Жанр: Драма
Повести
...ь и место его занял
командир первого взвода Кондратьев, санинструктор Шурочка стала властно, на
виду всей батареи, брать его в руки, командовать им, и Кравчука оскорбляло
это бабье вмешательство. До этого он пытался ее защищать: тонкая, с высокой
грудью, в ладной, всегда чистой гимнастерке, в хромовых сапожках, она
вызывала в нем трудную тоску по женской ласке, но когда теперь Деревянко
едко говорил, что она из тех, кто вечером ляжет на одном конце блиндажа, а
утром проснется на другом, Кравчук не останавливал его, как прежде.
- Так как же, товарищ старший лейтенант? - переспросил Кравчук, в темноте
чувствуя на себе взгляд Шурочки. - Снова купаться будем?
Помолчав, Кондратьев ответил тихо:
- Вряд ли все переправимся нынче ночью. Только что я разговаривал с
саперным капитаном. Ругается на чем свет стоит - восемь человек у него за
два часа выкосило. Пойдемте. Посмотрим, как там...
Он встал, и Кравчук увидел в мерцании ракет его сутуловатую фигуру в
мешковатой шинели с нелепо торчащим воротником.
"Экий слабак, искупался в Днепре - простуду схватил", - неодобрительно
подумал никогда в жизни не болевший Кравчук. Шурочка тоже поднялась, гибко,
бесшумно, только сапожки скрипнули. Сказала властно:
- Старший лейтенант Кондратьев!
- Что, Шурочка?
- С вашим бронхитом не советую лазить в воду. Вам у костра погреться
надо. Портянки просушить. Шинель. Выпить водки с аспирином.
- Что же делать, Шурочка? - виновато ответил Кондратьев. - Старшины нет.
Водки нет.
"Что ты, умная такая, раньше обо всем этом молчала?" - сообразил Кравчук
и со злостью сказал:
- На войне нет бронхита.
Кондратьев смущенно проговорил:
- Да, да, конечно. Идемте, Кравчук.
- Что же, пойдем! - твердо сказала Шурочка, будто Кондратьев обращался к
ней. И пока шли впотьмах меж сосен, пока шагали по острову к берегу, Кравчук
неотступно слышал позади тонкий, решительный скрип песка под Шурочкиными
сапогами, думал: "Экая сатана-бабенка, ничего не боится, закрутит
Кондратьеву голову И кто это выдумал женщин на войне держать! Одна беда,
неразбериха, тоска от них".
Они задержались на берегу, в сырой тьме, пронизываемые ветром. С явным
недоверием прислушались к короткому затишью на той стороне - странно молчали
пулеметы в непроницаемо сгустившейся ночи, оттуда, из темноты, веяло
сладковатой гнильцой трупов.
- Вот, - прошептал Кравчук. - Притихли...
- Ужин, - ответил Кондратьев, сдерживая кашель. - Немцы пунктуальны...
Потом донесся спешащий, стук топора, голоса вблизи воды, отрывистые
команды: "Шевелись; По-быстрому!" Там, внизу, ползали саперы вокруг
сколачиваемого парома, и Кондратьев окликнул:
- Капитан, капитан!
- Кто там? Эй! Кто там? - отозвался из потемок прокуренный начальственный
баритон. - Давай сюда!
Кондратьев не успел ответить. Над Днепром с шипеньем повисли гроздья
ракет, заработали пулеметы, смешались зеленые и белые светы в небе,
смешались трассы, конусом несясь к парому, и весь берег, фигурки саперов
озарились, проступили из ночи, как на желтом листе бумаги. Гулко сдваивая,
ударили танки. Слева возник широкий дымящийся синий столб, скользнул по
берегу и уперся в какую-то лодчонку, подле которой мигом рассыпались люди.
- Ложись!
Они упали на мокрый песок, в свежую щепу у самого парома, над головой
взвизгивали трассирующие пули.
- Разрывные, - пояснил Кравчук и увидел: к лежавшему впереди Кондратьеву
подползает от парома человек в офицерской фуражке.
- Кто такие? - спросил, преодолевая одышку, начальственный баритон.
- Как дела с паромом? - ответил Кондратьев.
- А вы не видите? Ей-Богу! Ходите, демаскируете. Людей у меня косит.
Дайте солдат. Человек пять-шесть. Пришлите людей... И дуйте отсюда.
- Сколько нужно людей?
- Десять человек.
- Много просите, - мягко возразил Кондратьев, и Кравчук, услышав, подумал
облегченно: "Вроде правильно...".
- Давай, давай отсюда, артиллеристы... Видишь, прожектора появились...
Давай! Не демаскируй!
Они ползком выбрались из района саперов и молча двинулись в глубь
острова. Кондратьев покашливал. Шурочка шла рядом с ним. Кравчук спросил:
- Кого пошлем?
- Подумаем, - невнятно ответил Кондратьев. Впереди послышалось фырканье
лошади, легкий металлический звук; поддеревьями, низко над землей, затлели
угольки, дохнуло теплым запахом подгоревшей пшенной каши.
- Кто идет? - раздался неподалеку полувеселый окрик.
- Это вы, Скляр? - спросил Кондратьев. - Что, нашли старшину?
- Товарищ старший лейтенант, вы только, пожалуйста, не удивляйтесь. Вы не
поверите своим ушам! - торопясь, оживленно заговорил невидимый в темноте
Скляр. - Вы не поверите своим ушам, кого я привез от старшины! Он был у
старшины...
- Что, что? - не понял Кондратьев. - О чем вы?
- Я вам не скажу, вы сами посмотрите! - восторженно воскликнул Скляр. -
Это почти военная тайна...
Кравчуку не понравился такой вольный оборот речи.
- Что такое? - грозно повысил голос Кравчук. - Почему так со старшим
лейтенантом?
- Я извиняюсь! Товарищ старший лейтенант... товарищ сержант, вы не
поверите своим ушам! Вы сами посмотрите, - произнес Скляр секретным шепотом.
- Там, в воронке!..
Они подошли к бомбовой воронке: снизу доносился говор. Кондратьев откинул
брезент, и все трое соскользнули вниз, к костру, в дым, в тепло, в запах
парных шинелей.
Возле огня в окружении солдат и потного растерянного старшины Цыгичко
сидел на ящике капитан Ермаков, свежевыбритый, веселый, в расстегнутой на
груди шинели, ел из котелка горячую кашу, дул на ложку, глядя на вошедших
темными улыбающимися глазами. И обрадованный Кравчук мгновенно успел
заметить, как Шурочка прикусила белыми зубами губу, как золотая пуговка на
высокой ее груди всколыхнулась, как у Кондратьева стало беззащитным лицо.
- Сережка!.. - воскликнул Ермаков, швырнул со звоном ложку в котелок и,
оттолкнув умиленно заморгавшего старшину, встал навстречу. - Здравствуй,
Сережка! Здравствуй, Шура! Здорово, брат Кравчук!
Он сильно обнял Кондратьева, потом Кравчука, шутливо обнял и Шуру, звонко
поцеловал ее в щеку и засмеялся.
- А ну-ка садись все! Старшина, котелки да горячую кашу! Да пожирней у
меня! Мигом!
- Слушаюсь, товарищ капитан!
Старшина Цыгичко, пожилой человек с острым хрящеватым носом и пухлым
откормленным лицом не вылез - выпорхнул из-под брезента, струйка песка
зашуршала, скатываясь к сапогам Шурочки, а Кондратьев опустился на угол
ящика, проговорил взволнованно:
- Неожиданно ты. Из госпиталя? А я вот за тебя командую...
- Очень рад, - сказал Ермаков. - Слушай, по дороге узнал, что у тебя
четыре орудия на той стороне, а здесь ребята рассказали, что только два...
Значит, половины батареи нет? Объясни, пожалуйста.
Кондратьев вздохнул, положил руки на колени и сконфуженно стал говорить,
что только два орудия удалось переправить на правый берег: одно прямым
попаданием разбило на пароме, на середине Днепра, плоты затонули; четвертое
орудие еще не вернулось из армейских мастерских, оно там второй день; вчера
убило лейтенанта Григорьева, ранило сержанта Соляника, наводчика Дерябина,
остальные добрались сюда вплавь, с ранеными. Это было прошлой ночью...
Ермаков ковырнул ложкой дымящуюся кашу, бросил ложку в котелок.
- Значит, фактически батареи нет?
- Да, я сейчас от саперов. Просят людей. Бесконечные потери у них.
- Сколько же они просят людей?
Кондратьев закашлялся, отвел лицо, смущенно стряхивая слезы, выдавленные
бухающим, простудным кашлем.
- Шесть человек.
По острову пронеслись скачущие разрывы - вдоль берега, ближе, ближе, -
брезент упруго вогнулся. Все сидевшие в воронке напряженно начали есть,
никто не глядел на Ермакова, на Кондратьева, все ожидали: шесть человек, -
значит, идти сейчас от этого костра туда, под огонь, в холодную воду, чтобы
выполнять чужую работу саперов.
- На чужой шее хотят в рай съездить, - сказал Деревянко безразлично.
Лузанчиков, закутавшись в кравчуковскую плащ-палатку, блестя глазами,
придвинулся к костру, Елютин с недоверчивым видом поскреб пустой котелок,
перевернул его, на дно невозмутимо положил часы. И придержал их рукой,
потому что часы, позванивая, заплясали от взрывов. Бобков преспокойно
вытирал соломой ложку, посматривал на хмурого
Кравчука, из-за спины его вопросительно выглядывал телефонист.
Разрывы скакали по острову. Один из них тяжко встряхнул воздух над
брезентом.
Тогда в воронку, расплескивая на добротную офицерскую шинель кашу из
котелков, шумно вкатился на ягодицах старшина Цыгичко, фальшиво посмеиваясь,
сообщил:
- Як саданет коло кухни, чтобы его дьявол! Коней начисто побьет! А
прожектором по берегу... да пулеметы... Чешет, як сатана!
Он возбужденно раздувал хрящеватый нос, ставя котелки, и почему-то
искательно улыбнулся Шурочке. А она, напряженно следя за колебанием костра,
проговорила с насмешливой дерзостью:
- Все снаряды рвутся около кухни. Давно известно! Стреляют у нас, а
снаряды рвутся у вас.
Но в это мгновение никто не поддержал ее. Старшина осторожно вздохнул
через ноздри, отошел в тень, аккуратно соскребывая щепочкой кашу на шинели.
- Шесть человек? - переспросил Ермаков и посмотрел на Кондратьева почти
нежно. - Ни одного человека. Куда, к черту, вы годны сейчас? Наворачивай
кашу.
- Я обещал саперам, - возразил Кондратьев, от волнения картавя сильнее
обычного, и наклонился к огню, стиснув на коленях худые руки. - Видел, что
происходит на острове? Саперы просто не успевают...
Ермаков носком сапога толкнул дощечку в костер, отчего зазвенела
начищенная шпора, громко позвал:
- Старшина! - И когда Цыгичко со сладким ожиданием оборотил к нему сытое
лицо свое, спокойно спросил: - Сколько раз за мое отсутствие опаздывали в
батарею с кухней?
- Товарищ капитан!.. Як же можно?
- Полагаю, не меньше шести раз. Таким образом: отберите пять человек
ездовых, вы - шестой. И в распоряжение саперов. Повара Караяна оставьте за
себя. Все.
В быстрых, ищущих опору пальцах старшины сломалась щепочка, которой он
чистил шинель, выбритые щеки задрожали.
- Товарищ капитан...
Ермаков внимательно оглядел его с ног до головы, спросил тоном некоторого
беспокойства:
- Много ли у вас еще годных шинелей в обозе, Цыгичко?
- Нету, товарищ капитан... Як же можно?..
- На самогон меняете? Или на сало? У вас было двенадцать шинелей в
запасе. - Ермаков бесцеремонно повернул мгновенно вспотевшего старшину на
свет, опять осмотрел его. - Что ж, прекрасная офицерская шинель. Отлично
сшита. Снимите, она вам мала. Вы растолстели, Цыгичко. У вас не фронтовой
вид. - И обернулся к Кондратьеву: - Снимите-ка свою шинель. И поменяйтесь.
Как вы раньше не догадались, Цыгичко? Люди ходят в мокрых шинелях, а вы и
ухом не шевельнете.
Цыгичко задвигался, не сразу находя пуговицы, начал торопливо
расстегивать шинель, а Кондратьев, с красными пятнами на щеках, невнятно
проговорил:
- Не стоит... Не надо это... Зачем? Пальцы Цыгичко замедлили скольжение
по пуговицам. Заметив это, Ермаков чуточку поднял голос:
- Снять шинель!
Старшина, суетливо ежась, как голый в бане, снял шинель, отстегнул
погоны, и Кондратьев неловко накинул ее на влажную гимнастерку.
- Марш! - сказал Ермаков старшине. - И через десять минут с людьми к
саперам. Думаю, ясно. - Он улыбнулся молчавшей Шурочке. - Пошли!
"Хозяин приехал", - удовлетворенно подумал строго наблюдавший все это
сержант Кравчук.
И понимающе посмотрел в спину Шурочке, которая вслед за Ермаковым покорно
выбиралась из воронки.
- Ты ждала меня, Шура?
- Я? Да, наверно, ждала.
- Почему говоришь так холодно?
- А ты? Неужели тебе женщин не хватало там, в госпитале? Красивый,
ордена... Там любят фронтовиков... Ну, что же ты молчишь? Так сразу и
замолчал...
- Шура! Я очень скучал...
- Скуча-ал? Ну кто я тебе? Полевая походная жена... Любовница. На срок
войны...
- Ты обо всем этом подумала, когда меня не было здесь?
- А ты там целовал других женщин и не думал, конечно, об этом. Ах, ты
соскучился? Ты так соскучился, что даже письмеца ни одного не прислал?
- Госпиталь перебрасывали с места на место. Адрес менялся. Ты сама
знаешь.
- Я знаю, что тебе нужно от меня...
- Замолчи, Шура!
- Вот видишь, "замолчи"! Что ж, я ведь тоже солдат. Слушаюсь.
- Прости.
Он сказал это и услышал, как Шура ненужно засмеялась. Они остановились
шагах в тридцати от воронки. Ветер, колыхая во тьме голоса все прибывавших
на остров солдат, порой приносил струю тошнотворного запаха разлагающихся
убитых лошадей, с сухим шорохом ворошил листьями. Они сыпались, отрываясь от
мотающихся на ветру ветвей, цеплялись за шинель, - по острову вольно гулял
октябрь. Впотьмах смутно белело Шурино лицо, угадывались тонкие полоски
бровей, но ему был неприятен этот ее ненужный смех, ее вызывающий, горечью
зазвеневший голос. Ермаков сказал:
- Что случилось, Шура?
Он притянул ее за несгибавшуюся спину, нашел холодные губы, с жадной
нежностью, до боли, почувствовав свежую скользкость ее зубов. Она отвечала
ему слабым равнодушным движением губ, тогда он легонько, раздраженно
оттолкнул ее от себя.
- Ты забыла меня? - И, помолчав, повторил: - Забыла?
Она оставалась недвижной.
- Нет...
- Что "нет"?
- Нет, - сказала она упрямо, и странный звук, похожий на сдавленный
глоток, вырвался из ее горла.
- Шура! В чем дело? - Он взял ее за плечи, несильно тряхнул.
Она все молчала. Справа, метрах в пятнадцати, ломясь через кусты и
переговариваясь, прошла группа солдат к Днепру, один сказал: "К утру успеть
бы...".
Нетерпеливо переждав, он опять обнял ее, приблизил ее лицо к своему,
увидел, как темные полоски бровей горько, бессильно вздрогнули, и, откинув
голову, кусая губы, она беззвучно, прерывисто, стараясь сдерживаться,
заплакала. Она словно рыдала в себя, без слез.
- Ну что, что? - с жалостью спросил он, прижимая ее, вздрагивающую, к
себе.
- Тебя убьют, - выдавила она. - Убьют. Такого...
- Что? - Он засмеялся. - Прекрати слезы! Глупо, черт возьми! Что за
панихида?
Он нашел ее рот, а она резко отклонила голову, вырвалась и, отступая от
него, прислонилась спиной к сосне; оттуда сказала злым голосом:
- Не надо. Не хочу. Ничего не надо. Мы с тобой четыре месяца. Фронтовая
любовница с ребенком?.. Не хочу! И меня могут убить с ребенком...
- Какой ребенок?
- Он может быть.
- Он, может быть, есть? - тихо спросил Ермаков, подходя к ней. - Что уж
там "может быть"! Есть?
- Нет, - ответила она и медленно покачала головой. - Нет. И не будет. От
тебя не будет.
- А я бы хотел. - Он улыбнулся. - Интересно, какая ты мать. И жена... Ну,
хватит слез. В госпитале я тебе не изменял. Умирать не собираюсь. Еще тебя
недоцеловал. Поцелуй меня.
Шура стояла, прислонясь затылком к сосне.
- Ну, поцелуй же, - настойчиво попросил он. - Я очень соскучился. Вот так
обними (он положил ее безжизненные руки к себе на плечи), прижмись и
поцелуй!
- Приказываешь? Да? - безразличным голосом спросила она, пытаясь
освободить руки, однако он, не отпуская, уверенно обвил их вокруг своей шеи.
- Глупости, Шура! Ведь я еще не командир батареи. Пока Кондратьев.
- А уже всем приказывал! Как ты любишь командовать!
- Все же это моя батарея. Честное слово, укокошит ни с того ни с сего,
как ты напророчила, и не придется целовать тебя...
Шура со всхлипом вздохнула, вдруг тихо подалась к нему, слабо придавилась
грудью к его груди, подняла лицо.
Он крепко обнял ее, ставшую привычно податливой.
"Опять, все опять началось", - подумала Шура с тоской, когда они шли к
батарее.
Ермаков говорил ей устало:
- Я рвался сюда. К тебе. Неужели не веришь?
"Нет, я не верю, - думала Шура, - но я виновата, виновата сама... Ему
нужно оправдывать ненужную эту любовь, в которую он тоже не верит... Все
временно, все ненадежно... Он рвался сюда? Нет, не я тянула его. Он
относится ко мне как вообще к любой женщине, ни разу не сказал серьезно, что
любит. Только однажды сказал, что самое лучшее, что создала природа, - это
женщина... мать... жена... Жена!.. Полевая, походная... А если ребенок?
Здесь ребенок?"
Злые, внезапные слезы подступили к ее горлу, сдавили дыхание.
А он в это время, сильно прижимая ее плечо к своему, спросил
обеспокоенно:
- Ну, почему молчишь?
Тогда она ответила, сглотнув слезы:
- В батарею пришли.
В отдаленном огне ракет возникли темневшие между деревьями снарядные
ящики. Силуэт часового не пошевелился, когда под ногами Бориса и Шуры
зашуршали листья.
- Там, у ящиков! Часовой! - окликнул Ермаков. - Заснули? Унесут в мешке к
чертовой матери за Днепр!
Круглая фигура часового затопталась, задвигалась, и тут же ответил
обнадеживающий голос Скляра:
- Я не сплю, нет. Я слушаю, как ветер свистит в кончике моего штыка. Все
в порядке.
- Так уж все в порядке? - сказал Ермаков, поглядев на скользящий по
кромке берега голубой луч прожектора. - Немцы жизни не дают, а ты - "в
порядке"...
- Так точно. Вчера искупали. Нас и пехоту. А пехота вся на этот берег -
назад. Как мухи на воду. Все обратно, на остров... А если опять искупают?
- Позови Кондратьева, - приказал Ермаков.
- А он старшину с ездовыми к саперам повел.
- Узнаю интеллигента. Не мог послать Кравчука, - насмешливо сказал
Ермаков. - Пошли, Шура, к ним.
- Куда? - Шура стояла, опустив подбородок в воротник шинели.
- К саперам.
- Не надо этого. Не надо! - неожиданно страстно попросила она. - Зачем
тебе?
Он посмотрел на нее удивленно. Никогда раньше она не вмешивалась в его
дела; просто он не допустил бы, чтобы она как-то влияла на его поступки. Но
почему-то сейчас, после близости с ней, после ее приглушенных слез, к
которым он не привык, которые были неприятны ему, он не мог рассердиться на
нее. И он ответил полушутливо, не заботясь, что подумает об этом Скляр:
- Война тем война, что везде стреляют. Значит, ты не разлюбила меня,
Шура? - нагнулся, отцепил шпоры, небрежно кинул их на снарядный ящик. -
Спрячь, Скляр.
- Это уж верно, демаскируют, - согласился Скляр. - Ни к чему. А мне как,
товарищ капитан? К вам опять в ординарцы? Или как?
С дороги, гудевшей сквозь ветер отдаленным движением, голосами, внезапно
вспыхнули, приближаясь, покачиваясь на стволах сосен, полосы света.
Скляр сорвался с места, суматошно крича:
- Стой! Гаси свет! Куда прешь? Не видишь - батарея? Гаси фары, говорят!
Фары погасли.
- А мне батарею и не нужно, не голоси, ради Бога! Вконец испугал, колени
трясутся. Мне капитана Ермакова.
Низкий "виллис", врезаясь в кусты, затормозил, и по невозмутимому голосу,
затем по легким шагам Ермаков узнал Витьковского.
- Ты? Что привез?
- Я, - ответил Жорка, весь приятно пропахший бензином, и что-то сунул в
руку капитана. - Скушайте галетку. Великолепная, немецкая. Вас срочно в штаб
дивизии. Иверзев вызывает...
- Иверзев?
- Ага. - Жорка потянул Ермакова за рукав, дыша мятной галеткой, зашептал:
- Тут вроде форсировать не будут. Что-то затевается. Вроде Володи. Вас -
срочно. Скушайте галетку-то...
- Галетку? - задумчиво спросил Ермаков. - А много у тебя этих галеток?
Жорка обрадованно ответил:
- Да полмешка, должно. В машине с запчастями вожу. Чтоб полковник не
заметил. Он что увидит - р-раз! - и за борт. И чертей на голову. В Сумах на
немецких складах взял.
- Давай сюда, аристократ. Выкладывай мешок на ящики. Скляр, отнеси
ребятам конфискованное...
Он подошел к Шуре, пристально взглянул в белеющее лицо и не увидел, а
угадал затаенную не то тревогу, не то радость по выгнутым ее бровям.
- Что? - спросила она шепотом.
- Еду. Передай Кондратьеву. И пусть не щеголяет интеллигентностью. - И
чересчур поспешно, холодно поцеловал, едва прикоснулся к губам ее. Она
чувствовала тающий холодок его поцелуя и ревниво и мстительно говорила самой
себе: "Уже не нужна ему. Нет, не нужна".
А он, садясь в "виллис", спросил:
- Может, со мной поедешь?
- Нет, Борис. Нет...
- Ограбили! - сказал Жорка и засмеялся.
"Виллис" тронулся, затрещали кусты. Шура, опершись рукой на снарядный
ящик, смотрела в потемки, где трассирующей пулей стремительно уносился
рубиновый огонек машины, и с тоскливой горечью думала: "Ограбили. Это он обо
мне сказал".
Глава четвертая
В этом маленьком селе тылы дивизии смешались с полковыми тылами, - все
было забито штабными машинами, санитарными и хозяйственными повозками,
дымящими кухнями, распространявшими в осеннем воздухе запах теплого варева,
заседланными лошадьми полковой разведки, дивизионных связных и ординарцев.
Все это в три часа ночи не спало и жило особой, лихорадочно возбужденной
жизнью, какая бывает обычно во время внезапно прекратившегося наступления.
Круто объезжая тяжелые тягачи, прицепленные к ним орудия, темные,
замаскированные еловыми ветвями танки, Жорка вывел наконец машину на
середину улицы, повернул в заросший наглухо переулок. "Виллис" вкатил под
деревья, как в шалаш; сквозь ветви уютно светились красные щели ставен.
Жорка, соскакивая на дорогу, сказал:
- Полковник сперва к себе велел завезти. Свои, свои в доску! - отозвался
он весело на окрик часового у крыльца. - Чего голосишь - людей пугаешь?
Ермаков взбежал по ступеням и, разминая ноги, вошел в первую половину
хаты, прищурился после тьмы. Пахнуло каленым запахом семечек, хлебом. На
столе в полный огонь горела трехлинейная керосиновая лампа с вычищенным
стеклом, освещая аккуратно выбеленную комнату, просторную печь, вышитые
рушники под тускло теплившимися образами в углу Сияя изумленной радостью, от
стола услужливо привскочил, оправляя гимнастерку, полковой писарь, и
начищенная до серебристого мерцания медаль "За боевые заслуги" мотнулась на
его груди.
- Товарищ капитан! Здравия желаю! - взволнованной хрипотцой пропел он,
вытянулся, а правую, измазанную чернилами ладошку суетливо вытер о бок. - Из
госпиталя? К нам?
- Привет, Вася! Жив? - ответил Ермаков и не без интереса заметил возле
печи незнакомого солдата, который позевывал и с задумчивым видом поигрывал
новеньким парабеллумом. Крепко сбитый в плечах, был он в офицерских яловых
сапогах, в суконной гимнастерке, на ремне лакированно блестела расстегнутая
немецкая кобура.
- Разведчик? - спросил Ермаков, слыша приглушенные голоса из другой
половины. - "Языков" привели?
- Точно. - Солдат подбросил парабеллум, втолкнул его в кобуру на левом
бедре: так носили пистолеты немцы.
- Полковник с ними разговаривает, - таинственно шепнул Вася. - Долго они
чего-то...
Ермаков вошел в тот момент, когда полковник Гуляев, очевидно, заканчивал
допрос пленных. Он сидел за столом, утомленный, грузный, со вспухшей шеей,
заклеенной латками пластыря, повернувшись всем телом к узколицему
лейтенанту-переводчику с косыми щеголеватыми бачками. Увидев на пороге
Ермакова, оборвал речь на полуслове, в усталых глазах толкнулось
беспокойство, сказал:
- Садись, капитан.
При виде незнакомого офицера высокий, в коротенькой куртке немец вскочил,
разогнувшись пружиной, по-уставному вскинул юношеский, раздвоенный ямочкой
подбородок. Другой немец не пошевелился на табурете; уже лысеющий со лба,
сухонький, желтый, будто личинка, он, чудилось, ссутулясь, дремал; его ноги
были толсто забинтованы, напоминая тряпичные куклы.
На столе с гудением ярко горели две артиллерийские гильзы, заправленные
бензином.
Ермаков присел на подоконник, и высокий молодой немец тотчас же сел,
задвигался на табурете, нервно пригладил рукой волосы, вопросительно
озираясь на Ермакова.
- Сегодня взяли, - сказал полковник вполголоса. - Пулеметчики. Вот этот
щупленький, раненый, когда брали, хотел себя прикончить. Ефрейтор... между
прочим, рабочий типографии. Киндер, киндер, трое киндер у него. А этот
молодой - слабак.
- Ja, ja(1), - с улыбкой, предупреждающе постучал себя в грудь молодой и
показал палец, давая понять, что у него тоже есть ребенок, а лысеющий
сутулый слепо посмотрел на его палец и равнодушно пожевал губами.
- Время идет, - недовольно сказал полковник переводчику - Спросите этого
еще раз... где у них резервы? Расспросите подробнее. На что рассчитывают?..
Молодого не спрашивай, этот что угодно наплетет... щупленького...
Переводчик торопливо и отчетливо заговорил, обращаясь к щупленькому;
немец неподвижно, как слепой, посмотрел ему в губы, приподнял одну
ногу-куколку, переставил ее и начал отвечать замедленно, ровным, въедающимся
голосом. Переводчик забегал карандашом по бумаге, упредительно наклонился к
Гуляеву:
- Оборона вглубь на несколько километров. В несколько эшелонов. На
флангах танки. Артиллерия. Это Восточный вал. Он закрывает путь к Днепрову
Все офицеры и солдаты это знают. Приказ по армиям - ни шагу назад. За
отступление - расстрел. Здесь люфтваффе. Они закончат здесь победоносную
войну Разобьют русские армии и перейдут в наступление. Днепр - это перелом
войны. До Днепра немецкая армия отступала. Это был тактический ход.
Сохранить силы... Причем здесь находятся и эсэсовские части. Они стреляют до
последнего патрона. Потому что мы их не пощадим. Как, впрочем, не пощадим и
немцев пленных. Мы им устроим телефон...
- Скажи на милость, - произнес Гуляев, рассеянно барабаня пальцами по
столу - Ни шагу назад. А спроси-ка его, что такое телефон?
Опять ровный въедающийся голос, и опять карандаш переводчика забегал по
бум
...Закладка в соц.сетях
