Жанр: Драма
Повести
...рови, поглядел с жалостью, и Гуляев понял
никчемность своего вопроса.
- О чем вы, полковник? Ей-Богу, вы не первый день в армии! - холодно
проговорил Иверзев, в синих глазах его затвердел льдистый блеск, который
объяснил Гуляеву, что для командира дивизии все бесповоротно решено и
взвешено. - Мне не нужно вам уточнять, что дивизию перебрасывают по приказу
командующего армией. Я повторяю: действия двух батальонов по-прежнему носят
серьезный отвлекающий характер. Батальоны должны создать у немцев
впечатление, что мы по-прежнему активизируем силы южнее города, именно на
участке Ново-Михайловки и Белохатки. Цель операции: отвлечь часть немецких
сил, подвижные резервы, дезориентировать противника. Главный же удар будет
нанесен севернее города. Думаю, что все понятно? Тем более что времени у нас
в обрез. Любыми средствами передайте батальонам: держаться, до последнего
держаться!
Гуляев молчал, наблюдая Иверзева ничего не выражающим, пустым взглядом.
Подполковник Савельев между тем, набив трубку, чиркнул спичкой, сделал
затяжку, желтые его щеки ввалились глубоко.
- Василий Матвеевич, - сказал он ровным голосом. - Я только что связался
по рации с Максимовым и передал ему приказ. Но я не мог связаться с
Бульбанюком.
- Я вам сообщал, товарищ полковник, - говорил с упорством Гуляев,
обращаясь к Иверзеву. - Сообщал, как сложилась обстановка в батальонах.
Может быть, есть возможность связаться с артиллерией соседних частей? Или с
авиацией?
- Вся работающая на нас авиация занята Днепровом, вся основная артиллерия
концентрируется севернее города. Тем более что именно сейчас, когда мы с
вами теряем время на ненужные объяснения, немцы контратакуют севернее
Днепрова танками. Батальоны поддержит батарея Кондратьева, всеми снарядами,
что есть на его плацдарме. Что касается авиации - я уже связался. Помогут
штурмовики, - сказал Иверзев и, недовольно оглядывая грузную фигуру Гуляева,
закончил строго:
- У меня создается впечатление, что вы в чем-то не уверены, полковник. В
чем?..
- Не уверен?
Безмолвно сосал трубку Савельев, уставясь себе под ноги, обтянутые
аккуратными сапогами, не скрывавшими худобы икр.
- Как командир полка, я в первую голову отвечаю за свои батальоны! -
упрямо ответил Гуляев. Его злил холодный, сожалеющий взгляд Иверзева, его
синие льдистые глаза, в которые ничто не проникало, злило
участливо-беспомощное молчание Савельева. - Вы знаете, что в батарее
Кондратьева действуют только два орудия?
Савельев слабой рукой тронул влажно заблестевший лоб, посмотрел
вопросительно на Гуляева, затем - быстро - на Иверзева. Командир дивизии,
подойдя к столу, с застывшим лицом забарабанил пальцами по карте.
- Идите и выполняйте приказания! - чересчур отчетливо произнес он. - Для
связи с батальоном Бульбанюка находите любые средства!
- Мне все ясно. - Гуляев, побагровев пятнами, медленно оправил на животе
плащ, еще не просохший от днепровской воды. - Больше, чем ясно, - добавил
он. И, сдерживая одышку, надел фуражку Тишина провожала его во вторую
комнату. Адъютант Иверзева, тот самый излишне воспитанный лейтенант,
небрежно поставив на лавку ногу в начищенном сапоге, ленивым голосом
разговаривал с писарями. Слегка изменив позу, он лишь из-за плеча скользнул
зрачками по старому, потертому плащу Гуляева и проговорил с томной
вежливостью:
- Всего наилучшего! Вас проводить?
"Прыщ эдакий! Развели в штабе кур! Не-ет, при Остроухове такого не было!"
- спускаясь по ступеням крыльца к "виллису", подумал Гуляев, не любивший ни
благопристойных писарей, ни наглых адъютантов, приобретавших самоуверенность
под сенью близости к власти.
Было темно, шуршали тополя, моросило.
Три часа назад Иверзев получил приказ командующего армией: немедленно
перебросить дивизию на плацдарм севернее Днепрова, соединиться с истрепанной
контратаками немцев 13-й гвардейской дивизией с дальнейшей задачей -
участвовать в штурме и захвате города. Получая приказ, Иверзев понял, что
форсирование Днепра на старом участке в районе острова после неудачных
попыток теперь не играло первостепенной роли в общем наступлении. Прежняя
цель - любой ценой переправить дивизию на правобережье, расширить плацдарм,
занимаемый ротой капитана Верзилина, и начать наступление южнее Днепрова -
меняла свой характер.
В тот момент, когда Иверзев получал приказ, он знал по донесениям, что
батальону Максимова грозит окружение, что батальоны начали бой и просят
огня, и на какую-то долю секунды он почувствовал с тревогой холод под
ложечкой и мление в ногах. Он сказал, что два батальона в тылу немецкой
обороны завязали бои, что батальон Максимова, по-видимому, в окружении, что
дивизия готова к броску, и, говоря об этом, он все время думал о батальоне
Бульбанюка, с которым не было связи по рации, и о неполном комплекте
боеприпасов. После его доклада командующему об уничтоженном немецкими
самолетами эшелоне боеприпасов, которые не успела принять и разгрузить
дивизия, генерал нахмурился, и Иверзев сейчас же добавил, что более половины
боеприпасов спасено. Он сказал также, что сам был на этой станции и видел,
как сильно пострадала материальная часть других соединений, и поэтому не
просит боеприпасов из резерва. Этого требовала справедливость по отношению к
другим дивизиям. Генерал сказал:
- Ваши батальоны удачно нащупали разрывы в немецкой обороне и начали
действия южнее Днепрова под Ново-Михайловкой и Белохаткой. Эти действия
носят вспомогательный характер. Цель батальонов сковать силы противника на
этом участке, затруднить их переброску в район севернее Днепрова, где будет
нанесен главный удар нашей армией. Ваша дивизия входит в состав ударной
группы на севере. Вы поняли меня, конечно?
Иверзев ответил:
- Так точно, товарищ генерал.
- Отлично. Теперь эти батальоны многое решают. Они заставят обратить
внимание немцев на себя. Они оттянут сюда часть сил от Днепрова. Там немцы
усиленно контратакуют тринадцатую гвардейскую дивизию. Как говорят пленные,
хотят искупать русских в Днепре и отстранить угрозу от Днепрова. Передайте
батальонам - вести бой на правобережье. Держаться в любых обстоятельствах.
И здесь Иверзев опять ощутил желание сказать командующему о том, что
батальон Максимова, очевидно, в окружении, что неизвестно положение в
батальоне Бульбанюка, но и это уже, как он понимал, не имело решающего
значения. Выслушав приказ, он сказал тихим голосом: "Слушаюсь", - и вышел
решительно, твердыми шагами.
Однако по дороге в дивизию он почти расслабленно полулежал на заднем
сиденье, и шофер не оглядывался на него - знал: когда полковник садился не
рядом, а позади, тогда оглядываться и спрашивать не стоило. Командир дивизии
не любил в эти минуты излишнего любопытства.
Думая о разговоре с командующим, Иверзев сознавал, что именно теперь,
после нового приказа, он не сможет поддержать батальоны всей силой огня, как
было задумано прежде. Выбор один: или огонь, поддерживающий под Днепровом
дивизию, или огонь, облегчающий в какой-то мере участь батальонов. Другого
выхода нет. И хотя он мучился тем, что не попросил снарядов из резерва, не
попросил дополнительных огневых средств, он понимал, что и это не спасало
положения. Он должен был перебросить артполк на северный плацдарм. Так или
иначе, смысл операции полностью ясен. Батальонам держаться насмерть своими
огневыми средствами.
Он внезапно приказал остановить машину и сел возле шофера с холодным,
непроницаемым лицом, с тем самым выражением надменной непреклонности, какое
видели подчиненные и которое вызывало у них неприятное к нему чувство.
Утро постепенно входило в силу, тусклое, пасмурное, осеннее. Туман серой
водой затопил до крыш деревушку, подступил вплотную, прилип к окнам. В штабе
полка не гасили ламп: никто не спал ночь, никто не вздремнул в сонливый час
рассвета.
Полковник Гуляев, накинув на плечи шинель, опершись локтями о стол,
сидел, прикрыв тяжелые веки, дрожащими пальцами потирал лоб. Рядом ерзал
налавке, аккуратно поправляя прижатую бечевочной петелькой к уху телефонную
трубку, связист Гвоздев, наивный, губастый парень с наголо остриженной
головой. Он изредка старательно дул в мембрану, и тогда полковник спрашивал
обрывисто:
- Ну? Что? Что вы там шепчетесь, Гвоздев?
- Никак нет, - шепотом отвечал Гвоздев. - Молчат... Визгливо скрипнула
дверь, на пороге выросла высокая фигура начальника штаба майора Денисова.
Молодой, всегда улыбающийся смелыми живыми глазами, которые, казалось,
постоянно готовы были озорно подмигнуть, он любил риск, острую речь, носил
щегольские шпоры и порой чем-то напоминал полковнику капитана Ермакова.
- Не отвечают, товарищ полковник, - сказал Денисов. - Будь моя воля, снял
бы я штаны с Бульбанюка да всыпал бы ему по тому месту, где спина теряет
благородное название, и приговаривал бы: "Не хитри, не хитри, крестьянская
твоя душа!" Ведет давно бой - и ни одного слова по рации. Час назад я успел
передать одно слово:
"Держаться!" И не получил данных. Что с ними? Что у них? Потемки... Не
верю, чтобы Бульбанюка накрыло. Чрезвычайно осторожен. Но что у них?
Он достал портсигар, раздумчиво кинул папиросу в рот, высек огонь
зажигалкой и затем, поверх огонька, пристально сощурясь, взглянул на серые
окна - так иногда смотрел капитан Ермаков.
Полковник Гуляев спросил обеспокоенно:
- Ты почему... так смотришь?
- Нет, ничего. - Денисов, мигом опомнясь, погасил зажигалку и, не
прикурив, пошел, звеня шпорами, к двери. На пороге стал вполоборота,
некоторое время глядел на Гуляева с тем же пристальным выражением, наконец
сказал: - Вот вы послали четырех разведчиков, товарищ полковник. Но нет
большой надежды, что они установят связь с батальоном. Пройдут ли они через
немецкую оборону?
- Ах ты!.. О чем балабонишь? - Гуляев хлопнул кулаками по столу, мигнула
лампа, связист Гвоздев вздрогнул и робко нагнулся к аппарату. - Вызывать
батальон по рации, без конца вызывать! Что у тебя за связь? А? Для чего вас
в штабах держат? Для медсестричек из санроты? Ишь храбрецы!..
- Вы говорите обо мне во множественном числе, - без выражения обиды
ответил Денисов и вышел более невозмутимый, чем обычно.
Гуляев слышал, как тонко протренькали шпоры майора в соседней комнате,
затихли, и за стеной прозвучал его шутливый голос:
- Так вот, детка, кака картинка - вызывайте, вызывайте, вызывайте. Душа
из вас вон!
Шумно дыша - мучило сердцебиение, - Гуляев движением плеч поправил
сползавшую шинель, крупно зашагал от стола к окну, остановился, исподлобья
посмотрел на запотевшее окно, будто еще отражался там такой знакомый, такой
самоуверенный взгляд то ли Денисова, то ли Ермакова.
"Экая простокваша! - подумал Гуляев, следя за шевелением тумана по
стеклу, уже жалея, что накричал на майора, и поэтому еще более раздражаясь.
- Для чего это я! Та-ак. Оч-чень мило!"
- Оч-чень мило! - произнес он вслух и передернул плечами, с отвращением
увидев свое грубое отраженное в стекле лицо, и не увидел, а почувствовал
свой полный, оттопыривающий китель живот, всю свою грузную фигуру - в нем
давно не было дерзостного порыва молодости. Да, да, она, молодость, не
оглядывается назад, за спиной нет ни бремени опыта, ни расчетливого
холодного терпения старости.
- Оч-чень мило! - повторил он, раздраженно насупив брови. - Оч-чень!..
Гвоздев нерешительно вздыхал, разглаживал, мял на коленях кисет.
- Ну? Курить? - брезгливо спросил Гуляев. -Давно бы закурил. Ну-ка, давай
сюда кисет. Что у тебя? Махра? Самосад! Завернем, да? Щоб дома не журились?
- Газетки бы, товарищ полковник, - обрадованно заулыбался Гвоздев,
протягивая кисет.
- Найдем. Майор Денисов! - крикнул Гуляев.
Никто не отозвался. Однотонный голос радиста бормотал позывные за стеной,
каплями падавшие в тишине:
- "Ромашка", "Ромашка", я "Роза"... я "Роза"... я "Роза"... Даю
настройку.. Один, два, три...
- Майор Денисов!
Денисов появился на пороге, распахнув завизжавшую дверь, сказал четко и
весело:
- Связь с Максимовым!
Бросив кисет, Гуляев, спеша, прошел к рации, где неспокойным накалом
горели лампы приемника. Обросший синеватой щетиной радист, придерживая
наушники, поднял на полковника словно заострившиеся в воспаленных веках
глаза, заговорил однотонно:
- По приказу остаюсь. Мы в окружении. Веду бои... Потерял больше половины
единицы... Больше половины... Почему нет огня? Нет огня... У нас кончились
огурцы! Кончились огурцы! Дайте огня... по шоссе... Дайте огня по шоссе. По
шоссе из Белохатки... Восточная окраина... Дайте огня... Я "Ромашка".
"Ромашка". Я кончаю. Я кончаю. Немцы атакуют... Я кончаю... Мы ждем огня...
- потухающим голосом закончил радист.
Прошла минута, все стихло, радист молчал, и полковник Гуляев, уперев
взгляд в его унылую спину, ждал и думал. Майор Денисов тыльной стороной
ладони угрюмо гладил выбритую щеку и тоже ждал.
- Что там? А ну-ка, вызывайте Бульбанюка, без конца вызывайте! Что
заснули? - Гуляев прошел к себе, скомандовал связисту: - Плацдарм!
Кондратьева! Немедленно!
- Быстренько шестого, - зашелестел в трубку Гвоздев. - Шестого, шестого,
поняли?
Полковник резко шагал по комнате, отлично сознавая, что за приказ он
отдаст сейчас. Однако он понимал, что там, на плацдарме, только два орудия,
замаскированные в двухстах метрах от немецкой передовой, от еловой посадки,
где стояли танки, и мог догадываться, что после первых же выстрелов орудия
Кондратьева откроют себя и если не будут расстреляны прямой наводкой, то
будут раздавлены танками. Но так или иначе, узнав в трубке мягкий картавящий
голос старшего лейтенанта, Гуляев отдал приказ немедленно открыть огонь по
шоссе, чтобы как-нибудь продлить существование батальона Максимова. И
Кондратьев ответил с плацдарма: "Слушаюсь".
Полковник чувствовал себя еще сильным, когда отдавал приказание, но потом
расслабленно огруз, опустился на лавку, шинель сползла с плеч, упала на пол,
а он, сопя, морщась, дергал, теребил, развязывал тесемку гвоздевского
кисета. Просыпая на стол табак, он едва скрутил папироску из газетной
бумаги, торопясь, вдохнул горький дым, - обожгло горло, он удушливо
закашлялся, сразу постарел лицом.
- Еще вызывать? - робко спросил Гвоздев, отворачиваясь, чтобы не видеть
на глазах полковника выдавленных кашлем слез.
Глава четырнадцатая
Шура везла на плащ-палатке каменно отяжелевшее тело Кравчука и, изредка
оглядываясь, смотрела вверх на затянутые туманом кусты, где беглым огнем
стреляли орудия.
Лежа на спине, Кравчук стонал, его суровое красивое лицо было
обезображено болью, сильные руки беспомощно чертили по земле. Он был ранен
первым, и она снесла его от орудия под обрыв, положила на плащ-палатку.
Ни Днепра, ни твердого берега не существовало - над всем нависла сырая,
белая мгла осеннего утра. Плотный туман душил, лип к глазам, к потному лицу,
как клей, и Шуре хотелось содрать его с ресниц, со лба, точно паутину. Она
шептала самой себе:
- Ничего, любимый мой, ничего, потерпи. Еще немножечко осталось. Вот
сейчас, вот и берег...
Она увидела в просвете холодный блеск Днепра, который с сумрачным
шуршанием наползал на мокрый песок, зыбко качал в заводи черные плоты, на
которых как будто год назад переправились сюда артиллеристы и пехотинцы
капитана Верзилина. А туман был наполнен перекатами звуков, слепыми ударами
наверху, где скакали мутно-красные вспышки разрывов, путаясь с частыми
вспышками орудий.
Туман раскалывался, гремел обвальным перемешанным эхом над головой Шуры,
и, фырча, перелетали болванки, тупо шлепались в воду.
- Вот видишь, все будет хорошо, - ласково сказала Шура, наклоняясь над
Кравчуком. - Вот наложу бинт, и все... Ты потерпи. Подождем немного и
переправимся... Туда, в госпиталь...
Бинт, второпях наложенный ниже живота, буро намок, даже на вид отяжелел.
Она разорвала индивидуальный пакет, приподняла неподатливое тело Кравчука.
Он замычал, скрипнул зубами.
- Я все сделаю, - шепотом заговорила Шура, продевая бинт под его широкую
спину - Все сделаю, родненький!
Он открыл глаза, влажные от боли, стыдливо оттолкнул ее руку со своего
живота, странно кривя губы, уже осмысленно и ясно спросил:
- Ты это?
-Я...
Он опять как-то весь ослаб, застонал, приник щекой к плащ-палатке, и
Шура, перебинтовывая, чувствовала, что и сейчас он презирал, осуждал ее, а
она говорила, успокаивая его:
- Ты силу береги. Не говори ничего. Молчи, родненький... Так будет
лучше...
Кравчук лежал тихо, заметно билась жилка на его сильной обнаженной шее.
- Не пришлось... Почему так, а? - еле внятно проговорил он.
- Что не пришлось?
- Пожить... Не вышло...
Кравчук с мучительной нежностью потерся небритой щекой о плащ-палатку,
будто хотел и не мог приласкаться к этой ставшей неуютной земле.
- Искал. Выбирал. Строгую... Ее и детей на руках бы носил... Детей люблю.
Увидел тебя, подумал: "Вот она...". А ты... не та... Не постоянная. Не
мать...
- Кравчук, милый, что ты говоришь? Все будет хорошо, - зашептала Шура те
обычные ласковые слова, которые привыкла говорить раненым, и, хотя по
движению его бровей увидела, что он понимал ее неискренность, понимал, что
уже осталось недолго жить, улыбнулась ему - Переправим тебя в госпиталь,
сделают операцию... Погоди, еще на свадьбе твоей погуляем. Ты откуда? Из
Чернигова? Напишешь письмо...
А он попросил печально и просто:
- Ну, заплачь хоть, а? По мне заплачь...
Она глядела на него с ужасом - этого никто не говорил ей никогда. Но она
не могла заплакать. Она наклонилась и поцеловала его в горячую щеку слабым
прикосновением губ.
- Нет, ты хороший, Кравчук...
Тогда он насильно отвернулся, не открывая глаз, прошептал с тоской:
- Ох, как я тебя жалел бы!.. Жалел... Я ведь тебя любил...
- Эй, сестренка! Ты с раненым, тут, что ли? Артиллеристы? - раздался над
ней задыхающийся голос. - Где плоты?
Она откинула голову. По берегу шли трое солдат-пехотинцев в
плащ-палатках, возбужденно дыша. И еще человек десять солдат сбегали по
бугру к воде; трое, придерживая, скатывали станковый пулемет.
- Вы куда? - не поняла Шура.
- Приказ отходить, сестренка. Раненого мы возьмем. На плот.
- Отходить? Как отходить? А артиллеристы?
- Не знаем. Те держатся. А нам приказ.
- Ах вон как, - она встала, - вон что...
Она сама погрузила Кравчука на плот, и простились они как близкие,
понимая, что расстаются навсегда; он сказал по-прежнему просто:
- Прощай...
- Прощай, Кравчук, - ответила она грустно. - Прощай, милый.
Так первым ушел с плацдарма сержант Кравчук. А она раньше думала, что у
него красивая, хозяйственная жена, дети, двое детей, но нет, ничего этого не
было и, наверное, никогда не будет...
Потом она поднималась по земляным ступеням к орудиям, шла все быстрее и
быстрее, пытаясь не думать о Кравчуке, и не могла. В ее памяти он был тесно
связан с Борисом Ермаковым, и ей неожиданно вспомнилось, как они стояли на
холодном ветру под гудящими соснами, на острове, в ночь переправы, и Борис,
обнимая ее, говорил полусерьезно: "Не надо слез. Я тебя еще недоцеловал".
Грузные космы тумана, переваливаясь через гребень, сползали ей навстречу
по скатам, пахло близкими ноябрьскими холодами. И Шура подумала, что
Кравчук, возможно, никогда уже не увидит легкого мелькания первого снега,
пахнущего свежим арбузом, белых полей, багрового морозного солнца над
сугробами, даже такого вот неприятного сырого тумана. И от этой страшной
простоты, неповторимости обычного стало ей трудно и больно глотать. Она
остановилась, задохнувшись. "Кравчук ничего не знал. Ничего. Я люблю Бориса,
только его...".
- Шурочка!
Она почти испуганно вскинула глаза, и первое, что реально ощутила, была
тишина, хлынувшая ей в уши. Сверху спускался человек, без шапки, в
распахнутой шинели, человек этот жестом невыносимой усталости откинул волосы
- и она увидела знакомый лоб, знакомые брови и незнакомо чужие глаза.
- Сережа?..
Она подбежала к Кондратьеву, взяла за голову, напряженно глядя в его
неизбывно утомленное, в пороховых подтеках лицо.
- Есть связь с Бульбанюком? Да?
Он смотрел сквозь нее, не видя.
- Нет, - сказал он, и взгляд его приблизился к ее зрачкам. - Шура, мы
выпустили половину снарядов по Белохатке. Кажется, Максимов держится, -
договорил он.
- Приказ отходить?
- Нет, мы остаемся. Пехота уходит.
Все вокруг орудийного дворика было чудовищно распахано, разворочено
снарядами, воронки смели бруствер, сровняли его с землей, чернеющей
обнаженным нутром, всюду тускло поблескивали вонзенные в нее рваные края
осколков. Тошнотворный запах немецкого тола, не рассеиваясь, висел в
воздухе. Шура знала этот удушающий запах и хорошо представила, что было
здесь несколько минут назад... Наводчик Елютин осторожно протирал казенник,
рассеянно взглядывая на остывающий ствол орудия, на котором зелеными
колечками завилась раскаленная краска. Кроме Елютина, никого не было на
огневой позиции, заваленной закопченными гильзами.
- Меняем огневую. Все копают, - объяснил Кондратьев, обессиленно садясь
на снарядный ящик. - Нас заметили. Танки лупили прямой наводкой...
Он покашлял стесненно.
- Встань, - приказала она.
Он встал.
- Эх ты, ученый, - сказала Шура и начала застегивать его шинель. - Что,
жарко? В госпиталь захотел? А где фуражка? Почему в кармане?
Она пригладила его влажные волосы, надела фуражку. Он глядел в туман
отсутствующим взглядом.
- Шура, - сказал Кондратьев, застенчиво покосившись на Елютина.
-Что?
Он коснулся ее локтя, отвел в траншею.
- Я прошу тебя не обращаться со мной как... с мальчиком, - заговорил он,
торопясь и волнуясь. - Я не мальчик. Ты прости меня, что я тогда вел себя
как осел. Пойми, Борис там, а мы тут. Солдаты все видят - какая глупость! Я
прошу тебя, будь со мной официальной... Ты ведь все понимаешь, правда?
- Сере-ожа, - протяжно проговорила Шура со снисходительной нежностью. - Я
все время забываю, что ты старший лейтенант...
Отступив на шаг, Кондратьев округлил глаза - она впервые увидела
сопротивление на его лице.
- Зачем ты так говоришь? - сказал он. Его окликнули из пехотных траншей:
- Артиллерист, давай сюда!
В траншее шевелились, двигались люди, долетали приглушенные команды, звон
очищаемых лопат. Кондратьев извинился и пошел, невысокий, мешковатый в своей
широкой, не по росту, шинели.
Она стояла, прислонясь к стене окопа, прикусив губу до боли. Он казался
ей незащищенным мальчиком, как-то неожиданно и случайно попавшим из тишины,
от умных книг в эту грубую обстановку обнаженных человеческих чувств, в
холод, грязь, во все то, что она испытала на себе. Он не умел носить ни
формы, ни оружия, не умел отдавать распоряжения, звание "старший лейтенант"
не шло к нему - к его косо затянутому солдатскому ремню, к стоптанным
кирзовым сапогам, к этому поднятому не по уставу воротнику шинели...
Невоенный весь. Но вид его говорил, что война не на целую жизнь, а было и
придет время, когда с поднятым воротником можно будет пробежаться по
сентябрьскому дождю или сквозь январский снегопад и потом войти в мягкое,
уютное тепло, в яркий свет городской квартиры, в полузабытое далекое
счастье.
На Кондратьева она обратила внимание месяца три назад, в летнюю жаркую
ночь. Перекинув через плечо ремень автомата, совсем один ходил он по огневой
позиции, задумчиво глядел на недалекие немецкие ракеты, задевающие бледными
дугами красную, низкую, душную луну.
"Что вы не спите? - спросила тогда она. - Вы что же, часовой?" - "Нет...
то есть да. Пусть они. Все спят", - говорил он надтреснутым ото сна голосом,
смешно чесал нос, и ей почему-то было жаль его, нездешнего, городского
старшего лейтенанта, одинокого среди лунной ночной пыльной степи, по всему
черному горизонту разрезанной ракетами.
С этого началось...
- Старший лейтенант Кондратьев? - неестественно спокойно окликнула Шура.
Он задержался у пехотных окопов, подождал ее.
- Что ты сказал о Борисе? - спросила она и даже привстала на цыпочках,
чтобы ближе увидеть его глаза.
Около орудий лопнул танковый снаряд, перекатилось эхо, пронзительно
заныли протянувшиеся в тумане осколки. И стало тихо. Лишь шуршали
плащ-палатки, шаги в пехотных траншеях, придушенно звучали короткие команды:
пехота отходила к Днепру.
Кондратьев ответил серьезно:
- С Бульбанюком ничего не известно. Дело в том, что дивизия уходит под
Днепров, а батальоны и мы остаемся здесь до особого приказа. Мы поддерживаем
батальоны.
- Поддерживаем? - изумленно воскликнула Шура. -
Мы поддерживаем один батальон Максимова. А Бульбанюк?..
Кондратьев покашлял в замазанную землей ладонь.
- Ну? - спросила она. - Ну?
- Неизвестна точно позиция Бульбанюка, - проговорил он наконец. - Гуляев
ждет связи. Неизвестно, куда стрелять.
- Эх, вы-ы! - сказала она с внезапной неприязнью и презрением в душе. -
Чего вы ждете? Чего ждете?
- Шура, я тебе должен сказать прямо: все наши плоты и твой санитарный я
отдал пехоте по приказу Гуляева. Им не хватает плотов.
- К чему же санитарный? - сказала Шура насмешливо и упрекающе, точно он
вновь нуждался в ее защите. - Ну, зачем?
Несколько минут спустя она появилась в глубоком окопе взвода у
...Закладка в соц.сетях
