Жанр: Драма
Бермудский треугольник
...ых живописцев купит с потрохами за
бесценок в наше идиотическое время! Цыпленок, разжиревший на продаже чужих
картин. Грабитель! Таких разбойников в навоз носом тыкать надо!
- Что ты, что ты, не так свирепо, Егорушка, - сконфузился Василий Ильич. - Ты
употребляешь непотребные обороты. Вон твой иностранец, должно, уж получил
полное образование. Да Господь Бог тебе знамение не подавал личные законы
навязывать. Каждый по-своему умен.
- Правильно! - расхохотался Егор Александрович. - Но не очень! Вернее, так:
суди, брат, со своей колокольни, ибо химерную объективность придумали
ничтожества! Все эти охи, ахи скептиков и либералов - жалкие парадоксы сознания.
Вкус! Природный или воспитанный вкус - мера всего!
- Он у вас есть? - спросил с ехидцей один из нетрезвых бородачей.
- Сильно надеюсь. Иначе пошел бы в грузчики и потихоньку спился. Да, вкус! Глянька,
внук! - Он взял Андрея за локоть. - Погляди на американца. Ты видишь его глаза?
Какого дьявола он рванулся к "Катастрофе" и торчит перед ней? Неспроста. Вряд ли он
раскусит ее смысл без нашей помощи. Не думаешь ли ты, внучек, что я показываю эту
картину и собираюсь продать ее?
- Не верю, что ты решился, - сказал Андрей.
- Молодец. Не продам и за миллион долларов. Пока еще она не имеет цены.
- Зачем тогда ты ее выставил?
- Дразнить гусей.
Андрей знал, что эту незаконченную картину дед ни разу не выставлял на официальных
вернисажах, но не скрывал ее, когда наведывались в мастерскую коллеги, вроде бы
вскользь проверяя производимое ею впечатление. Андрей не совсем понимал, почему
картина не закончена, точнее - почему дед не заканчивал ее, а когда видел, как тот с
кистью в хмурой задумчивости стоял перед полотном, удерживался обидеть деда
"дурацкими вопросами", догадываясь, что картина не отпускает и мучает его. Нет,
картина не была предназначена дразнить гусей - Демидов лукавил: от картины этой
несло леденящим до дрожи холодом, беспросветной жутью гибели.
Огромные, растопыренные рубчатые колеса, похожие на клешни чудовищного
внеземного краба, сплошь загораживали небо с задавленной щелочкой заката, грозно
выпирали из адской черноты с неотвратимо-смертельной тупой и слепой силой, висели
вкось над кюветом, могильно темнеющим сбоку проселка, где навзничь лежала
молодая женщина. Потухающий блик заката падал на едва видимое ее лицо,
безнадежно запрокинутое назад с выражением навечной немоты, и противоестественно
нежно белела слегка откинутая, открытая до бедра нога в модном сапожке. Справа на
размытой дождем дороге лицом вниз лежал мужчина в рабочей куртке, в поношенных,
заляпанных глиной ботинках, одна рука в последней муке впивалась пальцами в грязь,
голова подмято упиралась в огромное колесо, принесшее гибель. Катастрофа
произошла только что, и фары гигантского грузовика еще слабо, умирающе светились
перед тем, как погаснуть совсем.
- И долго, Егор, ты этим чудовищем будешь дразнить гусей? - спросил Василий
Ильич насупленно. - Мистер Хейт, по-моему, ошеломлен твоим диким реализмом. Он
ничего не видит, кроме твоей картины.
- Прекрасно! Мистер Хейт, позвольте спросить, вам нравится моя работа? - с
преувеличенной любезностью обратился Егор Александрович к американцу. - Она
трогает вас? Или?..
Мистер Хейт проворно повернулся к Демидову острым аскетическим лицом.
- О да, - сказал он. - Это страшно. Это символ.
- Символ?
- Здесь написано название: "Катастрофа", - ответил мистер Хейт, выпукло произнося
слова, чтобы преодолеть акцент. - Это - нет. Это - нет. Это тотальный символ -
гибель. Это - смерть. Здесь под колесами Россия - русские. Так? Да? - Он снова
перевел взгляд на картину: - Это безумие. Катастрофа России...
Егор Александрович, щурясь, смотрел на заостренное лицо мистера Хейта, сохраняя
любезное настроение легкомысленного творца, которому, между прочим,
небезынтересно знать мнение о своих вещах.
- Извините, мистер Хейт, я хотел сказать не вполне то, что вы думаете, - возразил он
с намеренной невозмутимостью. - Вы понимаете картину через край... прямолинейно.
Я отнюдь не политик. Я думал, если хотите, сказать о трагедии случайности. Такое
может быть и в Америке. Вся человеческая жизнь - случайность, которая
обрывается, как паутина, в одночасье. Вот моя мысль, мистер Хейт, никакой политики.
- О нет! - выговорил мистер Хейт. - Случайность - это закон. Вы тут... показали
финал России, финал русских. Это политика. Вы не эстет. Вы реалист. Очень реалист.
- Я живописец, мистер Хейт.
"Дед лукавит, играет под простачка, а американец не так уж наивен", - подумал
Андрей, невольно соглашаясь с американцем, потому что эта картина вызывала
роковой ужас перед случайной гибелью двух людей на грязной осенней дороге и чтото
несравнимо большее, непоправимое, случившееся со всеми, и безысходное чувство
общей беды стягивало горло.
- Вы... большой живописец, но... но большой пессимист, - сказал мистер Хейт,
выделяя слова. - Россия не будет гибнуть, не будет умирать. Россия пойдет к Европе
и Америке, будет демократия, будет... как это называется... не святая Русь, а
цивилизованная жизнь... так, так будет.
Шум голосов в мастерской затихал, все начали прислушиваться к разговору, обступая
американца, трое нетрезвых живописцев, похожих друг на друга, как родные братья,
оставили в покое бутылки на закусочном столе и сунули бороды между плечами
слушателей. Переводчик Игорь Григорьевич, этот тихий соломенноволосый мальчик,
обеспокоенно глядел в затылок американца, и две журналистки, то ли искусствоведки
постперестроечного периода, две возвышенные девицы, до предела затянутые в нечто
серебристое и кремовое, волнисто покачивались, как гусеницы, за спиной мистера
Хейта, бледными ручками протягивая к его выбритому подбородку черные
прямоугольнички заграничных микрофонов.
- Какого шута вертитесь тут со своими игрушками, многопочтенные девы? Откуда вы
появились? - вдруг рявкнул невежливо Егор Александрович. - Не мешать! Брысь
отсюда! Чтоб следа вашего не было! Брысь, пока не схлопотали ата-та по тощим
ягодицам, извиняюсь за медицинскую фразеологию!
* Вы дикарь! Какое вы имеете право? - завизжали девицы, рассыпая вокруг
себя пепел от сигарет.
- Мы - из телевидения! Как вы можете в мастерской выдающегося
художника произносить такие слова!
И выкрикнув это залпом, девицы кинулись к толстому парню, неповоротливо
топтавшемуся в толпе с громоздкой телевизионной камерой на плече.
- Жора, ты снял эту сцену, Жорик? Ты не слышал, не слышал? Представить нельзя,
чтобы в доме академика Демидова так издевались над прессой и работниками
телевидения!
Парень таращил глаза, оловянные капли пота скатывались по круглым его щекам,
висели на подбородке.
- Кто вас оскорбил, девочки?
- А вот этот телеграфный столб с бородой!
- Да это сам знаменитый Демидов, козочки! - прыснул парень, поправляя камеру на
плече и роняя капли пота с подбородка. - Он еще и не такое способен... Для него ни
Бога, ни черта!..
- Ах, вот оно что! Знаменитости все позволено! Дикий дом! - пискнули козочки и с
достоинством, извиваясь спинами, заскользили к выходу из мастерской.
А Демидов, не слыша и не слушая щебет оскорбившихся козочек, был всецело занят
иностранцем, спрашивал его с простоватым интересом:
- А что вы называете, мистер Хейт, цивилизованной жизнью, которую вы прочите
России?
- Культурная жизнь... э-э... комфорт... свобода... э-э... демократия...
- И если взглянуть на Америку нагишом, то урбанистическое и торгашеское безумие,
- вставил Демидов и крякнул так густо, что у Игоря Григорьевича вздрогнули
длинные волосы на плечах. - Должен вам сказать, мистер Хейт, - продолжал
Демидов, - что я ненавижу то, что в насмешку вместо жизни дали нам российские
демократы и всяческие ничтожества под знаменем любви к народу. Наша свобода -
абсурд. И ваша - также. А что касается вашей цивилизации, то в Америке меня до
головокружения потрясла мягчайшая, как вата, туалетная бумага. Отнюдь не живопись
и не скульптура. Здесь у вас - сплошь пустыня Сахара. Да-с!
- Так уж все? - выставили бороды трое живописцев, задышав водочным перегаром.
- Вы не признаете американскую живопись?
- До крайности! За малым исключением! Бездарно! А вы, молодцы, кто такие?
Угарные юмористы? - громыхнул Демидов и рубанул по воздуху кулаком с такой
силой, что трое тут же нырнули за чужие спины. - В музеях современной живописи,
мистер Хейт, я зевал так, что у дантиста пришлось вправлять челюсть. Вывихнул к
чертовой матери!
Узкие скулы мистера Хейта покрылись смуглыми пятнами.
- Я думаю... Я люблю... обожаю русскую живопись. У меня маленький музей в
Филадельфии. Иконы. Пейзажи. Жанр. Я думаю: мой музей будет грандиозный.
Конечно, не музей Гугенхейма, он будет не очень богат, но... Я думаю у вас купить...
Мне нравится ваша страшная картина.
- Прекрасный выбор, мистер Хейт, - поддержал Игорь Григорьевич
глубокомысленно. - От нее как-то не по себе... и хочется думать...
Демидов, опустив веки, долго оглаживал, расправлял бороду, потом сказал:
- Увы, картина не может быть продана, мистер Хейт.
- Почему, господин Демидов?
- Сто тысяч долларов вы за нее бесспорно заплатить пожалеете, я вижу по вашим
глазам, - проговорил Демидов, продолжая размышляюще охорашивать бороду. - За
двадцать же или пятьдесят тысяч я вам ее не отдам. Это так же бесспорно, как хвост
осла - не веер леди Уиндермир.
Мистер Хейт на это острословие расточительно заулыбался, отчего его лицо,
морщинистое, с желтизной волнения, превратилось в сплошные фарфоровые зубы.
- Мы поговорим. Найдем разумный результат. Но я повторю: я не Хаммер. У меня
нет миллиардов.
- Зачем мне ваш Хаммер, торгаш и ростовщик! В голодный год этот господин скупал
в России картины за бесценок! - рассердился Демидов. - В общем так. Картина не
продается. Не закончена... - И он погрузил руку в бороду, словно выискивая
запутавшуюся фразу. - Вот так... Не хотите ли купить пейзаж? М-м... выбирайте, если
есть желание. Уверен: в вашем музее таковых не водится.
- Разве картина не закончена? - изумился Игорь Григорьевич. - А что? Что в ней не
закончено?
- Она будет закончена в день икс, в день моей смерти, - вскользь бросил Демидов.
- Мистер Хейт, пройдите сюда!
Он мотнул головой на выставленные вдоль стены пейзажи - там выделялось
огромное ночное небо, в светлеющих дымках весенних облаков, с взошедшим среди
голых берез Марсом, переливающимся красно-синим огнем, он пылал над спящими
крышами маленького поселка, где в колее дороги после дождя красновато блестела
вода. Под этим пейзажем - алым, обещающим радость пространством разливался на
краю степи бесповоротный час рассвета, и обильные летние травы были полны
прохлады и росы. Рядом - звонкий погожий октябрьский день, серебристо-туманное
солнце над заборами замоскворецкого переулка, ветер заламывает шляпку на голове
молодой женщины, заваливает листьями мостовую, радиатор одинокой у тротуара
машины. Потом - ночь, зимняя окраина Москвы, сараи, за черным полуразрушенным
куполом церковки мутноватое зарево отдаленного города, вокруг - ни живой души,
сугробы, фонари, уходящие в сумрак, пустой, почему-то освещенный изнутри трамвай
на кольце. Возле этого ночного одиночества - вдруг перенасыщенный светом июль,
знойный сад, сверкание зелени, тени под яблонями, девочка в ситцевом платье,
лежащая на траве, со стебельком ромашки в зубах. И опять - серый осенний денек на
оголенном бульваре Москвы, навалы листьев, безмолвие аллей...
Старые и новые пейзажи деда вызывали у Андрея неуловимо-сладостное чувство
далеких видений, и тогда ему казалось, что он с утратой невозвратной радости
вспоминал детство и не мог до конца вспомнить почему-то непостижимое, когда-то
виденное и уже забытое, ушедшее в теплую дымку детского сна.
- Я думаю, здесь что-то вам понравится, мистер Хейт. Я занят и печальным, и
прекрасным, несмотря ни на что. Я не одержимый ювелирщик, не пишу на кончике
ногтя, но здесь везде я, моя любовь и слабость, - сказал Демидов, взял бутылку со
стола и тут же шумно хе-хекнул: - Вы что - не пьете? Ваш фотоаппарат не способен
заменить рюмку.
- А вы пьете, господин художник?
- Много, но часто, - благодушно сострил Демидов. - А вы, как видно, не горазды.
- У меня был сердечный приступ. Я бросил. И курить, и пить.
- По-охвально в высшей степени, - протянул Демидов, комически восторгаясь. -
Представьте себе, у меня два года назад случился инфаркт, а я и пью, и курю. Потому
что знаю: судьбу не перехитришь и не объедешь на мерине. А я, старый мерин, бегу и
прихрапываю, бегу и прихрапываю, как писал Толстой в письме к Тургеневу.
- И напрасно бежишь и... это самое... не жалеешь талант, - с осторожным укором
вставил Василий Ильич. - Жжешь свечу с обеих сторон.
- Василий Ильич прав, - сказал Андрей, между тем хорошо зная, что внушать
своенравному деду правила поведения бесполезно. Он раз и навсегда выбрал
собственную роль и не изменяет себе.
- Как видите, мистер Хейт, вместе со своими предками я пашу и землю, и облака. Так
что вам тут нравится? - спросил Демидов, не без занозистого интереса наблюдая
американца, обегающего цепким взглядом пейзажи. - Ну, я вижу, эти пейзажи вам не
по цене. Самый дешевый десять тысяч баксов, как говорят сейчас. Посему в память о
посещении моей мастерской дарю вам вот этот мотивчик. Для вашего музея. И мы
квиты. Андрюша, заверни, голубчик, в бумагу и перевяжи шпагатом.
Андрею нравился этот пейзаж - набухшее, медное в морозном пару солнце сквозит в
инистых ветвях сплошь белой березовой рощи - и в душе не одобрил широкий жест
деда. Вокруг Демидова сгрудились гости, заглядывая через плечи американца,
державшего в жилистых пальцах небольшой, отдающий русской стужей пейзаж. Опять
возникли трое нетрезвых художников, задрав бороды, дыша водкой в затылки
столпившихся, зашептались осипшими голосами: "Старик с ума сошел. Подарил
шедевр. Маразм и пущание пыли в глаза. Охренение перед иностранцем, что ли?"
- Я оч-чень благодарен, господин Демидов, - выговорил мистер Хейт. - Но я
хотел бы покупать ту большую картину "Гибель России". Так называется?
- У меня нет такой картины, - отрубил Демидов и сделал вид, что не понимает, о чем
идет речь. - Какая еще к черту "Гибель России"? Где?
Мистер Хейт быстро обернул голову к картине:
- Эта.
- Во-первых, не "Гибель России", а "Катастрофа". До гибели еще не дошло. Россия
- страна непредсказуемая. Во-вторых, картина не продается по причине ее
незаконченности, а закончу я ее тогда, когда одной ногой буду стоять в могиле. Втретьих,
никак не допру скудным умишком, почему камень преткновения - именно эта
работа? Выставите ее в своем музее, и американцы будут задыхаться от злорадства,
что русский народ раздавлен, и об этом пишут сами русские художники? Так, что ли?
- Нет, нет, господин Демидов, - вскричал мистер Хейт. - В вашей картине очень
такое!.. Это русская панихида. Это смерть. Я люблю и уважаю Россию, мистер
Демидов. Я очень... Это гробница народа. Это грустно...
- Гробница? Фу ты, ну ты!.. Демидов фыркнул с такой зверской свирепостью, что
Игорь Григорьевич принялся поправлять галстук.
- Ну-с, если вы любите и вожделеете видеть в моей картине гробницу народа, то в
первую очередь - это моя личная гробница! Я хочу быть народом, мистер Хейт! Если
вы желаете видеть панихиду по России, то я буду молить Бога дожить до тех дней,
когда со страшным грохотом и воплями лопнет и ко всем хренам развалится
американская империя! Со всем вашим мировым грабежом и жандармскими правами
человека, которые есть бардак, вранье! Ваши проповедники говорят, что американцы
народ богоизбранный. Это так же верно, как чихание мыши назвать революцией.
Дьявольщина в чистом виде! Я не могу вам ответить любезностью. Я не люблю
Америку!.. Панихида! Гробница! Черт знает что!
- Егор Александрович, - шепотом остановил Игорь Григорьевич, умоляя. - Я вас
очень прошу. Мистер Хейт не самый плохой американец...
- Плевать я хотел на то, кто из нас хороший, а кто лучший, - продолжал издавать
фыркающие звуки Демидов, перекатывая свои грозные смоляные глаза на американца.
- Именно ваша Америка, страна фальшивой бодрости и машинно-деловых роботов,
- именно ваша страна паскудно разваливает Россию! И всякая наша предательская
сволочь изнутри, пятая колонна, как вам известно!
Мистер Хейт, обороняясь, оттолкнулся от воздуха обеими руками, выставив ладони, в
то же время обнажая сплошные зубы, которые должны были означать улыбку.
- О нет, не так, мистер Демидов! - заговорил он тоном дипломатического
несогласия, в котором сквозила тонкая насмешка. - Как это не обидно сказать? Не
американцы... Русские предали русских. И это их слабость... и в конце концов гибель...
Это ваше поражение...
- Ох вы, шекспировский могильщик! - захохотал Демидов. - Ишь как! А мне
позвольте доложить вам, уважаемый мистер Твистер, что киношный "хеппи-энд" в
жизни не бывает! Не тратьте наивных надежд на поцелуи победы! Ваши штаты
утверждают во всем мире свою власть, похожую на жестокость сутенера! Какое это к
дьяволу демократическое государство, да еще богоизбранное! Вот вам: Ирак, Босния,
Россия - везде, где кровь и грабеж, там ваш американский запах! Лопнете, треснете,
как воздушный шарик, - дай-то Бог, поскорее! Лопнете с большой вонью - под
аплодисменты всего мира и останетесь вне памяти! Почему? Да потому что изгадили
весь мир, и мир вас люто ненавидит! Погибнет Россия, погибнет и Америка, да и вся
Европа дружно загниет, как червивый банан! Вы талдычите про панихиду по России, а
это панихида по Америке!
- Нет, вздор! - воскликнул мистер Хейт, весь заостряясь. - У русских остался
талант художественный, но... но нету таланта воли, силы... нету сил у русских времен
упадка... Русский характер деградировал...
- Да я вижу, вы диспутант, а не овечка от искусства! - загремел Демидов. - Ну,
давайте, давайте всласть поругаемся, выясним наши милейшие отношения, без
дипломатического слюнтяйства. Для этого у нас был министр иностранных дел
Козырев, который обмазал слюнями весь Запад и всю Америку! Образцовый слуга
народа! Так что же? Русские деградировали, потеряли волю, силу и прочее? А ну-ка,
попробуем, мистер Хейт, сначала старым запорожским способом, а? Подержи-ка,
Вася, ценные вещи...
Демидов сунул оторопевшему Василию Ильичу бутылку и рюмку и с бесовской
задиристостью, шевеля бровями, начал засучивать правый рукав куртки, обнажая
совсем не стариковские бицепсы, по-молодому, пожалуй, даже хвастливо поиграл ими,
и Андрей, зная непредсказуемость деда, подумал: "Ну, дедулю понесло. Что же он
сейчас отчебучит? Переиначить он себя не может и не хочет".
- Егорушка, оставь мистера в покое, не пугай ты иностранцев молодечеством! -
взмолился Василий Ильич, неудобно прижимая бутылку к груди. - А то, понимаешь,
создаешь международный скандал.
- Не надо это, - жалобным шепотом выдохнул Игорь Григорьевич. - Господи,
пронеси...
- Если пронесет, примите закрепительное. Лучше - камфара-рубини, - посоветовал
Демидов.
И по-медвежьи двинулся к столу с закусками, где разом замерли, перестали жевать,
сказал чрезмерно успокоительно: "Минутный антракт, господа", - после чего
раздвинул вправо и влево тарелки и рюмки, протер освобожденное место салфеткой,
прочно поставил локоть на край стола и глянул на мистера Хейта мерцающими веселым
вызовом глазами.
- Прошу! Сейчас и убедимся насчет таланта воли. Ну! Кто чью руку положит?! Я
одинокий пахарь и одинокий солдат. Танков у меня нет.
В мастерской притихли голоса, среди гостей вспыхнул смешок и смолк, все смотрели
на американца, вероятно, предполагая, что тот ответит шуткой (так подумалось и
Андрею), но было странно видеть, как желто-меловой бледностью покрылось лицо
мистера Хейта, как узкий рот его собрался в скобку, после чего он деловито снял
пиджак, откинул его на гипсовый бюст Бетховена и сейчас же стал расстегивать
запонку на правом рукаве. Его фигура, обтянутая белой сорочкой, показалась прямой,
мускулистой, жесткой, как железный стержень. Он засучил рукав на жилистой руке,
подошел к столу, нервно произнес:
- Таким способом вы хотите победить Америку, мистер Демидов? Вы можете своими
бицепсами руку мне сломать, но... так Америку не победите. О нет...
- Дедушка, к черту эту игру, - заговорил Андрей со сдержанным раздражением. - К
чему тебе нужно изображать ой ты гой еси добра русского молодца? Ты ничего не
докажешь мистеру Хейту, тем более - он трезв, а ты немножко напозволял.
Впечатлительный Игорь Григорьевич в полуобморочном состоянии вскричал
потрясенным голосом:
- Разумеется, разумеется! Ради Бога, не надо силы, не надо ничего доказывать друг
другу неинтеллигентными методами! Мы ведь цивилизованные страны! Мистер Хейт!
- Он бросился к американцу, развеивая по плечам волосы. - Нам пора ехать в
мастерскую Коржева. Он ждет нас в двадцать три тридцать. Мистер Хейт, я возьму
подаренную вам картину, а вы, умоляю, умоляю, надевайте пиджак! Вы, простите, не
передумали? - заискивающе он закивал Демидову, не решаясь взять картину, еще не
упакованную Андреем.
- Какого дьявола! - Демидов выпрямился у стола и, довольный произведенной
суматохой, взглянул на мистера Хейта, зябко поеживающего плечами. - Все!
Кончено! Я вас не задерживаю, господа хорошие! Хотя жаль! Как известно, янки
уважают только военную и физическую силу. И боялись до сих пор однуединственную
Россию. Не так ли, мистер Хейт? - спросил он, опуская рукав куртки.
- Правда, наш малопочтенный президент отлакировал языком ягодицы... то есть
поясницу американскому коллеге и поставил себя на колени. Гуд бай! Ауф виедерзеен!
Аривидерчи! Нахскледене! Довидзенья! Оревуар! Тенк ю и прочее и прочее. Подарки
назад я не беру, драгоценный Игорь Григорьевич, это не в славянской традиции! До
скорого свидания на баррикадах!
И рукой сделав в воздухе какой-то замысловатый знак прощания, он повернулся
спиной к мистеру Хейту, налил себе водки, выпил, закряхтел и, не обращая внимания на
выходивших из мастерской мистера Хейта и Игоря Григорьевича, обратился к гостям с
неотразимой шутовской серьезностью:
- Прошу прощения, если я кого-либо шокировал срамословными речами и
неэстетическим действом! Прет ужасающая невоспитанность и плебейство, а
перенастроиться на старости нет резона. То есть - подвести натуру под
правительственные реформы. А вот перед прекрасным полом - мои особые извинения
за лексикон старого солдата. Прошу быть снисходительнее.
Его лицо подобрело, смоляные, недавно грозные глаза затеплились смиренностью. Он
подошел к группе девиц искусствоведческого вида, одетых в брючные костюмы, и,
виновато придерживая рукой бороду, в галантном поклоне приложился к их пальчикам,
отчего девицы сказали одновременно:
- Егор Александрович, вы - великий живописец и ваятель. Вы - удивительный!
- Ура! - рявкнули трое нетрезвых живописцев, возникая за спинами девиц.
Демидов только кратко взглянул на них и вторично галантно поклонился девицам,
вроде бы с серьезным умилением принимая их слова.
- Благодарствуйте, несравненные. Хотел бы быть оным. Спаси вас Господь,
красавицы. Однако тот, кто уверен, что в нем присутствует гений, такая же истина, что
тьма - это свет. А вам, ребятушки, угарные юмористы, - кивнул он бородатым
живописцам, - пора бы уже "на посошок" и в путь-дорожку дальнюю. А утром - к
мольберту, несмотря на то, что головка будет бо-бо.
"Ну, дед - актер! - поразился Андрей не в первый раз его энергии. - Самонадеян,
самоуверен, любуется собой, знает, что ему многое позволено. И все-таки от этой
игры и от того, что он, как молодой, демонстративно пьет, появляется какой-то страх
за него..."
Между тем Демидов постоял недолго около стола, раздумывая, выпить ли еще, затем
с разудалой решительностью ребром ладони вырубил в воздухе запрещающий крест,
глянул на часы и совершенно трезвыми, не допускающими никакого отступления
глазами обвел лица гостей:
- Друзья, у меня рабочий режим, в полночь я-в постели, в шесть - на ногах. Прошу
допивать водку уже без меня. Всех удач! Пусть Бог водит вашей кистью.
В мастерской зашумели, послышались раздробленные аплодисменты, кто-то в
чувствительном порыве крикнул:
"Браво!" Демидов нарочито твердой поступью двинулся к двери, ведущей из
мастерской. Его сопровождал худенький Василий Ильич, седые его волосы
растрепались, брови вздыбились уголком. Он был взбудоражен рискованным
поведением своего друга, по обыкновению опасаясь за его здоровье, за его
репутацию. И огорченно бормотал в спину Демидова:
- Ты постоянно устраиваешь революции, от тебя неизвестно что ожидать.
Напозволял!
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Смутное беспокойство держало его в полудремотном напряжении, и заснуть он не мог,
лежал с открытыми глазами.
Темнота слоилась в комнате, серел квадрат окна, изредка на улице проносился шелест
одинокой машины, затихал в ночи. В соседней комнате Егора Александровича - ни
звука, полоска света не желтела под дверью, как бывало в часы его бессонницы.
"Да что со мной случилось... как будто мне бежать куда-то хочется... - думал Андрей,
чувствуя, что от тугого безмолвия в комнате, от бессонного одиночества ему
становится колюче и жарко. - Неужели Таня?"
Тогда на поминках давнего друга деда он вблизи увидел ее. Она сидела за столом
напротив, выделяясь среди седых и лысых голов своими поразительно золотистопшеничными
волосами, девочка лет пятнадцати, и он, взятый дедом на эти печальные
проводы, время от времени задерживал на ней взгляд. Его тянуло смотреть в ее
сторону, видеть ее беззащитную хрупкость в окружении солидных пожилых людей,
нездорово раскрасневшихся от выпитой водки и поминальных речей. Поминали по
русскому обычаю, и нетронутое блюдечко с рисом стояло перед ней, белея горкой.
Раз она тронула ложечкой зерна, подняла глаза, темно-серые, блестящие, нечаянно в
упор столкнулась с глазами Андрея и начала тихонько есть, вызывая у него чувство
жалости к ее робости, и он не мог оторвать взгляда от светлого золота ее волос, будто
виденных во сне.
Странно было, когда после встречи на Кузнецком мосту Андрей решился прийти к
Ромашиным. Он опять почувствовал, что в ее плечах и нежной
...Закладка в соц.сетях
