Жанр: Драма
Бермудский треугольник
...будто я
отравилась. Все постыдно, гадостно, отвратительно, что не хочется жить... Со мной -
плохо! Я погибаю, Андрей... Я бросила студию...
Таня закинула голову, ее ноздри сжались, глаза наполнились слезами, и Андрей с четкой
резкостью представил запомнившегося напудренным лицом Виктора Викторовича и в
кокетливом шарфе на шее толстенькую итальянскую знаменитость возле
незащищенной и безвольной Тани - и не сумел подавить ожесточение:
- Виктор Викторович - сволочь и мразь, он дал тебе не безобидный феназепам, а
совсем другую таблетку! А твоя Яра, уверен, - наркоманка и сводня! Черт ее возьми!
- Что? Ах, да... Я понимаю, о чем ты, - выговорила она и смежила веки, мокрые
ресницы выпускали капельки слез. - Нет, я не виню Яру, потому что сама
согласилась... "Розовое облачко, пушинка". Гадость! Я сама виновата! - Она
задохнулась слезами, растерянно повторяя: - Но Яра тоже несчастна, совершенно
одна в Москве. Она как раба у Виктора Викторовича! Так что же мне делать, Андрей?!
- с тихим оголенным отчаянием вскрикнула Таня. - Мама считает, что меня
напичкали наркотиками, как... панельную девицу! Что я опозорила себя и их... мать и
отца. Она кричала на меня, даже ударила. Я уйду, уйду из дома. Мне стыдно. Я не
могу... Я сейчас существую для матери как какой-то грязный предмет - и больше
ничего. Но она... Она без сердца! И отец ее боится. Слушай, Андрей, ты можешь мне
помочь? - встрепенулась Таня и вытянулась вся, тоненькая, несчастная. - Ты мог бы
мне одолжить деньги? Я поселилась бы на неделю в какой-нибудь гостинице. Я не
могу сейчас дома, не могу...
Она умолкла, молчал и Андрей, внутренне озябнув от предчувствия несчастья.
- Дело не в деньгах, - сказал он наконец. - Сейчас они у меня есть. А дальше?
Поживешь в гостинице, а потом?
Она перевела дыхание:
- Я придумаю что-нибудь.
Опять помолчали. Улица неустанно гудела, шевелилась за окном железным телом.
- Вот что, Таня, - заговорил рассудительно Андрей. - Жить одной в гостинице при
нашем расхристанном демократическом порядке - опасно. Темных субъектов
найдется сколько угодно. А у меня огромная четырехкомнатная квартира. Рядом, на
лестничной площадке - мастерская деда. Переезжай ко мне, занимай любую комнату
или даже всю квартиру. А я буду жить в мастерской. Не надо тебе никакой гостиницы.
Я буду рад, если ты...
Она пальцем вытерла под глазами, сказала гриппозным носовым голосом:
- Я плохо знаю тебя, Андрей. И он, как всегда, призывая в помощники выручающую
самоиронию, заговорил наудачу:
- Таня, у меня есть слабости - я неудачливый остряк-самозванец, иногда глуп,
иногда грешен, не прочь испить то, что и монаси приемлют. Танечка... - Он сделал
короткую передышку, проклиная себя за неполучившееся легкоязычие, и продолжал
очертя голову: - Танечка, говорят, что радугу и счастье мы не видим над своей
головой, а только над головами других. И все же я счастлив, Таня, когда тебя вижу.
Как было бы прекрасно! Пожила бы ты в моей квартире, а я в мастерской. Я готовил бы
кофе, это я умею, кроме того - великий мастер жарить яичницу. Это моя гордость. И
достоинство. А главный недостаток: надирает черт и бываю вспыльчив, но обещаю
тебе быть хорошим соседом, верным, образцовым, идеальным, примерным...
выучившим моральный кодекс и, конечно, вызубрившим десять заповедей. Не веришь,
могу на Библии и на Конституции поклясться, как наш многочтимый президент, -
говорил полушутливо, полусерьезно Андрей, пропадая от взятого им тона и понимая,
что приглашать Таню на полном серьезе жить в его квартире выглядело бы или
ангельским, или непомерно грубоватым поворотом в их отношениях. Но уже не
подчиняясь благоразумию, а поддаваясь вмиг возникшей в душе волне решенности,
неостановимой и умопомрачительной, он договорил почти дерзко, отчего-то переходя
на "вы":
- А вообще, Таня, выходили бы вы за меня замуж! Я совершенно серьезно... - Он
нахмурился, потом засмеялся от безоглядной необузданности собственных слов. -
Вы подумайте, Танечка... На мудром Востоке говорят: слава Магомету, если наши уши
будут удостоены услышать "да".
"Все-таки во мне что-то дедовское, - мелькнуло у Андрея. - Но если бы это
помогло. Не умею объясняться в любви и ляпнул, как кувалдой по вазе. Смешиваю
серьезное с несерьезным, надеясь, что поймут и за чепуху простят. Придумал для
чего-то про Восток... И двигаюсь на скрипящих остротах, чудак. Все портит всякое
отсутствие логики и дипломатии..."
- Ты сказал, счастье и радугу мы не видим над своей головой? - послышался слабый
голос Тани.
И он увидел, как она тихими шагами, в шлепанцах, приблизилась к зеркалу, подняла
потемневшие глаза, пристально всматриваясь в себя, потом отошла от зеркала и с
минуту стояла перед Андреем, в молчании опустив голову, как будто хотела сказать
что-то и не решалась.
- Танечка, - проговорил он.
- Нет, - сказала она. - Я ни за кого не пойду замуж. Вы сказали, что радугу мы
видим только над чужой головой. Нет у меня никакого нимба. И у вас нет.
- Мы опять перешли на "вы"?
- Так легче.
И Андрей, сглаживая мучительное неудобство, заговорил с желанием изничтожить
самого себя:
- Простите, я не хотел вас ставить в глупое положение! Я оболванил собственную
персону. Ваше решение есть поступок, а моя наглость - глупизм, ослиный вопль на
театральной площади.
Она неслышными шагами дошла до кресла-качалки, взяла платок, опрятно обтерла нос,
сказала, не соглашаясь:
- Вы себя не ругайте, вы не похожи на других, но я... Поймите, я тоже не хочу вас
обидеть.
- Какая там обида! С моей стороны проявлена анекдотическая самонадеянность шута
горохового! - Боясь, что скажет не очень уж подходящее для обоих, Андрей начал
защищаться излюбленным методом: - Танечка, извините, что наговорил вам чепухи.
А вы молодец! Хотите цитату? Пифагор утверждал, что человеку даны два блаженных
качества: говорить правду и творить добро. Я сказал правду и не сотворил добро,
потому что жизнь скептика - сплошной парадокс. Вы сказали мне правду и сотворили
добро. Что это значит? А вот что. Свобода - это стремление к великой простоте.
Пусть будет, как вы хотите. Спасибо за урок и искренность.
- Перестаньте, книжный цитатник! - шепотом крикнула Таня, и ее бледное лицо с
синевой под веками стало опять отталкивающе некрасивым. - Вы играете со мной в
кошки-мышки! Зачем? Я не думала, что вы такой злой! Давайте лучше минуту
подумаем!
Таня опустилась в качалку, отклонилась затьыком к спинке, устало вытянула руки на
подлокотники:
- У меня такое чувство, что озябла душа...
- Душа?
- Вот здесь. - Она показала на грудь. - Мне как-то холодно. Вы тут ни в чем не
виноваты.
Он глядел на ее болезненное лицо, на опущенные ресницы, на опухшие с трещинками
губы, на ее узкие отроческие джинсы - и при виде ее слабости в этой откинутой позе
пытался вообразить, что было сейчас у нее в мыслях, какой смысл был в ее открытой
жалобе: "Такое чувство, что озябла душа". Он уже не говорил ни слова, подчиняясь ее
приказу, ненавидя себя за болтовню, которой он хотел прикрыть растерянность перед
прямотой Тани, но некоторое облегчение наступило, когда долго спустя она задумчиво
сказала вполголоса:
- Вот так хорошо сидеть и молчать. И, наверно, хорошо быть одной в лесу. Или
плыть на плоту по реке, а вокруг никого, только вода и берега.
И удивленный Андрей подумал, что она никогда не видела, что видел он и дед, в какойто
степени язычник, когда вместе ездили "на пейзажи" в леса под Дмитров, к утренней
заре, на восход солнца, к освеженным ветерком деревьям, росе на траве, к осенним,
засыпавшим поляны листьям. Тогда они тоже молчали.
В другой комнате зазвучали шаги, шорох одежды, голоса. В дверь постучали. Таня
испуганно привстала, глядя в сторону двери.
- О Господи! Пришли. Это отец и мать, - сказала она, поеживаясь.
- Так можно или нельзя? - раздался требовательный голос Киры Владимировны.
И она вошла, невысокая, крепконогая, в распахнутом осеннем пальто, без шляпы;
темные волосы взбились, когда она, по-видимому, неаккуратно снимала шляпу,
большие очки на островатом носу придавали ее полному лицу что-то неприязненное,
отчужденное. С порога она устремила изжигающий взгляд на дочь, затем на Андрея, он
не успел произнести "добрый день", она упредила его:
- Здравствуйте, Андрей, вот что я хочу вам сказать, - заговорила Кира
Владимировна, с враждебной дрожью подчеркивая фразы. - Моя дочь Татьяна
недостойна иметь дело с приличными молодыми людьми! - У Киры Владимировны
сорвалось дыхание. - К которым отношу вас, зная вашего деда Егора
Александровича Демидова! Поэтому прошу больше не приходить к нам!..
- Мама! - рыдающе вскрикнула Таня и замотала головой, волосы захлестали по лицу.
- Зачем ты это говоришь? Ты унижаешь меня? Как ты можешь?
- Замолчи! Ты убила меня! Замолчи, замолчи, грязная дрянь! Ты ведешь себя, как
куртизанка! Как уличная тварь! Что вы на меня так смотрите, Андрей? Что?
- Я хочу сказать, что мудрость вашего гнева неотразима, а гнев вашей мудрости
неприличен, - проговорил Андрей.
- Замолчите со своими журналистскими формулами! Я знаю, что моя дочь -
неприличная девица! Дрянь!
- Мама! Мамочка, опомнись!
- Я в своем уме. Я сказала все! Андрей, вы больше не должны бывать в нашем доме!
Она вышла, хлопнув дверью, - так выражают гнев неукротимые в проявлении чувств
люди, чего нельзя было предположить в сдержанно-строгой Кире Владимировне. Таня
беспомощно стояла возле качалки и ладонями, прижатыми ко рту, заглушала рыдания,
сотрясавшие ее.
- Ты русская, несмотря ни на что - русская! - доносился из-за двери крик Киры
Владимировны. - Это у французов любовь чувственна и разнообразна, как соусы к
мясу! Это у англичан - лживая. Да, да! А у русских, дорогая моя, любовь
целомудренна, целомудренна! Ее задача - семья, семья, а не валяться с развратниками
по квартирам! Да еще пьяной! Да еще наркотики! Бесстыдство! Позор! Была! - и нет
русской целомудренности, все кончено! Была дочь - и нет дочери! Есть проститутка!
Грязь!..
- Но разве я проститутка, грязная дрянь? - шепотом вьздавливала Таня. - Разве так
можно?
И Андрей, не находя утешения, которое в ту минуту могло бы помочь Тане, тихо,
безнадежно стонущей в закрывавшие рот пальцы, с невольно вырвавшейся нежностью
тронул ее за плечо, сказал, вероятно, не то, что надо было сказать:
- Таня, у меня пустая квартира. Если хочешь, поживи несколько дней, пока все
утрясется.
- Да, это уже не важно. Я уйду все равно. Назло ей. Или повешусь вот тут, на этой
дурацкой люстре! Назло ей! Назло!..
А в другой комнате бегали шаги, сниженный мужской голос то приближался к двери, то
удалялся, донеслись задушенные вскрики:
- Оставь ее в покое, прошу тебя! Своими скандалами ты доведешь меня до инфаркта,
сведешь в могилу! Ты не в своем уме, Кирушка, дорогая, опомнись! Умоляю! Что ты
делаешь с ребенком? Умоляю! Я на колени встану! Это же наш ребенок, наш родной!
Нам лечить, лечить ее надо, а не...
И непреклонный голос Киры Владимировны, пресекающий это немощное
сопротивление:
- Адвокат несчастный, не вмешивайся в мои материнские дела! Ты понимаешь в этом,
как свинья в апельсинах. Сиди в своих финансах - и не лезь, не лезь!
- Слышите? - Таня искоса блеснула на дверь негодующими глазами. - "Ребенок"!
Он никогда не защитит меня по-настоящему! Безвольная тряпка!
"Хочет ли она моей защиты? - засомневался Андрей, сознавая, что его защита не
имеет сейчас существенного значения. - Держись, милый, за мгновения
синтетического мира и помни, что скороспелые надежды - мечты дураков?" И он
сказал все же настойчиво:
- Таня, поживи у меня. Я ни в чем не буду мешать. Даю тебе слово...
- Не надо, Андрей. Я не смогу жить у тебя. Это как-то странно. Ведь я не твоя жена.
Боже мой, где же достать деньги? Кажется, ты сказал, что у тебя есть. Ты, например,
мог бы мне одолжить? - спохватилась она, заглядывая ему в лицо. - Как они мне
нужны!..
- Неужели ты решила все-таки в гостиницу? Сегодня?
- Пока - нет. Сегодня я поживу у подруги.
- У тебя подруга?
- Неважно, неважно, неважно, - фальшивым тоном произнесла Таня и отвернулась к
окну. - Если можно, положи на стол деньги, сколько тебе не жалко. И уходи,
пожалуйста. И пока не звони. Я позвоню сама. Если устроюсь в гостиницу, то завтра.
Доставая сверток с деньгами и предчувствуя недоброе, он еле пересилил себя, чтобы
не сказать ей, прощаясь:
"Что бы ни было, я люблю тебя, Танечка, милая, озябшая душа. Я буду ждать твоего
звонка". Он не сказал этого и, щедро оставив на столе часть денег, полученных от
продажи машины, вышел из ее комнаты, провожаемый в коридоре плоско поджатыми
губами Киры Владимировны.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
На следующий день она не позвонила, не было звонка и через неделю. Уже с ноющим
нетерпением он подходил к телефону, чтобы набрать домашний номер Тани, но помня
ее предупреждение - "Я позвоню сама", не решался наткнуться на Киру
Владимировну. В конце недели он не выдержал и долго слушал протяжные гудки в
далекой тревожной пустоте - никто в квартире Тани не отвечал. Он повесил трубку, и
минут через тридцать молчавший телефон точно брызнул в комнате металлическими
осколками. И как в наваждении Андрей услышал в трубке возбужденный мужской
голос, срываемый одышкой:
- Андрей Сергеевич? Это Григорий Федорович, отец Тани - Григорий Федорович! Я
невероятно взволнован, я не знаю, что и думать! Татьяна ушла из дома неделю назад...
оставила непонятную записку: я у подруги... Но она больна! Куда она отправилась? Что
за подруга? Откуда у нее подруга? Я не знаю о существовании никакой подруги! Вы
знаете что-нибудь, Андрей Сергеевич? Умоляю, ответьте! Где она? Где она может
быть?
- К большому сожалению, не знаю, - ответил Андрей и вязкая тревога передалась
ему, а Григорий Федорович сбивался, тяжко дышал в трубку:
- Я звонил!.. На эти дьявольские курсы в пансионат Бологово. Мне ответили. Ее там в
списке нет. Нет! Что бы такое могло значить? Андрей Сергеевич! Она училась там!
Моя единственная дочь! Я боюсь что-либо думать!..
Разума не хватает понять поступки Татьяны! Где она может находиться целую неделю?
У какой подруги? Что с ней? Что? Эти проклятые курсы! Сейчас возможно абсолютно
все! Но не хочу думать, не хочу думать! Они отлично осведомлены, что я не настолько
богат!
- Что вы имеете в виду? - спросил Андрей, понимая, чего опасался Григорий
Федорович.
- Имею в виду то, что случается в Москве каждый день! Но они... эти похищающие
господа отлично осведомлены о моих скромных доходах! Пока я исключаю данное
предположение на семьдесят процентов! Так или иначе - я сегодня сообщил в
милицию. Всю неделю я не нахожу себе места. Прошу вас убедительно, очень,
убедительно прошу, Андрей Сергеевич, если Татьяна позвонит вам, каким-то образом
объявится, немедленно, сию минуту, дайте мне знать! Я умоляю... Будьте любезны,
запишите мой прямой телефон и телефон моего офиса. Назовитесь, вас соединят
моментально. Разум можно потерять! Как это все некстати, как это все мешает жить!
Что за страшное время!..
Он закончил разговор, не попрощавшись, и Андрей, еще не снимая руку с трубки,
ощущая тупые иголочки холодка на щеках, с необыкновенной ясностью подумал, что
если Таня не в Москве, то, значит, она в Бологово, и в первую очередь надо узнать,
почему Григорию Федоровичу дали отрицательный ответ из пансионата.
"Где Бологово? По какой оно дороге? Сколько километров от Москвы? Электричка?
Автобус? Не уехала ли она к этой Яре? Черт знает, что за пакость! Но так ли все это в
конце концов?"
Он достал из письменного стола карту Подмосковья, которую всякий раз дед изучал
накануне поездок "на пейзажи", без труда нашел слева от ниточки Старо-Калужского
шоссе название поселка Бологово, прикинул по указателю масштаба расстояние - от
центра Москвы километров сорок пять; железной дороги и, стало быть, электрички в
бологовском направлении не было; вернее всего - сообщение автобусом. И тотчас
пришло решение: ехать в злосчастное Бологово, сесть на автобус или маршрутное
такси где-нибудь в Теплом Стане, на Юго-Западе - и так добраться до поселка.
Продумывая маршрут, Андрей пожалел о проданной машине, взглянул на календарь,
была пятница, рабочий день, но все-таки подсознательно он снял трубку, набрал номер
многоопытного Спирина без малейшей уверенности застать его дома, однако номер
отозвался мгновенно.
- Хоп, слушаю. - И вместе с ответом вылился из недр квартиры невнятный говорок,
похожий на бормотание телевизора.
- Тимур, здравствуй, рад, что застал. Что делаешь? Что у тебя там лопочет? Ящик,
что ли?
- Наслаждаюсь кантовским умом. Кладезь!
- Чьим умом?
- Шик-модерн! Грандиозный мыслитель! Показывают по энтэвэ встречу нашего
премьера в Вашингтоне с американским сенатором. Знаешь, такая парикмахерской
красивости дылда с лицом гири? У нашего говоруна морда помятая, шире барабана, на
мотоцикле не объедешь. Наверняка вчера на приеме плотно покушал. И с похмелья
выдает перлы: хвалит, обливаясь слюнями, американский образ жизни и честит Россию
за неумение работать. А гиря кроит губками высокомерные улыбочки: мол, давай,
рабчик, ползай, слизывай пыль с американских сапог, унижай Россию, сукину мать!
Включи телевизор, получишь удовольствие. Не премьер, а премьерище. Краса нации!
- Я звоню тебе по делу, Тимур.
- Ты из дома? Дослушаю - перезвоню. Хотя - вот все. Влюбленные рукопожатия.
Выключаю ящик. Такой стриптиз, Андрей, стоило посмотреть. Оказывается, из России
восемьдесят лет изгоняли призрак, а Маркс - урод, все россияне больны "измами" и,
по словотворчеству златоуста, чешем во всех местах и буровим, буровим! Вкалывать
надо, а не хаос буровить. Ты знаешь, что такое "буровить"? Ну молодец, ну патриот, ну
спаситель! Обхохочешься с рыданиями пополам! Разрушил, распродал всю Россию, да
еще унижает ее, лакейская фалда! Ладно, хрен с ним, рано или поздно своего он
дождется! Поработает дворником и покормит вшей. Что у тебя, Андрюша?
- Ты сегодня свободен? - спросил Андрей.
- В общих чертах - да. А что? Я нужен? Слушаю, в чем дело?
- Твоя бээмве на ходу?
- Пока еще.
- Если не трудно, не сможешь ли ты съездить со мной за город? По СтароКалужскому
шоссе. В чем дело - расскажу потом.
Спирин превесело крякнул:
- Признаться, Андрюша, по некоторым причинам я с утра на радостях в некотором
подпитии, поэтому за руль своей "тачки" садиться бы не хотел. Ради твоей
безопасности. Но - каин проблем. Двинем на твоей же машине. Я только должен
звякнуть Якову и предупредить.
- Этот Яков - новый владелец? С лысинкой?
- Хочу, чтобы ты знал, что твой "жигуль" продан не то чтобы моему другу, но
человеку, который по горло обязан мне. Я спасал его от тюряги. Он работал на
международном трейлере, его заложили хозяева и выгнали. Ты его видел и получил от
него гроши. Парень без Ельцина в голове, малость ловкач, но терпим. Повезет нас хоть
в Южную Америку. Водит машину первоклассно. Посылает воздушные поцелуи
милиции. Когда ты собрался ехать?
- Хоть сейчас. Если ты готов.
- Хоп! Звоню Якову, наверняка все будет в порядке, я подымусь за тобой. На все дай
мне минут шестьдесят, семьдесят. Идет?
Не позднее чем через час Спирин приехал, заметно навеселе, благодушный, поднялся
за Андреем, и они спустились к машине, стоявшей у подъезда. Новый ее владелец
Яков, парень с лошадиным лицом, в знак приветствия, избыточно радуясь, приподнял
кожаную кепочку, показывая пятачок плеши, и услужливо придержал дверцу, когда
садились. Спирин, разваливаясь на сиденье, протянул Андрею пачку "Мальборо", сказал
лениво и даже ласково:
- Рассказывай, старик, я - внимание. По твоему лицу вижу: что-то стряслось. - Он
высек пистолетиком-зажигалкой огонек, а когда оба прикурили и он выдохнул дым,
Андрея обдало сладковатым коньячным перегаром. - Если что не в дуду, Якова не
стесняйся. Он надежен. Будет молчать, как гроб. Маршрут, Яков, таков:
Старо-Калужское шоссе, пансионат "Бологово".
- Ясненько, шеф.
Пока ехали по центру Москвы, под сентябрьским солнцем ветреного дня, пока
застревали в пробках у железных оград бульваров, где тронутые желтизной листья
наискось скользили по ветровому стеклу, цеплялись за "дворники", Андрей подробно
рассказал, что произошло с Таней на этих загородных курсах, куда по вечерам
приезжают иностранцы, приглашаемые директором, неким Виктором Викторовичем
Парусовым.
- Ясненько до отрыжки, - сказал Спирин, выслушав рассказ Андрея, опустил стекло,
выщелкнул ногтем сигарету. - Следует поблагодарить Бога, что описанная тобой
сутенерская крыса еще не продает девиц в какой-нибудь забугорный бордель. В
Турцию или в Италию, например. Под видом приглашений на работу в каком-нибудь
ателье. Не исключено, что продает - по согласию самих девиц. Таковы нравы в
российском торгашестве. И тут его за пенис не схватишь. Свобода и рынок! Не
обижайся, старик, но я реалист, поэтому не сомневаюсь, что твою дорогую Таню
посадили на иглу продуманно. То есть ее подружка, уверен, заодно с сутенерской
крысой. За двести, триста долларов, а не исключено - за дозу героина наших дурочек
подкладывают под иностранцев.
- Говоришь так, будто знаком с этой механикой, - сказал Андрей.
- Наверняка я знаю многое, чего ты, надо полагать, еще не знаешь, да и знать тебе не
надо. Нет, старик, вру, журналист твоего склада должен нырнуть во все помои нашей
Россиюшки. Иначе с чем же пишущему бедолаге бороться своим правдивым великим
пером? - Спирин хохотнул, тиснул колено Андрея. - А надо, а? Твои статьи о
девяносто третьем до сих пор помнят! Грешен, я уже не журналист и могучим пером,
увы, не размахиваю. Что бы я ни написал о войне в Чечне, о предательстве верхов, что
мне известно, ни хрена не печатали. А в Чечне предавали армию не меньше трех раз.
Как только удача, объявляли перемирие. Не исторический, а истерический смех,
Андрюша, дорогой. Но ничего - прорвемся! Терпеть не могу ни тех, ни других. Ни
красненьких, ни беленьких, ни розовых, ни голубых.
- Что-то мне не хочется заливаться смехом, - мрачно сказал Андрей. -
Страшновато ты сказал: "посадили на иглу".
- Страшновато, когда появляется зависимость...
- От чего зависимость?
- От белой отравы.
- А ты пробовал?
- В Афганистане. Вовремя остановился. И наступил себе на горло. Мерзкая смерть во
рвоте, судорогах и поносе. Предупредил умный военный врач. Раз потянуло и в
Москве, бросился в диспансер, еле переломил себя. Лучше - коньячок. В общем,
учти, Андрюша, что в столице много сотен тысяч наркоманов, как говорили мне
сведущие люди, а в России более пяти миллионов. Кроме студентов, начали
баловаться и ребятишки. Если не ошибаюсь, среди пацанов и школьников в сорок с
лишним раз увеличилось потребление наркоты. Плюс к этому всякую отраву нюхают.
Происходит всеобщая наркотизация населения. Сволочизм! А вообще - чему
удивляться в диком Отечестве? Вовсю работает крупнейшая наркомафия, ворочают
миллиардами. Голод, наркота, спаивание. Чему удивляться? Программа русофобов...
Мне не сегодня стало ясно, что всю разнокалиберную вонючую шушеру ненавижу, как
клопов, как клещей, как вампиров... Вместе с ними и тех, кто перекрасился, и тех, кто
отдал власть в девяносто первом! Коммунисты оказались размазней! Навалили в
штаны, попрятались в норы, подняли лапки, как...
- Спич не до конца дошел, - сказал Андрей, досадуя, что Спирин не закончил
желчную фразу. - Продолжай насчет поднятых лапок. Подняли - и что?
- Хоп! - И протяжная озлобленная зевота измяла лицо Спирина, в глубине рта
блеснули золотые зубы. - Всю ночь я провел, как гуляка праздный. Была причина.
Разреши, старик, вздремнуть для освежения. Не исключено, головка и сегодня еще
пригодится. Ничего - прорвемся, хвала Аллаху!
- Тимур Михайлович, - подал вкрадчивый голосок водитель и захихикал. - А
ежели... глоточек на опохмелок? У меня всегда с собой коньячок.
- Отзынь куда-нибудь подальше, золотой мой Яшеч-ка. Опохмеляются бездельники.
И такие темные хмыри, как ты. Получше взирай на дорогу, коньячок всмятку.
С вялой ленцой он подвигал плечами, зевота раздирала ему рот, он хакнул мощным
выдохом, придавился виском к спинке сиденья и сомкнул веки. Яков с суетливой
живостью снял кепочку и, белея пятачком плеши, с неслышным хихиканьем моргнул
Андрею всенаблюдающим глазом.
- Министерская у шефа голова... - и, затевая разговор, спросил: - "Жигуль" - как?
Не жалко? Без колесиков, небось, трудновато? Зато есть гроши - праздник. Нет бумаг
- грязные трусы по дешевке загонишь. Закон!
- Заткнись, умник с вшивых нар, - произнес Спирин, не разомкнув век. - Еще
вякнешь лагерный афоризм, врежу по плешке, чтоб не болтал хреновину. Умник
мытищинский.
- Я что?.. Молчу я, Тимур Михайлович. Как пень я... глухой и немой... Закон, -
забормотал Яков и оробело втянул голову в плечи.
По всей видимости, Яков был обязан Спирину, зависел от него, подчинялся
беспрекословно, но их взаимоотношения нетрудно было объяснить: властный Спирин
способен был подчинить и не такого, как этот рано лысеющий, беспричинно суетливый
водитель. Спирин дремал, скрестив на груди руки, и Андрею вспомнилось, как в
далекие теперь университетские годы он прославился на весь факультет невероятной
ночной дракой с какой-то уголовной компанией на улице Горького. Кастетом Тимуру
нанесли удар по голове, однако из общения с милицией, куда вызывали однокурсников,
стало известно, что в драке пролилась кровь и уголовников от кувалдных кулаков
Спирина. В университетскую пору он выглядел нагловатым парнем, вылитым из
мускулов, по утрам выжимающим в коридоре общежития гантели, на лекциях
демонстративно читающим Джека Лондона или "Заратустру" Ницше, совершенно
несовместимых авторов, принесших в XX век, по уверениям Спирина, не сопливую, а
"мужскую правду". Наверное, правда эта заставила его не закончить последний курс
университета, а уйти в закрытую "мужскую школу", познать конец афганской войны,
позже - чеченскую "непобеду", поработать корреспондентом военных газет, затем
бросить газетную работу и уйти в охранную службу, где необходимо было принимать
решения и рисковать, по законам "мужской правды".
"С Тимуром надежно, хотя я не могу назвать его близким другом", - думал Андрей,
гля
...Закладка в соц.сетях
