Жанр: Драма
Повести
...ронес на
руках Лену, и она покорно обнимала его. Он тогда всем телом почувствовал
их удивленно-понимающие взгляды, когда сказал Ремешков: "Выздоравливайте,
сестренка, мы вас очень уважали", - и когда Порохонько добавил: "Живы
будем - побачимось". Никто не имел права осудить его и Лену, и никто не
осуждал их, узнав теперь все. И это была доброта, та доброта, которую он
часто скрывал в себе к Ремешкову, к Порохонько, к людям, которых он любил.
Он часто не признавал ничего нарочито ласкового, - был слишком молод и
слишком много видел недоброго на войне, человеческих страданий, отпущенных
судьбой его поколению. Он никогда но задумывался, любили ли его солдаты и
за что. И порой был недобр к ним и недобр к себе: все, что могло быть
прекрасным в мирной человеческой жизни - чистая доброта, любовь, солнце, -
он оставлял на после войны, на будущее, которое должно было быть - и то,
что сейчас он не в силах был найти другого выхода, то есть не отправить
Лену в медсанбат, не потерять ее, как будто случайно найденную, казалось
ему жестокостью, которой не было оправдания. Он знал, что у нее не тяжелое
ранение, но понимал также, что нельзя было задерживать Лену даже на
несколько часов возле орудий, - неизвестно было, чем кончится этот бои.
- Я найду тебя, - твердо сказал Новиков, веря в то, что он говорит. - Я
найду тебя во что бы то ни было, чего бы это ни стоило. В госпитале, в
тылу, но я тебя найду. Ты веришь? Ты должна верить, что мы прощаемся с
тобой на время.
- Нет, - сказала Лена и улыбнулась грустно, потянулась к нему, волосами
скользнула по щеке. - Нет, ты меня не найдешь, Дима.
- Я найду тебя... И я люблю тебя. Я поздно это понял...
Она с осторожностью пальцами погладила его брови, его лоб, будто
запоминая, и, вдруг клоня лицо, нахмурилась, уголки губ, брови, нежный
овал подбородка мелко задрожали, тонко дрогнули ноздри. Но тут же,
сдерживая рыдания, сотрясавшие ее плечи, сказала тихо:
- У тебя еще много будет женщин...
- Но ты уже есть! Какие женщины, когда есть ты? - заговорил он, сильно
обнимая ее, прощально и горько целуя ее слабо отвечающий рот. - Мне пора.
Ты слышишь? - И легонько потряс ее за плечи. - Прощай! Мне пора. Ты
слышишь? Я тебя найду... Я тебя найду...
Новиков встал. Она смотрела на него как бы сквозными невидящими
глазами, безмолвно кусая губы. И он не мог уйти сразу. Ее шея, окаймленная
воротом гимнастерки, волосы, погоны на узких плечах, край щеки - все было
неспокойно-розовым в свете сочившейся в парк зари. И все, что было рядом и
позади ее беспомощно сжатой фигуры, стыло в полном и тревожном наливе
зябкого утра осени. И показалось на миг, точно на этом кусочке земли не
было войны, а была просто осень и розовый холодный воздух без выстрелов,
без гудения танков за высотой.
В мокрых коридорах аллей столетних лип уже лежали красные полосы,
отсвечивали влажные кучи листьев, золотом горели уцелевшие стекла в
особняке, а перед террасой, над безмятежной утренней гладью бассейна
поднимался зыбкий пар. Здесь были покой, осенняя сырость, запах обмытых
росой листьев, холодная и чистая крепость зари, - все говорило о мире
вечном, естественном.
- Лена, я пойду, Лена, я пойду, - глухо повторял Новиков, уже зная, что
он сейчас уйдет, но не веря, что она останется здесь одна, в этом страшно
отделившемся от него мире.
- Сейчас, - окрепшим голосом проговорила Лена. - Вот сейчас. У тебя
рукав порванный... Сейчас... Что это, осколком, пулей? Не видел? Дай я
зашью. Сними... Это одна минута. Я быстро... - И, вздрогнув, испуганно
расширила глаза, посмотрела на высоту. - Это за тобой. За тобой... Я
зашью, Дима, а ездовой тебе передаст. Я зашью... Дима. Я зашью...
Человек бежал по высоте от орудий и, размахивая над головой руками,
кричал что-то, звал оттуда. Частые разрывы, поднявшиеся по всей высоте,
задавили его крик; дым оползал по скату, застилая орудия.
- Это за мной!
Он не помнил, как снял порванную на локте гимнастерку, как она положила
ее рядом под руки себе. Ясно одно помнил, что не в силах был сказать
ничего, еще раз прощально поцеловать ее - этого невозможно было сейчас
сделать.
Он несколько шагов шел от нее спиной вперед, потом повернулся, побежал
по аллее, по хрустящим листьям, морщась, стараясь проглотить горячий комок
в горле - и не мог.
Тот человек, кричавший Новикову от орудий, был младший лейтенант
Алешин. Когда Новиков, задыхаясь, вбежал по скату, он вроде бы не узнал
его. Весь потный, с мелово-прозрачным лицом, на котором нестерпимой синью
светились глаза, в грязной и прожженной на полах шинели, он, рванувшись
навстречу, закричал надорванным тенором:
- Прицел разбило! Товарищ капитан! У меня! Двоих ранило! Танки опять на
мины нарвались... Вправо обходят! Бронетранспортеры подошли! Как без
прицела? Товарищ капитан!.. Как назло, разбило... Ну что делать?..
Бросился за прицелами Овчинникова, а их раскокошило!
И, перекосив по-мальчишески лицо, скрипнув зубами, едва не зарыдал от
бессилия; и, резко мазнув рукавом шинели по глазам, стоял, покачиваясь на
тонких ногах, обтянутых хромовыми сапожками.
- Через ствол, Витя! Наводи через ствол! Без прицела! К орудию! Ну,
Витенька, давай! - крикнул Новиков и подтолкнул Алешина в плечо. - Давай,
Витя, милый!..
Автоматные очереди хлестали по высоте, сплетаясь в сеть.
Он прыжком перескочил через бруствер, за ним в дыму мелькнула перед
глазами прочно стоящая на коленях между станин длинная фигура Порохонько
со снарядом в руках, мелькнул страшный оскал зубов Ремешкова, лежащего на
бруствере за ручным пулеметом. Стреляя, он крутил головой, тряслась спина,
колыхалась пилотка, сползшая на шею, и не то плакал он в голос от злобы,
не то смеялся:
- Не-ет!.. Не-ет!..
Все горело там, перед высотой, и густо чадило сплошной мутью,
располосованной трассами снарядов. Впереди несколько тяжелых танков
сгрудились на краю котловины; застигнутые бомбежкой, - видимо, уже
подожженные, - они столкнулись вслепую, сцепившись гусеницами, и так
пылали. Дуга распалась, ее не было, были смерчи пожаров, скопища мазутного
дыма, только справа несколько танков шли толчками, обтекая высоту; слева
же в котловину скатывались тупорылые пятнистые бронетранспортеры, фигурки
немцев в рост бежали к кустам, не останавливаясь, не падая, расплескивая
струи автоматных очередей. Нет, они хотели жить, эти немцы, что сидели и
стреляли в бронетранспортерах и танках, и те, что бежали по полю, хотели
убить тех, кто сдерживал их, хотели любой ценой прорваться в город,
перешагнуть, миновать невозможное, что не должно было случиться, и Новиков
почему-то подумал, что это невозможное было он, Новиков, и его люди на
высоте.
- Не-ет! Не-ет! Не-ет!
...По звукам танковой и автоматной стрельбы за высотой, по беглым,
учащенным ударам орудий на высоте, по кустам разрывов, выраставших вокруг
позиций Новикова, по наискось в небе летящим пулям Лена точно ощутила, что
бой не только не ослаб после налета штурмовиков, но усилился, что он
достиг того предела, когда исчезает небо, солнце, когда есть одна
прочность земли.
"Дима, Дима, Дима... Что он там? Что с ним? Его не убьют... таких
нельзя убивать... его не убьют. Я знаю. Он умеет стрелять, как не умеют
другие... Что же это там? Опять?"
Иголка прыгала в ее пальцах, она отложила гимнастерку, кусая губы,
неотрывно пристально смотрела туда, на высоту, жадно искала орудие,
тонувшее во мгле, в фонтанах земли: что-то белое то появлялось, то
пропадало там. Или это только казалось ей?
"Это он, он возле орудия. Он... Я вижу его... Скорей, скорей, пусть
скорей конец боя... Только скорее конец боя. Это же должно кончиться...
Должно кончиться... Скорее, скорее!"
Черное, огромное и тяжелое с треском, с хрустом обрушилось из мутного
неба на высоту, перевернутым конусом взлетело оранжево-слепящее. Высота
будто расплавилась и исчезла. Дым застлал всю ее, загородив, кипя клубами,
сдвигаясь, стекал по скатам, опал быстро, разнесенный утренним ветром, и,
дрожа от мгновенного озноба, стиснувшего горло, неясно увидела она что-то
белое, ничком лежащее на бруствере.
"Что это? Что это?" - удивленно задержалось в сознании Лены. В ту
минуту она еще не могла определить все, почувствовать, она не только не
могла осознать, что это мог быть он ранен или убит, а, наоборот, подумала,
что это был не он.
Возникли какие-то новые звуки, скрипящие, воющие, нарастая,
распространились слева, со стороны города, над вершинами лип, оглушая
ревом, сверкнули раскаленные хвосты, широкими молниями ударили, впились в
высоту, закрутились раскаленные змейки на всем протяжении ее, и опять дым
загородил небо и то белое на бруствере.
"Что это? Наши? "Катюши"? Зачем они стреляют? Они думают, что он погиб.
Он не мог погибнуть. Что они делают? Стреляют по нему! Сюда не прошли
танки. Он жив! Он жив! А как же я? Одна? Нет, он не погиб... А как же я?"
Дым снова разодрало ветром, что-то белое по-прежнему ничком неподвижно
лежало на бруствере. И тогда, переводя взгляд на гимнастерку, пусто
лежавшую у ее ног, разглаженную ее пальцами там, где был разорван, не
зашит рукав, она вдруг поняла все. И, с ужасом схватив гимнастерку,
пахнущую им, прижимая ее к лицу, комкая ее, зарыдала жаркими, обжигающими
слезами, вся вздрагивая, крича что-то, моля о справедливости.
Когда майор Гулько узнал о гибели Новикова, в городе был мягкий осенний
полдень, с нежарким блеском солнца на каменных мостовых, потертых
гусеницами танков, усыпанных битым стеклом, за железными оградами тихо
дымили, догорали дома, чернели обугленные сады, летели над ними, таяли
пронизанные солнцем неосенние облака. И то, что Гулько сидел на КП в
шлепанцах и без гимнастерки, и то, что спали возле телефонов связисты, -
все говорило о жизни будничной, а младшему лейтенанту Алешину хотелось
плакать.
Младший лейтенант Алешин, то ли выбритый, то ли умытый, с чистым
подворотничком, в новой шинели, стоял перед Гулько, худой, осунувшийся,
бледный, - резко проступали веснушки его - и ровным голосом, не стесняясь
слез, бегущих по щекам, рассказывал о гибели Новикова. И вытирал рукавом
щеки. И странно было видеть его чистый подворотничок, детские веснушки на
ошеломленном недетском лице и видеть его слезы и этот мальчишеский жест,
которым он вытирал их.
- Капитан Новиков? Новиков!.. Тот мальчик? Не верю! Не верю! Не может
быть! - почти крикнул Гулько, ударил кулаком по столу так, что подскочили
карандаши на карте, и отвернулся к стене, моргая красными, воспаленными
глазами. Кашляющий звук вырвался из его горла, длинный нос некрасиво,
толсто набух, майор сглотнул, потер горло, пробормотал хрипло: - Идите и
принимайте батарею. Идите... Через полчаса мы снимемся. Наши танки уже в
Марице. Слышите - в Марице!
Младший лейтенант Алешин вышел и двинулся по городу к медсанбату. На
углу его ждал Горбачев.
Стояла властная тишина в городе. И "катюши" в чехлах под уцелевшими
домами, и санитарные машины, замаскированные под кленами улиц, спокойно
залитых солнцем, и кухня, дымившая в соседнем дворе, и голоса солдат возле
нее - все по-прежнему говорило о жизни будничной. Но младшему лейтенанту
Алешину никогда не было так одиноко, так пусто в этом огромном, чудовищно
тихом мире.
В медсанбат Лену привезли ездовые. Войдя во двор, а потом в сад,
уставленный санитарными повозками, носилками, Алешин не сразу увидел ее.
Она лежала на носилках, тоненькая, прозрачная, как осенний луч, прижавшись
щекой к подмятой под голову шинели, ровные брови, страдальчески сдвинутые,
оттеняли белизну лба, иногда они вздрагивали, словно по лицу проходили
отблески того, что было в ней. Она смутно услышала голос Алешина - чем-то
близким, знакомым повеяло на нее, - открыла глаза, но не ответила ни
голосом, ни взглядом, только прощально пошевелила рукой - одними пальцами.
- Леночка... прощай... Леночка, мы тебя не забудем... Леночка,
прощай...
Она не слышала, как" ушли Алешин и Горбачев, лежала тихо, в тяжелом
забытьи, будто погружаясь в теплую воду, с одним желанием, чтобы никто не
прикасался к ней.
До нее слабо доносились звуки из внешнего мира: шаги в саду, шорох
шинелей, мимо тенями проходили санитары, перешагивая через нее, шелестела
трава, сухие листья, слетая с яблонь, невесомо падали на грудь ее,
путались в волосах, и кто-то рядом протяжно, сквозь стоны просил воды,
звал кого-то захлебывающимся шепотом.
"Кто это стонет? Неужели он не может сдерживать боль? Разве он знает,
что такое настоящая боль?" - думала она, и лицо ее дергалось, и брови
дрожали, и, кусая губы, вся сжимаясь, она старалась найти в своей памяти
то, что было до его смерти, - его голос, его привычку поправлять пистолет,
его взгляд, его улыбку.
Раз открыла глаза. Голые ветви яблонь уходили в низкое, кипевшее
облаками небо, там выгнутыми фиолетовыми полосами сиял непонятный мягкий
свет, плыл, переливаясь, под холодным осенним солнцем. "Откуда этот свет?
И зачем он? - подумала она. - Зачем все это? И небо, и воздух, когда его
нет... Зачем все это?.."
- Ишь ты, солнце разыгралось. Красота какая! Экая тишина в мире - не
поверишь! - донесся до нее крутой прокуренный голос, и это земное жестоким
толчком вытолкнуло ее из полузабытья, краем сознания поняла, о чем так
красиво говорил этот неизвестный, почему-то окрашенный в серый цвет голос,
и, повернув голову, почти с ненавистью увидела на крыльце дома седого
человека в белом халате, с темными пятнами на рукавах. Прислонясь спиной к
косяку двери, он медленно, утомленно курил, глядя в небо над садом.
Лена отвернулась, как бы защищаясь, приникла щекой к колючему ворсу
шинели и, плача, смотрела на соседние носилки, откуда все время слышала
стоны. Молоденький белокурый чех тоскливо бредил, пытаясь сорвать бинты на
груди, капельки пота выступили над верхней губой, покрытой детским пушком,
чех шептал, точно торопясь куда-то, непонятные отрывистые слова, и она с
трудом разобрала:
- Воду... воду...
Она нащупала фляжку, приподнялась, долго, словно неумело, отвинчивала
пробку потерявшими жизнь пальцами, а когда, сдерживая рыдания, прислонила
фляжку к губам чеха, увидела сквозь слезы, как он, всхлипывая от
облегчения, глотает воду, прошептала:
- Боль пройдет, боль пройдет...
И легла на левую сторону груди, где была тоска, снова прижимаясь щекой
к колючему ворсу, прикусив зубами воротник шинели, чтобы не закричать от
боли.
1959
Юрий Бондарев.
Тишина
-----------------------------------------------------------------------
"Собрание сочинений в четырех томах. Том второй".
М., "Молодая гвардия", 1973.
OCR & spellcheck by HarryFan, 19 June 2001
-----------------------------------------------------------------------
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. 1945 ГОД
Выбиваясь из сил, он бежал посреди лунной мостовой мимо зияющих
подъездов, мимо разбитых фонарей, поваленных заборов. Он видел: черные,
лохматые, как пауки, самолеты с хищно вытянутыми лапами беззвучно кружили
над ним, широкими тенями проплывали меж заводских труб, снижаясь над
ущельем улицы. Он ясно видел, что это были не самолеты, а угрюмые
гигантские пауки, но в то же время это были самолеты, и они сверху
выследили его, одного среди развалин погибшего города.
Он бежал к окраине, там, на высоте - хорошо помнил, - стояла
единственная неразбитая пушка его батареи, а солдат в живых уже не было
никого.
Задыхаясь, он выбежал на каменную площадь и вдруг впереди, в дымном от
луны пролете улицы, возникли новые самолеты. Они вывернулись из-за угла,
неслись навстречу ему в двух метрах над булыжником мостовой.
Это были черные кресты с воронеными пулеметами на плоскостях.
Он ворвался в подъезд какого-то дома - все пусто, темно, вымерло. Все
квартиры на этажах закрыты. Лифтовая решетка затянута паутиной. Не
оборачиваясь, спиной ощутил ледяной сквозняк распахнувшейся двери и понял:
за спиной - смерть.
Хватая кобуру на бедре непослушными пальцами, с тщетной попыткой
дотянуться к ТТ, он, мертвея от своего бессилия, обернулся. В проеме
парадного горбато стоял плоский крест самолета, щупающими человеческими
зрачками глядел на него, и этот крест из досок должен был сделать с ним
что-то ужасное. Тогда, всем телом прижимаясь к стене, напрягаясь в
последнем усилии, он ватной рукой охватил ускользающую рукоятку пистолета,
лихорадочно торопясь, поднял онемелую руку и выстрелил. Но выстрела не
было...
- А-а!.. Где патроны?..
Сергей закричал. И, сквозь сон услышав задушенный, рвущийся крик,
вскочил на диване, сел на смятой простыне, потный, с изумлением озираясь:
где он находится?
- Черт! - сказал он и облегченно, хрипло рассмеялся. - Вот черт
возьми!..
И сразу почувствовал сухую теплоту комнаты.
Было морозное декабрьское утро. На полу, на занавесках, на диване -
везде солнечный снежный свет, везде блеск ясного веселого утра. Толсто
заиндевевшие, ослепляли белизной окна с узорчатой чеканкой пальм по
стеклу; на столе мирно сиял бок электрического чайника. И в комнате пахло
дымком, свежим горьковатым запахом березовых поленьев.
Жарко и ровно гудело пламя в голландке. Старая Мурка лежала возле печи
в коробке из-под торта, купленного Сергеем в день приезда в коммерческом
магазине; кошка, жмурясь, старательно облизывала беспомощно пищащие серые
тельца котят, тыкавшихся слепыми мордочками ей в живот.
Сергей увидел и солнечный свет, и Мурку, и новорожденных котят и с
радостным приливом свободы улыбнулся оттого, что он в это декабрьское утро
проснулся у себя дома, в Москве, что только что ощущаемая им опасность
была сном, а действительность - это уютное солнце, мороз, запах
потрескивающих в голландке поленьев.
В квартире тихо по-утреннему. Он, испытывая наслаждение, услышал в
коридоре серебристый голосок сестры; затем мерзло хлопнула наружная дверь,
проскрипел снег на крыльце.
- Сережка, спишь? Газеты!
Вошла Ася, худенький подросток в стареньком отцовском джемпере,
посмотрела живо и заспанно на Сергея, почему-то засмеялась, кинула газету
ему на грудь.
- Проснулись, ваше благородие? Лучше вот... почитай. Наверно, от жизни
совсем отстал?
Сергей потянулся на постели в благостном оцепенении покоя, развернул
газету, свежую, холодную с улицы - она пахла краской, инеем, - и тотчас
отложил: читать не хотелось. Он лежал и курил. И так лежа, с особым
удовольствием видел, как Ася, присев перед печью, раскрыла дверцу, обожгла
пальцы, смешно поморщилась, лицо было розовым от огня. Потом подула на
пальцы, опять засмеялась, косясь на Мурку, лениво и безостановочно лижущую
своих котят.
- Знаешь, я стала затапливать печку, наложила дров, зажгла, вдруг -
раз! - кто-то молнией как метнется из печки, только дрова полетели! Смотрю
- Мурка, глаза дикие, в зубах котенок пищит. Оказывается, она хотела
детенышей в печь перенести, устроить их потеплее. Вот дура-дура! Дурища, а
не мамаша!
Ася со смехом погладила утомленно мурлыкающую кошку, одним пальцем
нежно провела по головам ее мокрых, жалко некрасивых котят.
- Не такая уж она дура, - улыбнулся Сергей. - По крайней мере, шла на
риск.
"Ведь все это мне тоже снилось, - подумал Сергей, - и морозное утро, и
кошка с котятами, и печь, и Ася..."
Он сказал:
- Ася, брось папироску в печку. Я встаю.
- Интересно, это приятно? - Ася взяла папиросу, покраснев, поднесла к
губам, вобрала дым и закашлялась. - Ужасно! Как ты куришь?
- Ты это зачем?
- У нас в школе некоторые девчонки пробуют. Ты знаешь, я два раза вино
пила.
- Это такие соплячки, как ты? Бить вас некому. Марш в другую комнату! Я
оденусь.
- Подумаешь! - Ася дернула плечами, вышла в другую комнату, оттуда
сказала обиженным голосом: - Ты грубый. В тебе осталось благородного
только твои ордена и довоенная фотокарточка.
- Ладно, Аська, - миролюбиво сказал Сергей и потянул со стула
обмундирование.
В этот час утра кухня, залитая морозным светом, была пустынной. Солнце
ярко сияло и на цементном полу в ванной, колючие веселые лучики играли,
искрились на инее окна, на пожелтевшем глянце раковины. Старое, еще
довоенное зеркало над ней отражало потрескавшуюся стену, облупленную
штукатурку этой старой маленькой комнаты, в которой летом всегда было
прохладно, зимой - тепло.
Он мечтал об этой ванной в те дни, когда думать о доме казалось
невозможным.
Сергей брился, радуясь переливу солнца на пузырях в мыльнице, легкой
пене мыла, щекочущей подбородок, мягкой и острой безопасной бритве.
Впервые за этот месяц ощущал он, что обыкновенный процесс бритья -
разведение душистой пены, намыливание теплой пеной щек, прикосновение
лезвия к распаренной коже лица, которая становится чистой, молодой, -
приносит острое удовольствие.
После бритья он по обыкновению вставал под душ в ванной, ровный шум
прохладной воды, теплые иголочки по всему телу, махровое полотенце - и он
чувствовал себя в отличном настроении, когда казалось, что все прекрасное
в самом себе и в жизни он только что счастливо понял и оно никогда не
должно исчезнуть.
Он знал, что это ощущение до сумерек.
Вечером или особенно декабрьскими мглистыми сумерками, когда фонари
горели в туманных кольцах, это чувство полноты жизни исчезало, и боль,
странная, почти физическая боль и тоска охватывали Сергея. В доме и во
дворе, где он вырос, его окружала пустота погибших и пропавших без вести;
из всех довоенных друзей в живых остались двое.
Когда он уже стоял под душем, оживленно растираясь под колючими
струями, послышались быстрые шаги из коридора, стукнула дверь на кухне,
потом возле ванной раздался голосок Аси:
- Сережка, к тебе Константин. Что ему сказать?
- Пусть подождет. Без штанов я к нему не выйду.
- Фу, какой грубиян! - сказала Ася за дверью.
Минут через пять он вышел, надевая на ходу китель, - мокрые волосы были
зачесаны назад, - спокойно, весело и твердо поглядел на сестру. И Ася,
будто не узнавая, с удивлением и восторгом мизинцем провела по длинному
ряду зазвеневших орденов, по кружочкам медалей, спросила то, что
спрашивала уже не раз:
- Сережка, за что ты получил все это?
- За грубость.
- Пожалуйста, ты не городи, а скажи серьезно. Опять какую-то чепуху
отвечаешь!
- За грубость, честное слово, Аська.
Он вошел в комнату, чувствуя, как после душа горячо звенит все тело,
сел к столу, не здороваясь, сказал шутливо:
- Давай, Костька, завтракать. Вот этот омлет из яичного порошка жарила
моя сестра. Проникся, какие у нас сестры? Ася, раздели нам это пополам.
Константин, высокий, худощавый, с узким лицом, с темными усиками,
докуривая сигарету, сидел на маленькой скамеечке подле печки, брезгливо и
заинтересованно разглядывал тоненько пищащих котят. С хрипотцой в голосе
он говорил сквозь затяжку сигаретой:
- Красивое создание кошка, а? Что-то есть от женщины. Или, наоборот, в
женщине - от кошки. - Он покосился на Асю. - Ася, вы меня не слушайте, я
по утрам болтаю чушь, когда не высплюсь. А, черт, трещит башка после
вчерашнего!
- Не потрясай болезнями, - сказал Сергей.
- Оставьте в покое котят! - сердито проговорила Ася. - Я просто не
знаю, чем я буду теперь кормить их - молока нет, ничего нет...
- Ася, у меня остаются иногда талоны на хлеб. Будете менять на
какой-нибудь кошачий продукт.
- Вы просто богач.
- Иногда. - Константин по-военному одернул кремового цвета пиджак с
щегольским разрезом сзади, потер двумя руками голову, коротко засмеялся,
показывая из-под усиков великолепные белые зубы. Вышел в коридор и тотчас
вернулся, подбросил на ладони бутылку, всю залепленную цветной этикеткой.
- Под твой омлет с салом или наоборот - ямайский ром!
Вынул из кармана немецкий ножичек, отделанный перламутром, ногтем
подцепил штопор. Не спеша вытащил пробку, разлил по стаканам,
приготовленным для чая, подмигнул Асе.
- Вам бы рюмочку, а? - И тут же продекламировал: - О донна Ася, донна
Ася, как я люблю твои глаза, когда глаза твои большие ты подымаешь на
меня.
- Пошлость! - заявила Ася. - И никакой рифмы!
- Нет, за твои параллели я тебе сегодня накостыляю по шее, - сказал
Сергей прежним тоном и посмотрел стакан на свет. - Неужели ты, Костька,
обыкновенную родную водку можешь променять на какой-то паршивый ром?
- После войны решил попробовать все вина мира - своего рода идея фикс!
- Аська, ты слышала? - спросил Сергей. - Он тебя не поражает идеями?
- Давайте рюмку, Асенька, - сощурясь, предложил Константин. - Вы
единственная женщина среди нас. Правда ведь?
Немного подумав, Ася достала из буфета рюмку, поставила ее на стол,
сказала с виноватым выражением:
- Немножечко... капельку... - И взглянула на удивленного Сергея
протестующе. - Не воспитывай меня, пожалуйста!
- Видишь? - Константин поощрительно и щедро налил Асе полную рюмку. -
Какого лешего лезешь в личную жизнь сестры?
Сергей молча вылил из ее рюмки себе в стакан, взял бутылку из рук
Константина, накапал в рюмку несколько капель, словно лекарство, произнес
тоном, не терпящим возражений:
- Одному из вас я в самом деле нахлопаю по шее, другую, соплячку,
выставлю за дверь!
- Где нет доказательств - там сила! - Константин захохотал, чокнулся с
рюмкой Аси, выпил
...Закладка в соц.сетях
