Жанр: Драма
Повести
...е понимая, что
произошло, он увидел в распадающемся свете ракеты Чибисова, лежащего на
боку; тот, трясясь как в тике, одной рукой зажимал предплечье, другой тянул
к себе автомат, выбитый, отброшенный в сторону какой-то силой, - и Уханов
крикнул яростным шепотом:
- Не ори! Заткнись, ни звука! - и подполз к Чибисову вплотную, отнял его
рукавицу от предплечья. - Почему орешь? Ранило? Что плечо зажимаешь?
- Вот... рука онемела, стрелять не могу, сержант...
- Не рука онемела, а задело малость! Не чуешь? Дай-ка посмотрю! - Уханов
тщательно ощупал, осмотрел тронутый пулей край чибисовской шинели, уже
слегка увлажненный кровью, выругался в сердцах: - Зачем стрелял, чертов
папаша? Я подавал команду? На кой дьявол, спрашивается, стрелял?
- Сержант, прости ты меня!.. Не могу я лопотание их слышать... не
вытерпел я, прости ты меня...
Некоторое время Уханов глядел на Чибисова с укоризненной жалостью, потом
приподнял его с земли, скорченного, дрожащего, видно, вгорячах еще не
чувствовавшего ранения, прислонил спиной к гусенице, выговорил зло:
- Плен, что ли, вспомнил? Везет тебе, папаша, как утопленнику! Сразу пулю
поймал! - Он отщелкнул диск с автомата Чибисова, повесил автомат ему на шею,
потом, охлаждая себя, провел закостенелой на морозе рукавицей по своему
лицу, проговорил: -Давай, папаша, ползи назад! Возле кухни тебе пшенку давно
варить надо, а не здесь... Прижимайся к земле, а то добавит. В тыл, папаша,
Зоя перевязку сделает! Мотай назад!
Он толкнул его; и, после того как боком, нелепо подволакивая тело,
Чибисов пополз, заелозил между воронками, стал отдаляться назад, Уханов упал
грудью на снег, зубами хватая пресную, пропахшую порохом влагу - жажда
мучила его.
- Уханов, Уханов!
Он оторвался от земли, расслышав вблизи тревожный оклик справа, где
проходила траншея боевого охранения, и глянул туда - вытянутыми вперед
тенями бежали к нему Кузнецов и Рубин; окатив ветром, оба с бега легли возле
Уханова, удерживая рвущееся дыхание, и тогда, опережая вопросы, он выговорил
сиплой скороговоркой:
- Чибисова ранило, не шибко, в руку. Назад его послал. Обойдемся,
лейтенант.
- Так и знал! - Кузнецов поморщился. - Ладно. Может быть, к лучшему. - И
быстро заговорил, подползая ближе: - Представь, Уханов, я ребят из боевого
охранения встретил. С каким-то пулеметчиком усатым разговаривал. Собирают
патроны по всей траншее. В пулеметах смазка замерзла. Отогревают. Думал, уж
никого нет, а оказалось, сидят. Несколько человек. Хотя ни одного командира
в живых. Сказали, что отсюда до двух подбитых бронетранспортеров метров сто
пятьдесят. Подождем, пока немцы успокоятся, и двинем дальше без выстрелов.
- Легко отвоевался, хвост моржовый, скажи ты! - с угрюмым разочарованием
произнес Рубин. - Небось рад-радешенек мужичонка: выжил, мол!..
- Без выстрелов, лейтенант? - переспросил Уханов, сплевывая от мерзкого
толового вкуса во рту, и с невозмутимым лицом потянулся к автоматному диску
Чибисова, затолкал его за пазуху. - Согласен. Эти похоронники только для
острастки пуляют. Уверен, проскочим, лейтенант.
Взвывающие звуки танковых двигателей, железорежущие, с перебоями, как
бывает на холостом ходу, донеслись справа, из станицы, и эхом раздробили
темноту ночи, ее секундное затишье.
- Прогревают, значит, моторы, - сказал Кузнецов, прислушиваясь. - Совсем
рядом. Ну что ж!..
Рубин заерзал на животе, хищно обнажил мелкие зубы, мгновенно поднятый
резкой командой:
- Вперед! Проскочим!
Сто пятьдесят метров, это узкое пространство степи, оставшееся до двух
бронетранспортеров на краю балки, преодолевали короткими перебежками; потом,
выжидая, лежали в снегу, переползали среди множества в этом месте воронок.
Похоронная команда немцев, собиравшая трупы в машину, прекратила огонь и
осталась слева, несколько позади. Однако впереди, над окраиной южнобережной
станицы, где гудели прогреваемые танковые моторы, то и дело в разных ее
концах стали вздыматься серии ракет, неспокойно иллюминируя степь каждые
пять секунд.
Там, впереди и справа, немцы, очевидно, были потревожены стрельбой на
берегу, с двух направлений наблюдая за степью, но сами огня не открывали,
опасаясь вблизи задеть своих. Так, по крайней мере, представлялось
Кузнецову, когда после перебежек подползли наконец к двум бронетранспортерам
и, обессиленные, распластались на снегу. Рубин сапно дышал, заглатывая ртом
воздух, у Кузнецова вконец одеревенело исхлестанное поземкой лицо, сердце
билось, захлебываясь, сдвоенными ударами. Минуты две лежали без движения:
подняться было невозможно. Уханов, первым отдышавшись, прикладом автомата
уперся в землю и встал, прислонился к борту бронетранспортера, проговорил
охриплым шепотом:
- Похоже, лейтенант, воронка метров пятьдесят вправо. Перед балкой. Опять
ползти придется. А светят - как днем. Чуют нас они, собаки!..
Перебросив автомат через руку - пальцы покалывало иголочками, - Кузнецов
встал рядом с Ухановым, глядя в ядовито и широко воспламеняющееся за
бронетранспортерами пространство, где бугрились беловатые выступы
предполагаемой воронки. Справа низкими полукруглыми копнами проступали
первые синезаснеженные крыши станицы, на которые, взвиваясь, шрапнельно
расколов огнями небо, спадали в освещенном морозном клубящемся тумане
рассеянные брызги ракет, и Кузнецову с давящим, щекотным ощущением в груди
от неправдоподобной близости к немцам явно показалось, что он различает в
проулках и между первыми домами темнеющие башни прогреваемых танков и слышит
в треске, в гудении моторов перекликающиеся голоса.
"Не может быть! Не может быть, что разведчики в воронке, так близко от
немцев! Вероятно, где-то есть другие два бронетранспортера, не эти!.."
И, подумав, что они ошиблись направлением, не туда пришли, что все
сейчас, в таком упорном отчаянии сделанное ими, напрасно, бессмысленно,
Кузнецов, испытывая то же неисчезающее щекотное ощущение в груди, никак не
решаясь отдать команду на последний бросок в сторону воронки, с насилием над
собой приказал:
- Уханов, ползком вперед - и узнать. Эта ли воронка, черт ее знает. А то
наползаем под носом у фрицев.
- Похоже, она, лейтенант.
- Проверь. Будем ждать здесь...
- Узнаем, лейтенант.
Уханов не сказал больше ничего, но как только пополз от
бронетранспортеров и стала медленно растворяться, сливаться со снегом
широкая его спина в рябящих переливах накатываемой поземки, Кузнецов
наготове, с притиснутым под мышкой прикладом автомата, сдернув рукавицу,
нашел почти бесчувственным пальцем спусковую скобу, нащупал твердость
спускового крючка, плечо плотнее уперлось в борт бронетранспортера.
"Если мы ошиблись, - прошло в сознании Кузнецова, - оставлю Рубина и
Уханова здесь, а сам найду воронку... Я их повел сюда. Не имею права
рисковать ни одним человеком!.."
Эти заметные впереди выбросы забеленной земли могли оказаться бруствером
первых окопов боевого охранения немцев, и Кузнецов в предельном напряжении
каждого мускула не отрывал взгляда от ползущего в вихрях снега Уханова,
готовый при первом выстреле из немецких окопов прикрыть его автоматным
огнем. На долю минуты в темном, как ослепление, промежутке между двумя
ракетами он потерял его из поля зрения и даже вздрогнул: остро ударила по
нему непонятная тишина; потом новое сияние над крышами станицы - вокруг
ровная, озаренная гладь снега, мотание на низовом ветру кустов по степи, без
шевелящегося впереди белого бугра. Танковые моторы в станице смолкли.
- Рубин, видишь Уханова? Видишь или нет?
- Лейтенант, чего тихо стало? Нету его, нету, как провалился куда, -
задышал Рубин, привставая на корточках, вытягивая к Кузнецову свое большое
озябшее тревожное лицо. - Не залапали его? А? Лейтенант...
Но сейчас же спереди, из шелестящей в стеблях кустов зыби снега, из
непроглядной тьмы, сомкнутой после химически окрасившего степь света, не то
возглас, не то зов, обрывистый, торопящий:
- Сюда!.. Сюда!
- Рубин, вперед! - скомандовал Кузнецов и, уже не сознавая меру опасности
или облегчения, с шершавым ознобом в спине, бросился вперед, на зов Уханова
в спасительной пятисекундной темноте.
Рубин вскинул автомат, рванулся за ним, тяжко сопя за плечом.
Глава двадцать вторая
Огромная бомбовая воронка, метрах в ста от балки, оказалась именно той
воронкой, в которой вынуждены были укрыться дивизионные разведчики при
запоздалом возвращении из поиска, врасплох застигнутые боем. Тогда, в начале
боя, она, видимо, страшно и разверсто черная, дымилась после бомбежки в
солнечной белизне степи, и танки, атакуя из балки, поднявшись на
возвышенность, обходили ее, потом два бронетранспортера прошли мимо в
нескольких метрах, а орудия батареи вели огонь по ним на дальности прямого
выстрела, быстро подожгли их...
Когда же Кузнецов вместе с Рубиным броском достигли края воронки,
обозначенной вывороченной, покрытой снегом землей, и сверху увидели в
смутно-сизой глубине Уханова, делавшего что-то на самом дне ее, Кузнецов был
озабочен одним: уцелел ли еще кто-нибудь из разведчиков, и, сбегая вниз по
крутому скату, едва выдохнул:
- Живы?
- Здесь. Двое... - ответил Уханов.
Эти двое, чуть белеющие в сумраке, лежали на дне воронки, намертво
сцепленные. Присев на корточки, Уханов с тщетными усилиями пытался
расцепить, разодрать их тела, словно впаянные одно в другое, дергал за плечи
и тормошил обоих, к удивлению, еще подававших слабые признаки жизни; у
одного из них, одетого в маскхалат, из-под лохмато обведенного инеем
капюшона рвался пар дыхания, и, еле угадываемые, перекатывались на Уханова в
густых наростах изморози глаза, толстыми, пушистыми гусеницами сжимались и
разжимались брови, из горла выталкивался нечленораздельный сип.
- Расцепи руки, расцепи, парень, руки!.. Свои мы, русские! Чуешь, нет? -
говорил убеждающе Уханов. - А ну, взгляни-ка на меня, парень!..
- Ты ска-ажи на милость, наш этот, в халате-то, а тот - немец, никак? -
произнес Рубин недоуменно. - Смотри, дышат ведь! Дела-а, бабушка твоя тетя!
- Второй - фриц, - сообщил Уханов. -Лейтенант, погляди!
Только теперь Кузнецов с трудом отличил одного от другого -двоих людей,
лежавших сцепленно на дне воронки в окоченелом объятии. Это были наш
разведчик и довольно крупный плотный немец в меховой шапке и шинели, сплошь
седых от въевшейся в ворс, как крупная соль, снежной крошки. Руки немца в
кожаных перчатках загнуты за спину, белое, костяное лицо наполовину скрыто
меховым воротником, во рту не было кляпа, и он, почуяв около себя людей,
хрипел, мычал, не разжимая крутых, бульдожьих челюстей, елозя щекой по
снегу. Из раздувающихся широких ноздрей его длинными, мокрыми усиками
торчали иголочки.
- Эй, парень, отпусти же руки!.. Свои мы, понял? К вам пришли...
Уханов не без труда высвободил наконец немца из охвативших его обручем
рук разведчика, застонавшего чуть слышно, - не один час, вероятно, он
обнимал так пленного со спины, стараясь сохранить последнее тепло в себе и в
нем, - и, оттянув разведчика немного в сторону, сказал Кузнецову:
- Живуч фриц! А парню - хана. Какого дьявола он не снял с этого бульдога
шинель? На меху подкладка, смотри, лейтенант! Нянчился, что ли, с этой
драгоценностью! Что, развязать этому лапки? Теперь никуда не убежит...
- Где третий? Не вижу третьего, - сказал, торопясь, Кузнецов. - Тот
парень говорил: здесь двое разведчиков. Быстро, Рубин, наверх. Может, выполз
туда? Осмотрите вокруг воронки.
Кузнецов глядел на разведчика, без звука лежавшего на спине; капюшон,
надвинутый до закрытых глаз, заиндевел сахарной маской, маскхалат на груди и
животе изодран в клочья, ремня не было, снег в прорехах халата пластырем
намерз на ватнике. Ноги, казавшиеся бревнообразными от ватных брюк, с
налипшей на валенки перемешанной со снегом землей, раздвинуты. Одна нога
выделялась особенно: возле колена несколько раз замотана была чем-то, и
нечто скрученное и тонкое, похожее на мерзлый ремень, языком свешивалось в
снег. Действительно, это был поясной ремень, жгутом наложенный ниже колена,
над неумелой перевязкой, давно и второпях сделанной прямо поверх ватных
брюк. Наверно, валенок он не снимал и брюк не разрезал, а так, жгутом хотел
задержать кровь.
Все они, по-видимому, застигнутые ранним утром в станице, в упор
напоролись на немцев и едва доползли сюда, когда началась бомбежка. Но где
оружие? Сколько их всего спаслось?
Оружия разведчика здесь, в воронке, не было. Виднелась на скате воронки
одна чужая, массивная кобура с ремнем, снятая, надо полагать, с немца, - ее
полузасыпало, она краем торчала из наметенного сугробика. Кузнецов выдернул
ее из снега. Кобура была пуста. И он отбросил ее. Потом наклонился к
разведчику, попробовал слегка отвести края капюшона с лица его, но это не
удалось. Все смерзлось на лице, все было в жестяном покрове, хрустело - и он
отдернул руку
- Слушай, парень, - заговорил Кузнецов с нетвердой надеждой, что
разведчик услышит его. - Мы свои, русские... Вас было здесь двое. Где
второй? Куда ушел второй?
Но то, что он смог угадать в натужном сипе сквозь капюшон, никак не
складывалось ни в какое разумное слово, сип этот выдавливался двусложно:
- Не-ме... не-ме...
"Немец? - скользнула догадка у Кузнецова. - Он что-то хотел сказать о
немце? Или принимает меня за немца?"
- Ну, начнем выносить, лейтенант? - послышался голос Уханова. - Этого
дурындаса тоже придется на плечах волочь? Глянь-ка, лейтенант, что фриц
делает - тронулся или озверел. Дать ему раз промеж глаз, чтоб успокоился?
Кузнецов сначала не понял, что с немцем. Развязанный Ухановым, он белым
бревном катался по дну воронки, неистово колотил меховыми своими сапогами и
руками по снегу, вскидывал эпилептически головой, выгибался, бился грудью о
землю, издавая рыдающее, звериное подвывание; синели оскаленные в беззвучном
смехе зубы, истерично были выпучены глаза. Он не то обезумел от холода, не
то согревался, может быть испытывая какую-то звериную радость оттого, что
кончилось это страшное лежание в воронке в закаменелых объятиях русского
разведчика в ожидании смерти.
- Ферфлюхтер, ферфлюхтер!..(1) - выборматывал, хрипя, немец с закипевшей
пеной в углах рта. - Рус... рус! Ферфлюхтер!..
- Похоже, немчишка - какой-то чин, - проговорил Уханов, со
снисходительным любопытством наблюдая за немцем. - Ругается, лейтенант?
Психует?
- Похоже, - ответил Кузнецов.
Потом немец обмяк, лег на бок, а руки его в меховых перчатках начали
толкаться где-то внизу живота, откидывать полу шинели; спина напружилась,
потом внезапно он закинул голову, заводя за лоб глаза, и лающе не то
заплакал, не то завыл, суетливо колотя меховыми сапогами по снегу.
- Дуй в штаны, фриц, теплее будет, - насмешливо сказал, уяснив этот жест,
Уханов. - Ширинки тут расстегивать некому. Потерпишь, гитлеровская зануда.
Денщика с ночным горшком нет.
- Ферфлюхтер, рус, ферфлюхтер!.. Ихь штербе, рус...(2)
- Штейт ауф!(3) - вдруг произнес команду Кузнецов, мучительно вспоминая
знакомые еще по школе немецкие слова, и подошел к затихшему на дне воронки
немцу. - Штейт ауф! - приказал он снова. - Встать!
Глаза немца, остекленев на костяном лице, нацелились снизу вверх в его
сторону, и Кузнецов, толкнув его автоматом в плечо, повторил резче:
- Штейт ауф, шнель!(4) Шнель, говорят!
Тогда немец оторопело сел, тут же попытался встать, но не удержался на
ногах и неуклюже повалился на бок на скате воронки; затем с клокочущим
всхлипом оперся руками, поднялся на четвереньки и с расстановками, медленно
выпрямился. А выпрямившись, стоял непрочно, шатаясь, - был на голову выше
Кузнецова, очень крупный, плотный в теле,
---------------------------------------(1) - Проклятый, проклятый!..
(2) - Проклятый, проклятый русский!.. Я умираю, русский..
(3) - Встать!
(4) - Встать, быстро! чрезмерно утолщенный в своей подбитой мехом теплой
шинели, и так близко виден был этот чужой взгляд немца - взгляд, ждущий
удара, настороженный и в то же время через силу намеревающийся еще быть
высокомерным.
- Будешь сопровождать его, Уханов. Сволочь, видно, основательная! -
сказал Кузнецов с едким щекотным чувством оттого, что перед ним стоит вблизи
живой, ненавистный даже в воображении гитлеровец. Да, он их всех вот такими
и представлял и поэтому сейчас ни на минуту не сомневался, что в душе этого
пленного не оставалось ничего человеческого, свойственного нормальным людям.
Между ними были пропасть страданий, кровь, отчужденная и непонятная друг
другу жизнь, непримиримые, враждебные друг другу понятия. Между ними была
война и приготовленное к стрельбе оружие.
- И отвечаешь за него? - зло бросил Кузнецов.
- Доведу, лейтенант. Будет шагать как шелковый, - пообещал Уханов и,
подойдя, грубовато и бесцеремонно похлопал по карманам немца, вынул
зажигалку, вместе с ней смятую пачку сигарет, нестеснительно расстегнул
шинель, достал из зазвеневшего орденами мундира портмоне, после чего отогнул
рукав его затвердевшей на морозе шинели, проговорил полувопросительно:
- Смотри ты, как нянчились с ним разведчики, все оставили... Взять часы,
лейтенант?
- Оставь их к черту! И зажигалку, и сигареты! И это все! - быстро и
гадливо выговорил Кузнецов. - Брать у вшивой фашистской сволочи!..
- Не видно, что вшив. - Уханов с усмешкой отпустил рукав немца, раскрыл
портмоне. - Глянь-ка, лейтенант, какие-то фотографии... У всех немцев на
фотографиях дети как ангелы, особенно девочки, замечал, нет? И в белых
чулочках.
- Не замечал. Отдай всё, - приказал Кузнецов, не выказав ни малейшего
любопытства к фотографиям.
- Ответь мне, лейтенант: на кой хрен мы всегда с ними церемонимся?
А немец, видимо, что-то понял. При повторяющемся слове "лейтенант" в
глазах его тотчас исчезло натужно-высокомерное выражение, переменилось на
выражение неуверенной просьбы, и он качнулся в сторону Кузнецова, этого
русского, насупленного, зло приказывающего мальчика, выхрипнул:
- Сигаретен... мейн сигаретен... герр лейтенант!.. Раухен, раухен. Ихь
виль раухен, герр лейтенант! Раухен!(1)
Он опять не устоял на ногах, осел задом в снег, снизу глядя на Кузнецова
и подергивая шеей, судорожно глотал слюну.
- Отдай ему. Хочет курить, видишь? - сказал Кузнецов презрительно.
С нахмуренными бровями он подошел к разведчику. Разведчик все в том же
неизменном положении лежал на спине, ноги раздвинуты, парок рваным облачком
пульсировал над стянутым на лице капюшоном. Его сейчас нужно было выносить
отсюда, и невозможно было представить, как сделать это, не задевая и не
тревожа его раненую и перетянутую жгутом ногу.
"Но где может быть второй разведчик? Возможно, ошибся тот парень! Где
Рубин?"
Весь верх воронки от края до края густо и вьюжно дымился в проносящихся
токах поземки, сверху подсвечиваемой методичными вспышками ракет, невидимых
отсюда, из глубины. Внизу, по скатам, скребущий шорох залетавшей снежной
крупы, а там, вверху, вольное степное гудение низового ветра над воронкой,
над ночной степью и в двухстах шагах немцы - их танки, их посты с
наблюдателями на окраине станицы. Рубина не было.
"Пора идти! Невозможно ждать... Вернуть Рубина - и идти назад! Больше
нельзя рисковать!". - подумал Кузнецов и в мгновенном приступе
обеспокоенности хотел сказать Уханову, что надо немедленно выносить
разведчика, но опоздал сказать.
Будто над ухом простучавшая пулеметная очередь
заста---------------------------------------(1)- Сигареты... мои сигареты...
господин лейтенант!.. Курить, курить. Я хочу курить, господин лейтенант!
Курить! вила его инстинктивно броситься вверх по скату воронки. Он успел
лишь приказывающе махнуть рукой Уханову - оставайся пока здесь, - и, когда
выкарабкался наверх, в мутный и завивающийся дым снежка, первая мысль была:
Рубин напоролся на немцев!
Гулко и учащенно дудукал с окраины станицы крупнокалиберный пулемет;
сливаясь, трассы летели левее воронки над контурами сожженных
бронетранспортеров. Все мерцало, светилось в поднятой по всей окраине метели
ракет, но никого не было видно слева от воронки, куда стреляли немцы.
- Рубин! - позвал Кузнецов, поднявшись на локтях. - Рубин, ко мне!
В ту же минуту силуэты человеческих фигур неотчетливо возникли из
сугробов метрах в пятидесяти левее двух бронетранспортеров, пробежали
несколько шагов к воронке, одновременно упали, зарылись в снег, и
крупнокалиберные трассы сдвинулись, молниеносно засветились там, где только
что бежали они.
"Дроздовский! - сообразил Кузнецов. - Но только почему он влево за
бронетранспортеры зашел? Не ясно разве было?"
- Правее, правее! Ползком сюда! - крикнул Кузнецов, выше приподнимаясь на
локтях, чтобы увидеть их.
Они ползли к воронке, а пулеметные очереди снижались над степью,
перемещались за ними в одном узком секторе между бронетранспортерами и
воронкой, не давали поднять головы. Метрах в десяти от края воронки
передний, вскинувшись, откликнулся:
-Лейтенант! Мы это...
И Кузнецов различил впереди, в поземке. Рубина, его мощные, облепленные
снегом плечи, потом заметил тонкой, проворной ящерицей ловко подползавшего к
воронке Дроздовского с двумя связистами из взвода управления, а рядом с ними
под белой шапкой странно забелело чье-то неправдоподобно знакомое, и
незнакомое лицо, не имеющее права быть здесь, странно оживленное
преодоленной опасностью, - лицо Зои.
"Зачем ее взяли? Кому она сейчас поможет? Для чего она?" - подумал
Кузнецов, скорее не удивленный, а раздосадованный необязательностью ее
прихода сюда, и, увидев, как Зоя с возбужденным выражением проводила глазами
трассы над головой, он скомандовал, махнув автоматом:
- Быстрей, быстрей! В воронку!
- Товарищ лейтенант! - удушливо выкрикнул Рубин, подползая. - Искал...
вокруг искал, все на пузе облазил. Нету второго нигде... Каждый метр
оползал! А вдруг смотрю, наши бегут. Да левее взяли, не туда. Кинулся к ним,
а эти заметили, начали кутерьму!
- А вы как думали. Рубин, домой пришли, чтобы бегать тут?! - отрезал
Кузнецов, с неприязненной твердостью выделяя слова "бегать тут". - Устроили
концерт! Вниз! Все вниз!
На краю воронки заворочались, прерывисто задышали оснеженные, торопливо
подползшие тела, разом стали скатываться, сбегать вниз, послышался
перехваченный волнением голос Дроздовского:
- Кузнецов, здесь разведчики?
Отвечать не было смысла, и Кузнецов, не спускаясь в воронку, раздраженный
этим, своими же вызванным огнем немцев, глядел в сторону берега на
радиальные прострелы очередей, сверкавших левее бронетранспортеров, мимо
которых надо было возвращаться к орудию, и, зрительно запоминая, рассчитывая
сектор обстрела, внезапно почувствовал: кто-то задержался на краю воронки,
подполз к нему - частое близкое дыхание и шепот над ухом:
- Кузнечик, родненький!.. Ты жив? Слава Богу, что это ты... Здравствуй,
посмотри на меня, кузнечик!
- Мы виделись, - поворачиваясь, ответил он недоброжелательно. - В чем
дело?
Зоя села возле, опустив ноги в воронку. Шапка у нее была сбита набок,
волосы и тонкие брови в снегу, от колюче-отвердевшего инея на кончиках
ресниц ее глаза с косинкой, отливая темным, показались неестественно
вопросительными, раздвинутыми волнением - нечто мальчишеское, вызывающее
было в этой ее сдвинутой набок шапке, в этих улыбающихся губах.
- Здравствуй, кузнечик! - все так же ласково повторила она, с радостным
удовольствием произнося это выдуманное ею, какое-то легкое,
игрушечно-детское слово, и оглядела его нарочито хмурое, не желавшее
понимать лицо. - Уж и не думала увидеть тебя живым!.. Мне раненый Чибисов
сказал, что вы сразу натолкнулись на немцев, я сама слышала стрельбу... И я
пришла. Уханов не ранен? Ты слышишь меня, кузнечик?
- Какой я еще "кузнечик"? Уханов цел и здоров! И я цел и здоров, разве не
ясно? Чибисов наговорит! Нечего тебе здесь делать! - И спросил чересчур
грубо: - Ты, кажется, пришла выносить нас, раненых? Что за бессмыслица! Кто
просил тебя ползти сюда пятьсот метров?
- Не кричи на меня, кузнечик. - Припухлые губы опять дрогнули в улыбке. -
Я как-никак санинструктор, а не твоя нелюбимая жена. Нет, кузнечик, ты вовсе
не хочешь кричать на меня, правда? А почему-то кричишь! Ты стал мною
командовать, кузнечик. Я разве тебе подчиняюсь?
- Вниз! - приказал он. - Там раненый разведчик. Но перевязку сейчас
делать бессмысленно! Его сначала надо вынести! Вниз - и сейчас будем
уходить! - Он с неприступным видом подождал, пока Зоя спустится в воронку, и
позвал: - Рубин, ко мне!
- Сейчас уходить будем, товарищ лейтенант? - подвигаясь к нему,
засомневался Рубин, кашлянув густым паром. - Не обождать? Больно уж они
всполошились...
- Именно подождем, когда стихнет. Поэтому наблюдайте!
Отдав этот приказ, Кузнецов сполз с края воронки, на скате встал и,
перекинув на грудь автомат, сошел вниз.
Здесь все молчали. Лежа на снегу, унимая дыхание после миновавшей
опасности, два связиста в завязанных на подбородках шапках то и дело
неспокойно косились на раненого разв
...Закладка в соц.сетях
