заспанные дворники уже звучно шаркали метлами
по брусчатке мостовых.
И это тихое летнее утро с легчайшей розоватостью прозрачного воздуха
немного освежило Константина.
Среди толчеи, смешанных звуков и запахов утреннего вокзала Константин
окончательно пришел в себя - длинная очередь шумно толпилась у кассы на
Москву; окошечко было наглухо закрыто, висело объявление: "Касса справок
не дает". В очереди ему сказали, что билетов на сегодня нет, что стоят за
семь суток, что, возможно, будет на сегодня лишь несколько мест за час до
отхода ночного поезда. А он твердо знал, что должен был уехать отсюда,
уехать сегодня, чего бы это ни стоило, уехать хоть в тамбуре, хоть на
крыше, хоть на тормозной площадке товарного вагона.
Четверть часа спустя он сдал чемодан в камеру хранения и теперь со
спокойным лицом вышел на привокзальную площадь, уже людную, уже южно
блестевшую солнцем, жарким лаком легковых такси, стеклами ранних и еще
свободных автобусов, и некоторое время постоял на площади, окаймленной
кипевшей зеленью.
Еще не зная, что делать, он перешел площадь, затем на привокзальной
улице сел в маленький полупустой трамвай, поехал к морю, в Аркадию.
Трамвайчик, гремя, проворно катился в утренне-прохладном зеленом туннеле
каштанов, из открытых окон упруго дул в лицо легкий душистый ветер, и
Константин думал: "Убить время до вечера".
Он заплыл далеко от берега в теплой полуденной воде.
Впереди на море серебрились солнечные поля, темные и сияющие косяки
уходили до туго натянутой нити горизонта; там шел, дымил в синей
бесконечности белейший пароход, постепенно опускался за край знойной
синевы.
Константин плыл не спеша, наслаждаясь запахом воды, движением своего
сильного тела, своим дыханием; зеркальное сверкание солнца на мелких
волнах щекочуще ослепляло его. Он с фырканьем окунался в это игривое
сверкание, в эту свежесть и влагу; лицо, волосы были мокрыми, мокрыми были
ресницы, и все от этого вокруг расплывалось в мягкой радуге. Он увидел,
как зеленая вода обтекала его покрасневшие от долгого лежания на песке
плечи, и вдруг задохнулся от полновесного ощущения молодого здоровья, от
удовольствия жить, дышать, чувствовать свое послушное тело.
"Неужели все так могло кончиться?" - подумал он, и на секунду исчез
радужный блеск волн, сразу почувствовал под собой черную, холодную толщу
глубины. Тогда он перевернулся на спину, отдыхая, и его охватило
неограниченное летнее небо с белыми дымками облаков в выси.
"Что я хочу и что я вообще хочу?" - спросил он себя и, вспомнив ночь,
озяб в воде и злыми рывками, шумно выплевывая воду, поплыл к берегу в
неосознанном порыве движения к людям.
Толчок необъяснимого одиночества гнал его к берегу - он плыл все
быстрее, потеряв ровное дыхание; приближались ажурные здания санаториев,
белизна тентов на пляже, накатывало оттуда теплым ароматом зеленых парков,
но он, отплевываясь, чувствовал только рвотный вкус воды во рту и
лихорадочно торопился ощутить твердое дно под ногами.
Когда, обессилев, пошатываясь, выходил из моря, здесь на мели пестрела,
переливаясь под зеленой водой, галька, шуршала и звенела, перекатываемая
волной, ударяла по ногам. А он лег животом на горячий песок, думая: "Мне
бы еще раз встретиться с Быковым! Доехать до Москвы!.."
Он минут пять полежал так лицом вниз и повернулся на бок.
Стало немного легче. Вокруг гудение пляжа, прокаленные солнцем теневые
зонтики, нагие шоколадные тела, смех девушек в купальных костюмах и
резиновых шапочках, играющих в волейбол на песке, визг детей,
барахтающихся в воде, знойное море, запах мокрых топчанов, на которых
сидели во влажных плавках парни, стучали костяшками домино, из
репродуктора над санаторием лились песенки джаза - все говорило о жизни
праздной, курортной, южной.
В репродукторе защелкало, кашлянуло, ломкий голое заговорил солидно и
бесстрастно:
- Внимание! Алик из Москвы, у входа на пляж вас ждет Надя с улицы
Горького.
- Гражданка Желтоногова, у входа в санаторий вас ожидают муж и товарищ.
Повторяю...
"Одесса", - подумал Константин.
Тогда он встал, поправил облепленные песком плавки, подошел к загорелым
девушкам в купальных шапочках, обвораживающе усмехнулся:
- Среди вас нет гражданки Желтоноговой? Ах нет! Тогда разрешите
постучать с вами в волейбол?
Ему не удалось достать билет, но удалось сесть на ночной поезд - его
улыбка, вид разбитного парня, его ордена смягчили неприступную суровость
проводницы. Его даже впустили в купированный вагон, на сидячее место, и
он, довольный, радостный, потом уже, далеко за Одессой, сидя в купе этой
молодой проводницы, сказал с иронически игравшей под усиками улыбкой:
- Не имей сто рублей, не имей сто друзей, а имей одну нахальную морду.
Как вы считаете, дорогуша, у меня крупно наглая морда?
- Ну что вы! - Она прыснула стыдливым и намекающим смехом. - Вы очень
интересный мужчина!..
Поезд несся сквозь ночную тьму; тьма эта густо шла за черными стеклами,
в ярко освещенном спальном вагоне было комфортабельно, чисто, тепло,
стрекотал вентилятор, вбирая папиросный дым, цветной коврик вдоль всего
вагона мягко и приятно пружинил, из открытых купе уютно, сонно зеленели
настольные лампы, дребезжали там ложечки в пустых стаканах, шуршали
газеты, в одном играли в преферанс, звучали голоса, смех, а непроглядная
темнота мчалась и мчалась мимо света окон, и шевелились от дрожания вагона
белые занавески.
Константин, заглядывая в купе, улыбаясь, прошел до конца коридора и
здесь, в туалетной с качающимся от скорости полом, плечом опершись о
зыбкую стену, зло вынул толстый пакет из внутреннего кармана пиджака - он
точно жег все время ему грудь, этот пакет.
Он нетерпеливо разорвал газету, увидел пачку сотен, тут же проверил
замок в туалетной и бегло сосчитал деньги. Здесь было десять тысяч.
- Так, - сказал он, - все точно.
2
В Москве хлестал по улицам дождь, сильный, грозовой, неистово-летний,
свинцово кипела вода на тротуарах, буйно плескала в канализационные
колодцы. Потоки, бурля, катились по мостовой, мутными реками залили
трамвайные рельсы, и трамваи, потонувшие колесами в наводнении,
остановились на перекрестках; гроза согнала людей в ворота, к подъездам,
прижала к витринам магазинов.
Константин, не доехав остановку, сошел с троллейбуса на Зацепе и целый
квартал бежал под дождем, не разбирая луж, проваливаясь по щиколотку в
дождевые озера, но, когда, до нитки промокший, вбежал в свой переулок,
тяжко отпыхиваясь, на миг замедлил шаги, повторяя мысленно: "Привет,
привет, Петр Иванович! Вот я, кажется, и вернулся".
Он был рад, что маленький их двор, весь в пелене летящей сверху воды,
был пуст, - никто не стоял, не прятался от дождя под навесом крылец, и
никто не видел его, он был рад, что дверь парадного была открыта, не надо
было звонить. Он шагнул через порог в полутемный коридор, стремительно
прошел мимо двери кухни и, не постучав, вошел к Быковым, на пороге
выговорил, раздувая ноздри:
- Где Петр Иванович? Где он?
Серафима Игнатьевна в ситцевом переднике сидела около обеденного стола,
грустно, медленно протирала полотенцем посуду. В комнате сумрачно, и
сумрачно было на улице; быстрые струи барабанили, стекали по стеклу;
бурлило, шепелявило в водосточной трубе под окном.
Увидев в дверях Константина, промокшего, в помятом, облепленном
влажными пятнами грязи плаще, увидев его набухшие грязные ботинки,
набрякшие водой брюки, ахнула, уронила полотенце на посуду, зашевелила
мягким ртом:
- Костенька... Костя... Что это?.. Что это?
- К дьяволу "Костенька"! - крикнул он, швыряя заляпанный грязью чемодан
на ковер. - Где этот паук? Я спрашиваю - где? Где эта харя?
- Костя... Костенька, что ты? Что ты... на работе он... - поднеся к
подбородку пухлые руки, как бы защищаясь, выговорила Серафима Игнатьевна.
- Что, что ты?.. Разденься! Мокрый весь, господи!
- Ладно, - сказал Константин, посмотрел на свои ноги и вытер один
ботинок о ковер на полу. - Ладно, - обещающе повторил он и вытер о ковер
другую ногу. - Эта тряпка, кажется, стоит тысяч пять. Все равно -
ворованная. Ясно? Дошло? А я подожду вашего супруга! - Он схватил чемодан,
оглянулся бешеными глазами. - У меня есть время, милая Серафима
Игнатьевна. Я подожду!
В коридоре он тоскливо замялся против двери Вохминцевых, не решаясь
войти, стоял, пытаясь успокоиться, потом все же постучал несильно.
- Можно?
- Войдите.
Сергей лежал на диване, листал толстый учебник по горным машинам и
одновременно, наматывая волосы на палец, сбоку заглядывал в тетрадь.
Константин сначала, чуть-чуть приоткрыв дверь, увидел его утомленное лицо
и пепельницу на стуле, заваленную окурками, вошел совсем бесшумно, спросил
шепотом:
- Здорово. Ты один?.. Один?..
Отбросив книгу, Сергей пристально взглянул на Константина, опустил ноги
с дивана, изумленный.
- Подожди, насколько я понимаю, ты удрал в Одессу? Ты откуда? Ну и
видик у тебя, хоть выжимай! Что там, землетрясение? Раздевайся!
- Один? Больше... никого?.. - переспросил шепотом Константин, скашивая
брови на дверь в другую комнату. - Аси и отца нет?
- Никого. Да раздевайся! Чихать начнешь завтра как лошадь. Вон влезай в
отцовскую пижаму! - грубовато приказал Сергей. - Ну что стряслось? И
вообще, что напорол с институтом?
- Плащ сниму, пижаму не надо, а под копыта дай старую газету - твоя Ася
насмерть убьет за лужи! - И Константина передернуло. - Вот, Серега! Если я
сегодня не изобью Быкова - понял? - буду последняя сволочь. Я влип, как
цыпленок...
- Что? Куда влип? - Сергей нахмурился. - Говори яснее!
- Чемоданчик, который он мне сунул для дальнего родственничка, был не с
маслом, не с хлебом - с отрезами бостона! И этот домик, куда я приехал, -
спекулянтский. Удрал, как заяц, фамилию свою забыв!
- Дурак ты чертов! - выругался Сергей. - Совсем ошалел, что ли? Чемодан
чужой повез... Ты что, не знал, что такое Быков?
- Пойдем, - попросил Константин, пощипывая усики. - Пойдем в павильон к
Шурочке. Пообедаем. И поговорим...
- Никуда не пойдем!
Сгущались в комнате сумерки, дождь перестал, и лужи во дворе, влажный
асфальт, мокрые крыши домов блестели, отражая после грозы тихое вечереющее
небо.
Сергей открыл форточку, свежо потянуло речной сыростью, звучно
шлепались об асфальт редкие капли, обрываясь с карнизов. Он повторил:
- Никуда не пойдем. Пообедаем здесь. И поговорим здесь. Ты мне еще ни
черта не объяснил, почему удрал из института. Завтра сдавать горные
машины. Знаешь это? Или спятил?
Константин с ироническим выражением полистал толстый учебник,
насмешливо заглянул в записи Сергея, сделал движение головой, будто
кланяясь в порыве светской благодарности.
- Целую ручки, пан студент, целую ручки... Вечер добрый. Желаю пятерку.
Что ж, - он вежливо улыбнулся, - каждый умирает в одиночку. Но если уж ты
стал равнодушным - наступил конец света. Целую ручки. - И, язвительно
кланяясь, потоптался на газете, зашуршавшей под его грязными ботинками.
Сергей, не расположенный к шуткам, ударил его по плечу, заставил сесть
на стул.
- Иди... знаешь куда? Гарольд Ллойд, юморист копеечный! Сиди, никуда не
уйдешь. Пока сам не выгоню, понял? Будем обедать.
Но он не прогнал Константина ни через час, ни через два - сидели после
обеда и разговаривали уже при электрическом свете, когда вспыхнули первые
фонари на улице и во дворе зажглись в лужах оранжевые квадраты окон.
- Так где эти деньги? - спросил Сергей.
- Вот. Десять тысяч. - Константин достал из внутреннего кармана пачку,
положил на стол. - Вот они, десять косых.
- Спрячь, - быстро приказал Сергей. - Кажется, отец!..
Хлопнула дверь парадного, шаги послышались в коридоре, потом -
покашливание за стеной, стук снимаемых галош возле вешалки.
- Отцу ни слова, - предупредил Сергей. - Ясно?
- А! Знакомые все лица, и Костя у нас! - сказал Николай Григорьевич,
входя с потертым портфелем и газетой в руке и близоруко приглядываясь. -
Что-то ты редкий у нас гость! Обедаете? Отлично. Я перекусил в заводской
столовой.
- Что значит перекусил? - возразил Сергей. - Когда?
Николай Григорьевич как-то постарел, особенно заметно это было после
работы - пергаментная бледность, морщины усталости вокруг глаз; густо
серебрились виски, сединой были тронуты волосы. В последние дни был он
молчалив, рассеян, замкнут, тайно пил утром и перед сном какие-то ядовито
пахнущие капли (пузырек с лекарством прятал за книгами в шкафу). По
вечерам подолгу читал газеты, а ночью, ворочаясь, скрипел пружинами, при
свете настольной лампы все листал красные тома Ленина, делал на страницах
отметки ногтем, засыпал поздно.
- Ты сел бы с нами, отец, - сказал Сергей недовольно. - Я сам готовил
обед. Консервированный борщ.
- И я вас давно не видел, - сказал Константин.
- Не стоит, я сыт. Не буду мешать. - Николай Григорьевич с
предупредительностью кивнул обоим, прошел в другую комнату, за дверью тихо
скрипнул стул, зашелестели листы газеты.
- Старик, кажется, болен, но виду не подает, - сказал Сергей
вполголоса. - Все время молчит.
- Так, может, для старика схлопотать профессора? - предложил
Константин. - Завозил одному дрова в сорок пятом. Телефон есть. Терапевт.
Из поликлиники Семашко. Блат. А-а, вот и мой шеф! С фабрики приперся.
Наконец-то!.. - вдруг сказал он и, привставая, словно бы поставил кулаком
печать на столе.
Донеслись бухание парадной двери, громкое перхание, топот ног, с
которых сбивали грязь, грузные шаги по коридору - и тотчас медленный
темный румянец пятнами пошел по скулам Константина.
- Это он. Я пошел!
- Подожди! - задержал его Сергей и вылез из-за стола. - Что ему
скажешь? Что будешь делать? Бить морду?
- Н-не знаю!.. Может быть. Здесь я не ручаюсь! - Константин блеснул
заострившимися глазами на Сергея. - Что это за осторожность, Сереженька?
Кажется, тогда, в "Астории", этой осторожности не было?
- Подожди! Вместе пойдем!..
В это время раздался басовитый, раскатистый голос из коридора: "Костя,
Константин!" - затем вибрирующий стук в дверь, и в комнату суетливо
втиснулся в неснятом, защитного цвета полурасстегнутом пальто Быков; от
свежего уличного воздуха квадратное лицо розово; брови расползались в
настороженно-радостном удивлении; развязанный шарф болтался, свисал с
короткой его шеи.
- Константин, вернулся, шут тебя возьми? Ты чего же от Серафимы
Игнатьевны удрал, шалопай эдакий? - вскричал Быков, излучая весь
добродушие, приятность, одни складки морщин неспокойно затрепетали над
бровями. - А ну идем, идем! Обедать идем!
Он схватил Константина за локоть, потащил к двери, возбужденно
посмеиваясь, и тогда Константин высвободился сильным движением и,
загораживая дверь, стал перед Быковым.
- Я пообедал, благодарю вас, - выговорил он. - Вам привет от
Аверьянова. И благодарность... За подарочек. Просил передать вам, что
Кутепов засыпался с бостоном. А мне позвольте доложить: чесуча, чесуча
идет! А не ваш бостончик!
- Что? Ты зачем?.. Зачем?.. Что такое? - задыхающимся басом проговорил
Быков, дернул Константина за лацкан пиджака и начал багроветь - с
полнокровного лица багровость эта переползла на глаза, на белках
проступили жилки. - Какую ты глупость говоришь! О чем болтаешь?..
- Спокойно, Петр Иванович, без нервов! - Константин нежно отвел руку
Быкова от лацкана пиджака, нежно-фамильярно потрепал его по чугунно
напряженному плечу. - Я хочу вас спросить: значит, вы хотели, чтобы я
транспортировал в Одессу ворованный вами бостон в чемоданчике и привозил
вам денежки? И сдавал в сберкассу? Или вам лично? Вы хотели сделать меня
коммивояжером?
- Какая сволочь, какая паршивая сволочь! - с презрительным изумлением
выдавил Быков и засмеялся. - Вы посмотрите на него - какая сволочь! -
выдохнул он, обращаясь не к Константину, а к Сергею. - Вытащил его из
дерьма, устроил... поил, кормил, как сына... Сволочь паршивая!..
Клевещешь? Клеветой занялся? А, Сергей? Послушай только!
- Когда моих друзей называют сволочью, я даю в морду! - резко сказал
Сергей. - Это обещаю...
- Та-ак! - протянул Быков, опустив сжатые кулаки; щеки его затряслись
от возбуждения. - Оклеветать захотели? Грязью облить? Сговорились? Вы в
свидетели не подойдете, не-ет!.. Со мной - не-ет! Оклеветать?
- Вот свидетель! Вот ворованный бостончик! Держи-и... десять тысяч!
Константин выхватил из кармана пачку денег, со всей силой швырнул ее в
грудь Быкову, пачка разлетелась, сотенные ассигнации посыпались на пол;
Быков попятился, делая отряхивающие жесты руками, прохрипел горлом:
- Подлог? Деньги? Подкладываете? Ах вы, гниды! Оклеветать?..
Оклеветать?
Константин, надвигаясь на Быкова, топча грязными ботинками деньги на
полу, проговорил сквозь зубы:
- Я... могу... попортить вывеску!.. Не шутя! Заткнись, идиот! Думаешь,
не кумекаю, как делаются эти отрезики? Объясню!..
- Костя, подождите! Не трожьте его!..
Они оба оглянулись. Николай Григорьевич стоял в дверях, лицо было
бледно, в подрагивающей руке - свернутая газета. Он серыми губами
выговорил:
- Не надо, Костя, не марайте рук! С этим человеком надо говорить не
так. Не здесь... В прокуратуре. Оставьте его.
- Та-ак! Оклеветать?.. Меня?.. - выкрикнул Быков, выкатив белки, и
потряс в воздухе пальцем. - Поймать! Свидетелей сфабриковали? Не-ет!
Деньги не мои! Номерок не пройде-ет, Николай Григорьевич!.. Я вам... вы
меня семьдесят лет помнить будете! Я вас всех за клевету потяну,
коммунистов липовых! Вы меня запомните... На коленях будете!.. Я законы
знаю!
Он попятился к двери, распахнул ее спиной, задыхаясь, крикнул на весь
коридор накаленным голосом злобы:
- Клеветники! За клевету - под суд! Под суд!.. Честного человека
опорочить? Я законы знаю!..
И все стихло. Тишина была в квартире.
Константин со смуглым румянцем на скулах закрыл дверь, посмотрел на
Сергея, на Николая Григорьевича. Тот, по-прежнему стискивая в кулаке
газету, проговорил шепотом:
- Этот Быков... дай волю - разграбит половину России, наплевав на
Советскую власть. Когда же придет конец человеческой подлости?
- Ты ждешь указа, который сразу отменит всю человеческую подлость? -
спросил Сергей едко. - Такого указа не будет. Ну что, что ты будешь
делать, когда тебя оплевали с ног до головы? Утрешься?
- Не говори со мной, как с мальчишкой. - Николай Григорьевич слабо
потер левую сторону груди, сказал Константину своим негромким голосом: -
Соберите деньги, Костя. Ах, Костя, Костя, не подумали? Не надо было
объясняться с Быковым, выкладывать ему карты, это все напрасно. Это
мальчишество. Соберите деньги и немедленно отнесите их в ОБХСС или в
прокуратуру. Это нужно сделать. Иначе к вам прилипнет грязь, не отмоетесь.
Вы меня поняли, Костя?
- Я идиот! - яростно заговорил Константин, собирая с пола деньги, и
постучал себя кулаком по лбу. - Экспонат из зоопарка! Слон без хобота!
Зебра с плавниками!
- Хватит! Началось самоедство! - прервал Сергей раздраженно. - Будем
кричать "караул"? Действуй, и все! Это отец, старый коммунист, боится, что
к нему прилипнет грязь!
- Сергей! - с упреком произнес отец, и лицо его посерело. - Замолчи! -
И очень тихо, виновато добавил: - Пожалуйста, замолчи...
Сергей увидел седину в его волосах, землистое, дернувшееся лицо, его
руку, поднятую к левой стороне груди, к пуговичке на потертой и
застиранной пижаме, сказал отворачиваясь:
- Прости, если это тебя...
И Николай Григорьевич как-то стесненно в грустно улыбнулся:
- Когда-нибудь ты поймешь, что значит для коммуниста душевная чистота.
Дверь захлопнулась - безмолвие исходило из другой комнаты, не
доносилось шуршания газеты; затем скрипнули пружины: должно быть, он лег.
И этот звук пружин, и нахмуренное лицо Сергея, и видимое нездоровье
Николая Григорьевича, и отвратительная сцена с деньгами, и ощущение своей
легкомысленности и глупости - все это вызвало в Константине чувство стыда,
неприязни к себе, будто пришел и грубо разрушил что-то здесь.
- Наворотил я тут у вас! - проговорил он. - Гнал бы ты меня к такой
хорошей бабушке. Сам виноват - какая тут... философия? По уши в дерьмо
провалился, так самому и расхлебывать это дерьмо! Не невинная девочка.
Ладно, пойду.
- Подожди! - остановил Сергей. - Подожди меня. Накурился и зазубрился
до тошноты. Ночь не спал над конспектами. Пойдем подышим воздухом... Отец!
- позвал он, подойдя к двери. - Мы пошли. Слышишь?
Было молчание.
- Отец! - снова позвал Сергей и уже обеспокоенно распахнул дверь в
другую комнату.
Отец сутулился возле письменного стола, позванивала ложечка о пузырек,
в комнате пахло ландышевыми каплями.
- Иди, иди, я слышу.
- Тебе бы полежать надо, отец. Вот что!
- Оставь меня.
Сергей вышел.
Прижатая к крышам чернотой туч узкая полоса неба просвечивалась
водянистым закатом. Было зябко, мокро, от влажных заборов несло запахом
летнего ливня.
Они шли по тротуару под темными и тяжелыми после дождя липами.
- Ну, что думаешь делать? - спросил Сергей. - Как дальше?
- Не знаю. В наш железный двадцатый век длинные диалоги не помогают.
- Понимаешь, что ты наерундил? Решил бросить институт? Три года - и все
зачеркнул?
- Сам, Серега, не знаю! Сяду опять за баранку. Надоело мне все! Вот так
надоело!
Константин провел пальцем по горлу, оступился ногой в лужу, выскочил из
нее, потряс ногой с остервенением.
- Везет! Все лужи - мои. Есть счастливцы, которым вся пыль - в глаза!
Не проморгаешься... Ну а ты... Ты институтом доволен? Только откровенно.
Или так - не чихай в обществе? Привычка?
- Привык. Уже привык. Даже больше, чем привык. Что морщишься?
- Ну?
- Что ну?
- Размышляю. Туды бросишь, сюды. Куда? Куда бедному мушкетеру податься?
Откровенно? Баранку крутить - убей, надоело! Тоска берет, хочется лаять,
как вспомнишь! Институт? Конспекты, учебнички - жуткое дело вроде разведки
днем. Сидеть за партой - седина в волосах. Денег была куча, сейчас одна
стипендия в кармане. Идиллия! А хочется какой-то невероятной жизни.
- Какой жизни?
- Вон, читай - дешево, выгодно, удобно! Это относится к таким, как я...
Константин рассмеялся, моргнул на рекламу авиационного агентства -
неоновые буквы над корпусом электрического самолета вспыхивали, перебегали
по высоте восьмиэтажного дома.
Они шли безлюдным переулком, в сыром воздухе отдавались шаги.
- Тогда что тебя тянет? - спросил Сергей. - Что тебя тянет, в конце
концов?
Константин сплюнул под ноги, ответил полувесело:
- Ничего, Серега, ничего. Я как-нибудь... Я как-нибудь... Не в таких
переплетах бывал. Было шоферство. Хотел создать независимость. Деньги -
они дают независимость. А денег больших не скопил. А что было - будто
швырнул в уборную. Четвертый год в институте - и не могу зубрить, не могу
сидеть с умным видом за столом и изображать будущего инженера. Мне чего-то
хочется, Сережка, сам не пойму чего? Ладно, кончено! Давай в кино рванем,
что ли. Или куда-нибудь выпить!
- Ты как ребенок, Костька, - сказал Сергей. - Брось сантименты, не
сорок пятый год. Мы только начинаем жить. Это после войны все было как в
тумане. Пойдем пошляемся по Серпуховке, может, что-нибудь придумаем.
- Да, Серега, сорок девятый - не сорок пятый...
Они оба сдавали экзамены последними.
В опустевшей лаборатории горных машин было горячо и тесно от ярого
солнца: блестели на столах металлические детали разобранных врубовых
машин, маслено отливала новая модель горного комбайна; чертежи на стенах
казались сияющими световыми пятнами.
Доцент Морозов в белых брюках, в белой, распахнутой на шее рубашке
сидел поодаль экзаменационного стола, на подоконнике, со скрещенными на
груди руками. Он не глядел ни на Сергея, ни на Константина -
заинтересованно следил за игрой бликов на потолке, был, казалось,
полностью занят этим.
Здесь была тишина, но в лабораторию отчетливо доносился крик воробьев
среди листвы бульвара, звон трамваев, за дверью гудели голоса, колыхался
тот особый неспокойный шум, который всегда связан с последними экзаменами.
На столах перед Константином и Сергеем лежали билеты.
- Ну, - сказал Морозов, - кто готов? Кто первый ринется в атаку?
Кстати, подготовка по билету - фактор чисто психологический. Это не ответ
по истории, по литературе, представьте. Там требуется оседлать мысль,
влить в железную форму логики. Я признаю даже косноязычное бормотание. Без
риторических жестов, без ораторских красот. Горные машины - э
...Закладка в соц.сетях
