Жанр: Драма
Декамерон
...оро меня не станет".
Адмирал задал ему вопрос, что его довело до такой крайности. "Во-первых,
любовь, а во-вторых, гнев короля", - отвечал Джанни.
Тогда адмирал велел рассказать ему все до мельчайших подробностей и,
выслушав его со вниманием, собрался было уходить, но Джанни остановил его.
"Государь мой! - сказал он. - Если можно, испросите мне одну милость у
того, по чьему приказу я здесь стою".
Руджери спросил, что это за милость, а Джанни ему ответил: "Я знаю, что я
умру, и умру скоро. Я боготворю эту девушку, а она меня, мы стоим друг к
другу спиной, я же прошу как об особой милости, чтобы нас поставили друг к
другу лицом, - я буду смотреть на нее, и мне легче будет умирать".
Руджери засмеялся и сказал; "Да я добьюсь того, что тебе еще надоест на нее
смотреть!"
Отойдя, он приказал тем, кому было поручено привести королевский приговор в
исполнение, впредь до нового королевского приказа ничего больше не
предпринимать, потом, нимало не медля, отправился к королю и, хотя тот был
в гневе, обратился к нему с вопросом: "Государь! Чем тебя так оскорбили
юноша и девушка, которых ты повелел сжечь на площади?"
Король ему объяснил. Тогда Руджери сказал: "Не тебе бы их наказывать.
Преступления заслуживают кары, а благодеяния - награды, не говоря уже о
милости и сострадании. Известно ли тебе, кого ты собираешься сжечь?"
Король ответил, что нет. Тогда Руджери сказал: "Вот я и хочу, чтобы тебе
это стало известно, дабы ты постиг, благоразумно ли поддаваться порывам
ярости. Этот юноша - сын Ландольфо с острова Прочиды, родного брата мессера
Джанни, благодаря которому ты стал королем и правителем этого острова, а
девушка - дочь Марино Болгаро, коего могуществу ты обязан тем, что остров
Иския все еще тебе подвластен8. Юноша и девушка давно любят друг друга, и
любовь, а вовсе не желание оскорбить твое величество, ввела их во грех,
если только можно назвать грехом то, к чему молодых людей побуждает любовь.
Тебе надлежало выказать им необыкновенное радушие и осыпать их милостями, а
ты что? К смертной казни их присудил?"
Король понял, что Руджери прав, и не только отменил свой приговор, но и
раскаялся в уже содеянном. Он тут же велел развязать юношу и девушку и
привести их к нему, что и было исполнено. Выслушав обстоятельный их
рассказ, он порешил вознаградить их за учиненную им обиду почестями и
дарами. По его повелению юноша и девушка были облачены в драгоценный наряд,
а затем, зная взаимную их склонность, король женил Джанни на девушке и,
щедро одарив, отпустил счастливую чету домой, где их ожидала
торжественнейшая встреча, и потом они долго еще благоденствовали и
наслаждались жизнью.
----------------------------------------------------------------------------
1 ...еще раз показать это на примере одного влюбленного юноши. - Вся эта
новелла является более или менее прямым пересказом эпизода из "Филоколо".
2 Марино Болгаро. - О нем вспоминает Боккаччо в "De Casibus" (IX, 26) как о
своем друге и дивном рассказчике. В 1341 году Марино Болгаро был еще жив.
3 ...переплывал... чтобы поглядеть хоть на стены ее дома. - Прямая
реминисценция из Овидия (об Эро и Леандро), боготворимого автором
"Декамерона".
4 ...короля сицилийского Федериго... - Фридрих (Федериго) Арагонский,
король Сицилии с 1296 по 1337 год.
5 ...дворце... Куба... - знаменитый дворец в Палермо, существующий по сей
день.
6 ...побережья от Минервы до Скалеи... - То есть от нынешнего Пунта
Кампанелла (против острова Капри) до залива Поликастро.
7 ...генерал-адмирала Руджери де Лориа... - Руджеро де Лория, победитель
Карла Анжуйского (1284). В 1296–1297 годах командовал флотом короля
Фридриха. Адмирала Лориа упоминают Данте ("Чистилище", песнь XX, 79 и
след.) и Боккаччо в "12-м любовном видении" и в "De Casibus".
8 ...остров Иския все еще тебе подвластен. - Об участии Марино Болгаро в
этом деле история сведений не дает. Известно только, что остров Иския (в
Неаполитанском заливе), находившийся под властью Арагонской династии до
1299 года, восстал против Карла II.
Джованни Боккаччо : Декамерон : День пятый
Теодоро любит Виоланту, дочь своего господина, мессера Америго; Виоланта
зачала от Теодора; Теодоро хотят повесить и плетьми гонят на место казни,
но тут его узнает отец; Теодоро освобождают, и он женится на Виоланте
Дамы, с ужасом ожидавшие, что любовников сожгут на костре, услыхав, что оба
спасены, возрадовались и возблагодарили бога, королева же, дослушав повесть
до конца, велела рассказывать Лауретте, и та бойко повела свой рассказ.
- Прекрасные дамы! В те времена, когда в Сицилии царствовал добрый король
Вильгельм, жил-был на острове дворянин, мессер Америго Аббате да Трапани1,
у которого было много земных благ и много детей. По сему обстоятельству он
нуждался в слугах и, воспользовавшись тем, что с Востока прибыли галеры
генуэзских корсаров, которые, идя вдоль берегов Армении2, захватили много
мальчиков, полагая, что это турки, кое-кого из них купил, и все они
оказались пастухами, но был среди них один, по имени Теодоро, отличавшийся
от всех благородством и красотою черт лица. Обходились с ним, как с рабом,
однако же рос он в доме мессера Америго вместе с его детьми, но безупречным
поведением и учтивостью он лишь в малой мере обязан был своей
переимчивости, - таким уж он уродился, и до того мессер Америго возлюбил
его, что дал ему вольную, велел окрестить его и дать ему имя Пьетро, - ведь
он принимал его за турка, - и, питая к нему доверие чрезвычайное, сделал
его своим управляющим.
Подрастали все дети мессера Америго, подрастала и дочка его Виоланта,
красивая, стройная девушка, отец не спешил выдавать ее замуж, а она тем
временем влюбилась в Пьетро, но как она ни любила его, как ни ценила нрав
его и обычай, а все же излить ему свои чувства ей мешал девичий стыд. Амур,
однако ж, избавил ее от этой заботы: Пьетро, украдкой бросавший на нее
взгляды, влюбился в нее без памяти и только о ней и думал. Пьетро боялся
одного: как бы кто этого не заметил, ибо в глубине души он себя осуждал.
Девушка всегда была ему рада, а теперь, угадав, что творится у него в душе,
она, чтобы его ободрить, дала понять, что она в восторге, и так оно и было
на самом деле. Долго у них это длилось, долго не решались они открыться
друг дружке, хотя оба к тому стремились.
Итак, сердца их продолжали гореть одинаково ярким пламенем, пока наконец
Фортуна, явно о них позаботившись, не подвигнула их сбросить с себя
сковывавшую их робкую стеснительность. У мессера Америго примерно в одной
миле от Трапани было живописнейшее имение, куда его жена с дочерью, с
приятельницами и служанками частенько хаживала ради приятного
времяпрепровождения. И вот однажды, в сильную жару, они отправились туда
вместе с Пьетро, погуляли, но вдруг, как это часто бывает летом, небо
внезапно затянулось темными тучами, и тогда госпожа и ее спутницы, боясь,
как бы их здесь не застала гроза, быстрым шагом пошли обратно в Трапани. У
Пьетро и у девушки ноги были молодые, и они, подгоняемые, по всей
вероятности, не столько переменой погоды, сколько любовью, ушли далеко
вперед. Когда же они ушли так далеко, что их почти не было видно, то после
многократных ударов грома посыпался крупный и частый град, и мать со всей
компанией укрылась от непогоды в доме у одного поселянина. А Пьетро и
девушка, за неимением другого пристанища, зашли в нежилую развалюшку и
стали под крышу, а так как уцелела лишь небольшая ее часть, то им поневоле
пришлось друг к дружке прижаться. От этой близости оба осмелели, и она
вдохновила их на сердечные излияния3.
Первым заговорил Пьетро. "Дай бог, чтобы град не переставал!" - воскликнул
он.
"Как бы это было хорошо!" - воскликнула девушка.
От слов они перешли к делу: пожали друг дружке руку, потом обнялись, затем
поцеловались, а град все не переставал. Коротко говоря, разъяснилось не
прежде, чем они познали наивысшие восторги страсти и уговорились, как им
тайком услаждать друг дружку. Гроза между тем утихла, и они, приблизившись
к городу, до которого было недалеко, здесь дождались мать и вместе с нею
возвратились домой. После этого у них было много тайных свиданий, ради
которых они принимали все меры предосторожности и которые доставляли им
обоим живейшую отраду. И дело у них так далеко зашло, что девушка
забеременела, и это крайне их огорчило. На что они только не пускались,
чтобы, наперекор природе, вытравить плод, но у них так ничего и не вышло.
Пьетро, в страхе за свою жизнь, решился бежать и сказал об этом девушке, а
девушка ему: "Если ты убежишь, я тут же покончу с собой".
Пьетро горячо любил ее, но вот что он ей сказал: "Родная моя! Подумай сама:
могу ли я тут остаться? Твоя беременность изобличит наш грех - тебя-то
скоро простят, а вот мне, горемычному, придется держать ответ и за твою и
за мою вину".
Девушка же ему на это сказала так: "Моя вина, конечно, узнается, а твоя -
можешь быть уверен, Пьетро, - никогда, только сам смотри не проговорись".
"Ну, когда так, то я остаюсь, - молвил Пьетро, - но уж ты меня не выдавай".
Девушка до последней возможности скрывала свою беременность, но она так
располнела, что дольше скрывать было уже нельзя, и вот однажды она,
обливаясь слезами, все рассказала матери, моля выручить ее из беды. Мать
пришла в ужас, разбранила дочку, а затем пристала к ней с расспросами, как
же это случилось. Девушка, боясь за Пьетро, не сказала ей правды, а
сочинила целую небылицу. Мать ей поверила и, чтобы скрыть ее грех, поехала
с нею в одно из своих владений. Когда дочери пришло время родить, она
начала кричать, как обыкновенно кричат роженицы, Америго же, почти никогда
в это именье не заглядывавший, возвращаясь с охоты на птиц, сверх ожиданий
своей жены, прошел мимо дома, откуда как раз в это время неслись крики его
дочери, подивился, вбежал в ее комнату и спросил, что это значит. Жена,
увидев мужа, вскочила в страхе и объявила, что дочка рожает, однако муж
оказался не столь доверчивым: он возразил жене, что дочь не может не знать,
от кого она понесла, и порешил все у нее выпытать: если, мол, она скажет
правду - он ее простит, а не скажет - казнит без милосердия. Жена пыталась
уверить мужа, что дочка не солгала, но - безуспешно. Придя в ярость, мессер
Америго выхватил шпагу и бросился на дочь, а та, пока мать говорила с
отцом, успела родить сына. "Скажи, от кого ты родила, или я тебя убью!" -
вскричал отец. Дочь страха ради изменила слову, которое она дала Пьетро, и
призналась, что это его ребенок. Отец рассвирепел и чуть не убил родную
дочь, но все же совладал с собой, ограничился тем, что излил на нее свой
гнев, а затем вскочил на коня и, прибыв в Трапани, пожаловался наместнику
короля4, мессеру Куррадо, на то бесчестье, какое нанес ему Пьетро, тут же
велел схватить ничего не подозревавшего слугу своего, и Пьетро под пыткой
во всем сознался. Несколько дней спустя наместник вынес приговор: провести
Пьетро по городу и бить плетьми, затем вздернуть на виселицу, у мессера же
Америго гнев не остыл и после того, как он добился для Пьетро смертного
приговора, а потому он, задавшись целью одновременно отправить на тот свет
любовников и их младенца, насыпал в чашу с вином яду, дал эту чашу и
обнаженный кинжал одному из слуг своих и сказал: "Пойди с этим к Виоланте и
скажи ей от моего имени: пусть сию же минуту выбирает себе смерть - от яда
или от кинжала, но только чтоб не мешкала, иначе я велю сжечь ее при
народе, - это будет ей заслуженным возмездием. Когда же она умрет, возьми
малого, которого она назад тому несколько дней произвела на свет, тресни
его головой об стену и отдай на съедение псам". Когда бесчеловечный мессер
Америго изрек столь суровый приговор дочери своей и внуку, слуга, которого
трудно было смягчить, тот же час удалился.
Путь осужденного Пьетро, которого плетьми гнали на место казни, лежал, как
то заблагорассудилось стражникам, мимо гостиницы, где в то время стояли
трое знатных армян, - царь армянский послал их в Рим на предмет переговоров
с папой о делах первостепенной важности, сопряженных с предстоявшим
крестовым походом5, а они остановились здесь на несколько дней освежиться и
передохнуть, знатные же люди Трапани, в особенности мессер Америго, приняли
их с отменными почестями. Услыхав, что мимо них кого-то ведут, армяне
выглянули в окно. Пьетро был наг до пояса, руки ему скрутили за спиной.
Один из трех послов, по имени Финео, весьма влиятельный старик, бросил
взгляд на осужденного и увидел у него на груди большое красное пятно, не
нарисованное, а естественное, - женщины такие пятна называют родимыми. Едва
лишь старик увидел это пятно, как ему вспомнился сын, которого назад тому
пятнадцать лет на берегу моря, близ Лаяццо6, у него похитили корсары и о
котором он с тех пор ничего не знал. Прикинув, сколько лет этому
несчастному, которого били плетьми, он подумал, что если б его сын был жив,
то ему было бы примерно столько же, а пятно усилило в нем подозрения; если
же это подлинно его сын, - продолжал рассуждать армянин, - то он еще должен
помнить, как зовут его самого, как зовут его отца, и, наверное, еще не
разучился говорить по-армянски.
Когда же этот человек поравнялся с его окном, он крикнул: "Эй, Теодоро!"
Пьетро тотчас вскинул голову, Финео же спросил его по-армянски: "Откуда ты
и чей ты сын?"
Стражники из уважения к почтенному человеку остановились, и Пьетро ответил:
"Я - из Армении, сын Финео, меня привезли сюда, когда я был совсем
маленьким, а кто привез - того я не ведаю".
Тут у Финео уже не осталось сомнений, что это его сын; рыдая, он выбежал со
своими спутниками на улицу, стража перед ним расступилась, он обнял сына,
накинул на него свой, тонкого шелку, плащ и попросил начальника стражи
подождать вести осужденного впредь до особого распоряжения. Тот охотно
согласился.
Финео уже знал, за что должны были казнить этого человека, - весь город
только о том и говорил. Поэтому он со своими спутниками и слугами пошел
прямо к мессеру Куррадо и сказал: "Мессер! Тот, кого вы посылаете на
смерть, как раба, на самом деле человек вольный, это мой сын, и он готов
жениться на той, которую он, по слухам, лишил невинности. По сему
обстоятельству нельзя ли приостановить казнь, пока не станет известно,
хочет ли она выйти за него замуж, а то ведь если она изъявит таковое
желание, то выйдет, что вы нарушили закон". Мессер Куррадо, узнав, что это
сын Финео, пришел в изумление. Ему стало стыдно, что он волею судеб чуть
было не допустил ошибки, и, уверившись, что Финео сказал правду, он
попросил его возвратиться в гостиницу, а сам послал за мессером Америго и
все как есть ему рассказал. Мессер Америго был убежден, что и дочери его и
внука уже нет на свете, и был в совершенном отчаянии от того, что он
наделал, ибо он сознавал, что, если б его дочь не умертвили, все еще можно
было бы поправить. Со всем тем он, нимало не медля, послал к дочери
человека, дабы объявить ей, - в том случае, если она еще жива, - что он
свой приказ отменяет. Посланец, войдя, услышал, что слуга мессера Америго,
поставивший перед его дочерью чашу с ядом и положивший кинжал, бранит
девушку за то, что она колеблется, и понуждает ее сделать выбор. Узнав о
новом распоряжении своего господина, он оставил ее в покое, пошел к нему и
обо всем ему доложил. Мессер Америго возликовал; он поспешил к Финео,
принес ему самое искреннее раскаяние, слезно молил о прощении и объявил,
что, если Теодоро пожелает жениться на его дочери, он, мессер Америго,
будет только этому рад.
Финео охотно принял его извинения и сказал: "Я тоже хочу, чтобы мой сын
женился на вашей дочери. Если же он откажется, то да свершится вынесенный
ему приговор!" Уговорившись на том, Финео и Америго спросили Теодоро,
обуреваемого смешанным чувством страха смерти и радости от встречи с отцом,
чего бы он хотел. Уразумев, что, буде он пожелает, Виоланта выйдет за него
замуж, Теодоро возликовал так, словно из преисподней допрыгнул до рая, и
объявил, что если родители согласны, то он примет дозволение на брак с
Виолантой как величайшую для себя милость. Засим решено было послать к
Виоланте и узнать, как смотрит на это она. Виоланта была в совершенном
отчаянии: она знала, что случилось с Теодоро и что его еще ждет, над ней
самой нависла угроза смерти, и потому, когда к ней явился посланец, она
далеко не сразу ему поверила, но потом все же приободрилась и ответила, что
если б это только от нее зависело, то для нее не могло бы быть большего
счастья, чем выйти замуж за Теодоро, но что в любом случае она из
родительской воли не выйдет. Так, с общего согласия, Виоланта вступила в
брак с Теодоро, и по сему случаю, к великому удовольствию всех горожан,
было устроено невиданное торжество.
Виоланта успокоилась, отдала ребенка кормилице и немного спустя стала еще
красивее, чем была прежде. Когда Финео возвратился из Рима, Виоланта, уже
оправившись после родов, встретила его как родного отца, он же, в восторге
от того, что у него такая красивая невестка, обласкал ее как родную дочь, -
он и потом относился к ней как к родной, - и необычайно торжественно и
весело отпраздновал бракосочетание ее и своего сына. А несколько дней
спустя Финео отвез на галере своего сына, невестку и внучонка к себе в
Лаяццо, и здесь любящие супруги в радости и в спокойствии прожили свою
жизнь.
----------------------------------------------------------------------------
1 ...мессер Америго Аббате да Трапани... - представитель имени той семьи в
Валь де Мацара, члены которой в течение долгого времени были наместниками в
Трапани.
2 ...идя вдоль берегов Армении... - Для Боккаччо Армения была сказочной
страной. Следует предположить, что имелось в данном случае в виду морское
побережье Колхиды, то есть Кавказа.
3 ...вдохновила их на сердечные излияния. - Место это, очевидно, подсказано
эпизодом охоты в книге IV "Энеиды", когда непогода загнала Энея и Дидону в
грот.
4 ...наместнику короля... - Округом Трапани управлял наместник ("капитан"),
назначаемый королем Сицилии.
5 ...сопряженных с предстоявшим крестовым походом... - По-видимому, речь
идет о третьем крестовом походе. Крестоносцы заключили тогда договор с
Армянским царством, выбрав его в качестве базы для дальнейших военных
действий.
6 Лаяццо - тогдашний армянский поэт (Малая Армения).
Джованни Боккаччо : Декамерон : День пятый
Настаджо дельи Онести, влюбленный в девушку из рода Траверсари, тратит
деньги без счета, однако ж так и не добивается взаимности; уступая просьбам
своих близких, он уезжает в Кьясси; здесь на его глазах всадник преследует
девушку, убивает ее и оставляет ее тело на растерзание двум псам; Настаджо
приглашает своих родных и свою возлюбленную на обед; на глазах у
возлюбленной мучают девушку, и возлюбленная из боязни, что ее может
постигнуть такая же участь, выходит замуж за Настаджо
Когда Лауретта умолкла, Филомена по повелению королевы начала так:
- Достолюбезные дамы! За милосердие нас ободряют, а за жестокость
божественное правосудие строго наказывает. Чтобы вам это стало ясно и чтобы
вы раз и навсегда изгнали из своего сердца жестокость, я хочу рассказать
повесть, столь же трогательную, сколь и занимательную.
В Равенне, принадлежащей к числу самых старинных городов Романьи, жило
когда-то много людей знатных и состоятельных, в частности юноша по имени
Настаджо дельи Онести1, у которого после смерти отца и дяди остались на
руках несметные богатства. Как это часто бывает с холостыми юношами, он
влюбился в дочь мессера Паоло Траверсари2, - она была еще родовитей его, и
потому он надеялся заслужить ее расположение своими поступками, но эти его
великодушные, прекрасные и похвальные поступки были ему не на пользу, а,
казалось, скорее во вред - до того сурова, жестока и бессердечна была с ним
его возлюбленная, так возгордившаяся и возомнившая о себе, может статься,
оттого, что для нее не являлось тайной, как она хороша собой и что
принадлежит она к высшей знати, - словом, она и смотреть-то на него не
хотела. Настаджо это было так горько, что его нередко после долгого и
тяжкого раздумья тянуло руки на себя наложить, однако ж всякий раз он
пересиливал себя и давал себе слово оставить всякую мысль о ней и даже
возненавидеть ее, подобно как она ненавидела его. Со всем тем усилия его
были бесплодны, и чем меньше оставалось у него надежд, тем, казалось,
сильнее становилось его чувство к ней. Словом, молодой человек продолжал
обожать девушку и продолжать сорить деньгами; наконец родные его и друзья
рассудили, что так он расстроит и здоровье свое, и состояние, и начали
просить его и молить уехать из Равенны и некоторое время пожить где-нибудь
еще, - тогда остынет-де и страсть любовная, и страсть к расточительству.
Настаджо долго оборачивал дело в шутку, однако ж в конце концов его
упросили, он сдался на уговоры и согласился. Снаряжался он в дорогу так,
словно задумал поехать во Францию, в Испанию или же еще в какой-либо
дальний край, затем сел на коня и, окруженный множеством друзей, отъехал
мили три от Равенны; здесь, в Кьясси, он велел разбить шатры и палатки и
объявил сопровождавшим его, что дальше он никуда не поедет, а они пусть
себе возвращаются в Равенну. Расположившись в Кьясси3, Настаджо повел жизнь
привольную и широкую и, как это у него обыкновенно водилось, то того, то
другого приглашал отужинать или же отобедать.
И вот в один из тех дивных дней, какие бывают в начале мая, вспомнилась ему
бездушная его возлюбленная, и он, велев приближенным своим оставить его
одного, дабы он мог мечтать о ней без помех, пошел куда глаза глядят и не
заметил, как дошел до соснового бора. Пройдя с полмили и даже не вспомнив,
что он с утра ничего не ел, и вообще позабыв обо всем на свете, в
двенадцатом часу дня он вдруг услыхал громкий плач и отчаянные вопли - то
плакала и кричала женщина. Сладостные его мечтания были, таким образом,
прерваны; он поднял голову и с изумлением убедился, что находится в
сосновом бору. Затем взглянул прямо перед собой и увидел, что к нему сквозь
частый колючий кустарник бежит прелестная нагая девушка, с растрепанными
волосами, исцарапанная сучками и колючками, и громко плачет и молит о
пощаде. За нею справа и слева мчались два огромных разъяренных пса и,
настигнув, пребольно ее кусали. А сзади, размахивая шпагой, скакал на
вороном коне черный всадник с остервенелым взором и, изливая свою злобу в
гневных и бранных словах, грозил ей смертью. Настаджо был поражен, испуган
и в то же время преисполнен жалости к несчастной женщине, и его охватило
желание избавить ее от травли и спасти от смерти. Так как он был безоружен,
то отломил сук и двинулся навстречу собакам и всаднику.
Всадник, однако же, издали крикнул ему: "Не вмешивайся, Настаджо! Не
препятствуй собакам и мне учинить с этой злодейкой то, чего она заслужила!"
Тем временем псы, впившись девушке зубами в бока, задержали ее, а всадник
нагнал девушку и соскочил с коня. Настаджо приблизился к нему и сказал:
"Ты, как видно, хорошо меня знаешь, а я понятия не имею, кто ты таков, и
все же не могу не сказать тебе: нужно быть величайшим подлецом, чтобы с
оружием в руках, верхом на коне, преследовать нагую девушку и, словно
дикого зверя, травить ее собаками. Я буду защищать ее до последней капли
крови".
Всадник же ему на это сказал: "Настаджо! Мы с тобой из одного города, ты
был еще совсем маленьким, когда я, которого звали тогда Гвидо дельи
Анастаджи4, был гораздо пламеннее влюблен в эту женщину, нежели ты - в
Траверсари, и кичливость ее и жестокость довели меня до того, что однажды,
в порыве отчаяния, я пронзил себя вот этой самой шпагой и тем осудил себя
на вечную муку. Немного погодя эта женщина, ликовавшая по случаю моей
смерти, тоже скончалась, и за то, что она жестоко со мной обошлась, за то,
что мучения мои доставляли ей удовольствие, и за то, что она ни в чем не
раскаялась, ибо не почитала все это за грех, осуждена была гореть в аду.
Как скоро попала она в ад, в наказание она должна была бежать от меня, а я,
который так пламенно когда-то ее любил, - преследовать ее, но не как
любимую женщину, а как смертельного своего врага. И сколько бы раз я ее ни
настиг, столько же раз этою самою шпагою, которою я пронзил себя, я пронзаю
теперь ее, извлекаю, как ты это сейчас увидишь, ее сердце, безжалостное и
холодное, куда ни любовь, ни сострадание так и не сумели проникнуть, и
вместе с другими внутренностями бросаю на съедение псам. Малое время спустя
по воле всеправедного и всемогущего бога она оживает, как если бы до того
никогда и не умирала, и опять начинается мучительное для нее бегство, а я с
собаками гонюсь за ней. И так каждую пятницу в это самое время я ее здесь
настигаю и, как ты сейчас увидишь, подвергаю мучениям. Не подумай, однако
ж, что в другие дни мы с ней отдыхаем, - я настигаю ее всюду и мщу ей за
каждый злой помысел обо мне, за то зло, которое она мне где-либо причинила.
Как видишь, из любовника я превратился во врага, и мне надлежит
преследовать ее ровно столько лет, сколько месяцев она жестоко со мной
обходилась. Так не мешай же мне исполнить волю божественного правосудия -
все равно ты не властен этому воспрепятствовать!"
У Настаджо от ужаса волосы встали дыбом; он попятился и, обратив взор на
несчастную девушку, в страхе ждал, что будет делать всадник; всадник же,
словно бешеный пес, кинулся на девушку, - а в девушку вцепились псы, и она,
стоя на коленях, молила всадника о пощаде, - и, взмахнув что было силы
шпагой, пронзил ей грудь. Девушка, по-прежнему крича и плача, повалилась
наземь, всадник же выхватил нож и, вынув сердце и прочие внутренности,
швырнул псам, а голодные псы все мигом пожрали. Прошло немного времени
глядь, девушка как ни в чем не бывало вскакивает и бежит к морю, собаки
бросаются за ней и то и дело кусают ее, всадник же ступает в стремя и со
шпагою наголо устремляется в погоню, и вскоре все они скрываются из виду.
Настаджо и страху натерпелся, и душой изболелся, но потом ему вспа
...Поділитися у соцмережах
