Жанр: Драма
Невеста оборотня
...л с
той мерой
независимости, которую позволяло мне мое родство с Фелицией, что останусь в доме
и буду
ждать возвращения госпожи. И когда через несколько минут Фелиция вошла в
гостиную, я не
удивился ее появлению. Однако она удивила меня спустя минуту, когда, выслушав
мой ответ на
свои упреки на мою невнимательность к ней, девушка вдруг поднялась с дивана и,
тихо
подойдя к двери, неожиданно широко распахнула ее. Хиби, которая, должно быть,
стоя на
коленях перед дверью, прижималась ухом к замочной скважине, растянулась во весь
свой
грациозный рост прямо у ног Фелиции.
- Сходите за Барри и возвращайтесь вместе с ним, - строго приказала Фелиция
служанке; и когда оба слуги встали перед ней, продолжила:
- Барри, дайте этой девушке какую-нибудь работу, которая целиком займет до
ужина ее
время. Облицовочные плитки на кухне требуют хорошей чистки, я заметила это
сегодня утром.
- Когда она пожалуется своему хозяину, - продолжала Фелиция после того, как
дверь
гостиной закрылась за ними, - он, я надеюсь, поймет, что я не намерена позволять
своей
служанке по отношению к моим друзьям чего-то большего, чем подслушивание у
замочной
скважины.
- Своему хозяину? - недоверчиво и бестолково воскликнул я. - Вы не можете
поверить в то, что это наш дядя поставил перед ней такие задачи!
- Наш дядя? Нет, мой дорогой кузен. Мой жених, граф де Сен-Лауп, является,
как бы он
не уверял меня в противном, ее хозяином. И в своем отношении к вам она
руководствуется его
приказаниями; и она...
Я остановил ее. Голос девушки был наполнен едкостью и цинизмом, которые
были мне
отвратительны. Но кроме моих прежних возражений, которые она даже не позволила
мне
высказать, мне нечего было больше сказать.
- Роберт, - мягко произнесла Фелиция, - разве вы пришли в этот дом не за
тем, чтобы
доставить мне удовольствие? Тогда давайте лучше поговорим о приятных вещах,
например, о
значительном улучшении вашего здоровья и новых силах, которых вы набираетесь с
каждым
днем. Сейчас, как только я взяла вашу правую руку в свои, я сразу почувствовала
ваше
решительное пожатие.
- Если эта рука когда-нибудь вновь обретет возможность двигаться, она
сожмет вас в
объятиях, - сказал я ей.
Когда я смотрю с высоты прожитых лет на то несчастное время, мы двое
кажемся мне
похожими на тех первых, подвергающихся гонениям христиан, которые в исступленном
восторге ласкали орудия страшных пыток, приносящих им немыслимые страдания и
мучения.
Оставив все надежды, мы все равно стремились к встречам, приносящим нам только
боль и
страдания, не избегая даже тех, при которых, мы знали, будет присутствовать наш
мучитель. Я,
не произнося по этому поводу ни слова, восстановил мой старый обычай ужинать у
дяди по
пятницам, хотя этот день недели был одним из тех регулярных дней, когда Сен-Лауп
также
присутствовал за столом, и, наблюдая нас вместе, испытывал при этом жестокое
наслаждение.
В этом я был уверен.
В первый же из этих вечеров он вовлек меня в разговор о дате предстоящего
венчания,
которая еще только должна была быть определена. Сен-Лауп настаивал на первых
числах
декабря, когда окончательно будет достигнуто соглашение о размерах приданого.
Мой дядя
предложил отложить свадьбу на вторую половину месяца, чтобы на первой зимней
ассамблее,
которая начинается десятого декабря, представить своего будущего племянника
некоторым
выдающимся людям округа, с кем он еще не успел познакомить мосье. Даже это
отодвигало на
срок около трех недель. Но, несмотря на то, что я всего лишь принял дядину
сторону в этом
вопросе, я верил, что это именно мне удалось ухитриться отодвинуть свадьбу еще
на некоторое
время, не показывая при этом, что я хватаюсь за любой предлог для отсрочки
рокового вечера
на тот срок, на какой это было возможно. Но спокойная реплика Фелиции о том, что
она не
надеется, что ее вещи будут готовы ранее десятого декабря, исчерпала вопрос.
Свадьба была
назначена на двенадцатое.
Еще труднее мне было переносить видимое изменение дядиных манер и привычек,
происходящее под влиянием общества француза и тех новых обстоятельств, которые
принесла
с собой его близость. Впервые я заметил это, обратив внимание на его
помрачневший взгляд и
дрожащие руки, когда он по утрам только начинал свои повседневные дела в
конторе, на
вспышки гнева, врывающиеся в его мягкий добрый юмор и постепенно вытесняющие
нарочитое хладнокровие, удовлетворяющее его чувство собственного достоинства.
При моем
первом с момента объявления о помолвке Фелиции появлении за его столом, я был
удивлен и
встревожен, замечая, как этот человек, для которого вторая рюмка портвейна
всегда была
предметом для острых дебатов со своей совестью, теперь держал рядом с собой
целую бутылку
и опустошил ее еще до того, как проводить нас в гостиную, где в это время уже
находилась
Фелиция. Язык и разговоры дяди, которые в недавнем прошлом так часто надоедали
мне своим
рафинированным изяществом и корректностью как в выразительности и
экспрессивности речи,
так и в широте тем, сейчас поражали меня своей фривольностью; еще большее
удивление
вызывала его терпимость к дурно пахнущим шуткам и непристойным намекам, которыми
Сен-Лауп позволял себе угощать нас за бокалом вина. Дядины остроты не
превосходили по
своей откровенности соленые выражения пивной, в то время как француз угощал нас
такими
странными и двусмысленными скабрезностями, сдабривая их соответствующими
ужимками и
подмигиваниями, что вынуждал нас обоих, словно праведных деревенщиков, в
искреннем
непонимании пялить на него глаза.
С безжалостной прямотой и нетерпимостью юности, к которым примешивалась моя
особая горечь, я увидел в дядином пьянстве лекарство, которым он заглушал боль
своего
оскорбленного достоинства, и ясно понял, что в выпивках в одиночестве нашел он
прибежище
от агрессии этого человека, противостоять которому у него не было мужества и
сил. Только
однажды дядя продемонстрировал французу свое недовольство, да и то выразил его
лишь тем,
что внезапно поднялся со своего места и гордо прошествовал из комнаты. Это
случилось в тот
момент, когда Сен-Лауп поинтересовался моим мнением о новой служанке в дядином
доме. Я
сухо ответил ему, что она, вероятно, сможет стать хорошей прислугой, как только
Фелиция
отучит ее от пристрастия к оскорбительной дерзости, которую я успел в ней
заметить.
- О, но я имел в виду отнюдь не ее достоинства прислуги, мой дорогой кузен,
-
засмеялся Сен-Лауп, использовав ту форму обращения, которую он совсем недавно
стал
применять со мной, потому что, как я предполагаю, сумел заметить, какие усилия
мне
приходится затрачивать, чтобы не вздрагивать при этих словах француза. - Я имел
в виду
отнюдь не ее достоинства прислуги, и я думаю, что вы хорошо поняли, что именно я
имел в
виду, мой американский лицемер. Ведь вы непременно позаботитесь о том, чтобы
заполучить
ее? Фелиции она не нравится. А я могу вам продать ее за ту цену, какую заплатил
за нее сам.
Очаровательный пустяк в хозяйстве холостяка - юная Венера - и не новичок,
поверьте мне. У
меня нет желания сохранять ее для того молодого южанина, погубившего себя игрой
в карты,
которому она принадлежала в то время, когда я оказался в Нью-Йорке. Если вы
пожелаете
испытать ее, я велю отправить ее к вам в дом прямо нынешней ночью, после того
как она
выполнит все свои обязанности горничной мисс Фелиции. Обратно она вернется перед
рассветом. И никакого скандала, будьте уверены. Даже ваша кузина не узнает, что
ночью ее
служанка куда-то уходила из дома.
В тот момент, когда дядя промаршировал мимо Сен-Лаупа, француз с
педантичной
щепетильностью поднялся со своего места. Я тоже поднялся со стула и сделал шаг
следом за
дядей, когда Сен-Лауп обратил ко мне свои глаза и многозначительно подмигнул.
Француз,
несомненно, знал, что несмотря на то, что мои пальцы были сжаты в кулак, ему
нечего было
опасаться меня, потому что этот жест был связан лишь с волевым усилием
самообладания.
В присутствии же Фелиции Сен-Лауп вел себя настолько сдержанно, что,
казалось, с
точностью до толщины волоса знал тот предел, переступив который он вызвал бы
такое
негодование девушки, что любая его ответная жертва оказалась бы слишком
ничтожной для
удовлетворения ее оскорбленной чести. Но в эти дни француз нашел другую
возможность
причинять нам боль. Зная, насколько дорого для моего дяди его общественное
положение, он
непременно находил повод посмеяться над каким-нибудь одним из многочисленных и
очевидных недостатков в деятельности Городского совета. Больше всего Сен-Лаупу
доставляли
удовольствие намеки на вознаграждение, выплаченное за лесного волка, который тем
не менее
до сих пор продолжал свирепствовать в нашей округе, и с подробностями вспоминал
о недавно
растерзанной хищником дворняжке Агги Ван Зайл.
Другое преступление, совершенное Приблизительно через десять дней после
смерти
эсквайра Киллиана и приписанное всеми все тому же лесному волку-убийце, дало
Сен-Лаупу
новый крючок, на который он принялся нанизывать свои очередные остроты. Дело в
том, что
однажды утром было обнаружено, что холмик над могилой адвоката за ночь оказался
разметан,
земля раскопана, а груда наваленных нами с пастором камней разбросана во все
стороны.
Могила эсквайра была восстановлена в прежнем виде и на следующую ночь за ней
было
установлено наблюдение. Но утром открылось, что подобное же осквернение могилы
совершилось и на самом кладбище. Место погребения Агги Ван Зайл было раскопано
до
крышки гроба. И действительно, по городку ходил слух, что свирепствующий зверь
на этом не
остановится. Во всяком случае, пастор, обнаруживший при утреннем обходе
церковных
участков раскопанную могилу, перед тем как позвать церковного сторожа и
приказать ему
привезти воз камней для ее надежного предохранения от дальнейших бесчинств,
прежде всего
собственноручно наполовину заполнил ее землей.
М-р Сэквил пришел отужинать к моему дяде в третью пятницу месяца, когда и я
был у
того в гостях. До свадьбы Фелиции и Сен-Лаупа оставалось менее недели, и
разговор о
приготовлениях к торжественной церемонии занял большую часть их беседы за
столом. И
после того, как подали традиционное вино и Фелиция на время оставила нас, СенЛауп
не
увидел в присутствии священника особой помехи для своих обычных забав. Еще раз
напомнив
все подробности, связанные с выплаченным за голову волка вознаграждением, и все
последовавшие за этим ужасные происшествия, приписываемые исключительно этому
страшному зверю, чья смерть уже была оплачена Городским советом, француз призвал
пастора
в свидетели праведности его порицаний.
- Вы, сэр, хотя и представляете здесь духовенство и несмотря на то, что
почти неведущи
в делах мирских, очевидно, знаете куда лучше, чем городские власти, как
справиться с этой
задачей. Не так ли? - привстав со своего стула, бросил он вызов пастору, и,
опустившись на
прежнее место, разразился своим низким рыкающим хохотом, с удовольствием
предвкушая,
как станет священник извиваться между правдой и ложью, делая тем самым своего
сеньора
Вердена причастным к чрезвычайно глупому и безрассудному поступку одного из
настоятелей
его епископата.
Но как все порочные люди, особенно если они очень умны, Сен-Лауп
недооценивал
отвагу и ум людей добродетельных. М-р Сэквил не проявил при словах француза ни
малейшего
смущения. Он так же мало опасался говорить правду моему дяде, как и той
бедности, в которой
он мог окончить свои дни, пожелай только этот член Городского совета сделать
невозможным
для м-ра Сэквила продолжать быть настоятелем церкви Святого Михаила. Голубые
глаза
священника наполнились ледяным холодом, когда он, перед тем как ответить, на
мгновение
остановил их на ухмыляющемся порочном лице торжествующего француза.
- Я не знаю, как бы я поступил в этих обстоятельствах, - ответил он
наконец.
- О, давайте, сэр, давайте. Прошу вас, прочь сомнения, - настаивал француз.
- Мы
среди джентльменов. М-р Баркли не станет...
- Но зато я хорошо знаю, что сделал бы сейчас, - резко прервал
поддразнивания
Сен-Лаупа м-р Сэквил, - окажись я на месте любого из уважаемых городских
советников. Я
бы немедленно отдал страже приказ застрелить некоего иноземного волкодава и
доставить его
мертвое тело в муниципалитет для опознания. Вот что бы я сделал, сэр, и я был бы
весьма
удивлен, если бы после этого жители нашей округи еще хоть раз были бы
потревожены теми
преступлениями, которые позорили их в течение двух последних месяцев.
И долго после этих слов пастора никто не пошевельнулся - и никто не
вздохнул.
Наполненный сталью голос, которым говорил священник, казалось, продолжал звучать
на всю
комнату. Затем мой дядя, который как раз в это время в четвертый раз наполнял
портвейном
свой стакан, поставил бутылку на стол и решительным движением отодвинул ее от
себя.
Не могу объяснить, откуда мне известна эта подробность происходящего за
столом, ибо
мои глаза в этот момент впились в лицо Сен-Лаупа; и если хоть один человек за
столом увидел
ослепительный блеск ненависти самого Дьявола в глазах француза, то этим
человеком,
увидевшим в долгое мгновение молчания этот вырвавшийся из мрачных глубин
сузившихся
глаз сатанинский блеск, был я. Дважды губы Сен-Лаупа открылись и дважды
закрылись вновь,
прежде чем он смог произнести хоть слово. Наконец француз вежливо произнес:
- Я думаю, сэр, вы забываете о том, что когда по здешним местам прокатилась
первая
волна этих ужасных преступлений, моего бедного Де Реца просто не было в этих
благословенных краях.
- Неужели его не было? - возразил м-р Сэквил. Но весь прежний огонь исчез
из его
голоса. Когда пастор вновь заговорил, на лице его сияла добродушная и
эксцентричная
улыбка. - Однако я вспоминаю нашу с вами первую беседу в стенах этого дома,
имеющую
отношение к имени вашей собаки, и как из-за моего неверного представления о
тезке вашего
пса я соединил его имя со старым суеверием об оборотне. Не приходило ли вам в
голову, мосье
де Сен-Лауп, что в средневековой Европе все эти недавние преступления были бы
отнесены
именно к такой темной силе? И осквернения свежих могил лишь добавили бы
последний
завершающий штрих к такой уверенности, не так ли? - И с лицом, излучающим
сияющую
улыбку восторга собирателя древностей, слегка помешанного на своем предмете, он
перегнулся
через стол, ожидая ответа француза.
- Я тоже вспоминаю тот разговор, - ответил Сен-Лауп с улыбкой на губах, в
то время
как в его глазах можно было заметить нечто вроде сомнения, появившегося у него
из-за столь
явной и неожиданной смены пастором манеры говорить и держать себя. Возможно, он
решил,
что тот жар, с которым м-р Сэквил произносил свои слова, нахлынул на него всего
лишь
вследствие кратковременной вспышки досады, возникшей у него в ответ на колкости,
подчеркивающие его зависимость от доброй воли моего дяди. И Сен-Лауп прервал
себя своим
глубоким рыкающим смехом. - Кроме того, - продолжал он, - я вспоминаю, что в тот
раз
ответил вам очень коротко, о чем впоследствии весьма сожалел, ибо мог бы дать
вам более
исчерпывающее разъяснение по этому вопросу, если бы смог заранее предугадать,
насколько
важен для вас этот предмет, позволивший бы мне в этом случае злоупотребить вашим
вниманием. Такие незначительные, но досадные мелочи, а вносят в наши с вами
отношения
столь большие неудобства. Не так ли, м-р Сэквил?
- Для любой тонко чувствующей личности такие досадные мелочи являются
веской
причиной для искреннего сожаления, сэр, - сердечно ответил Сен-Лаупу пастор,
добавив:
- В таком случае я беру назад свои слова, ибо вы не сможете просветить меня
в тех
суевериях об оборотне, которые касаются осквернения могил. Должен признаться, я
надеялся,
что, может быть, хотя бы одна из бабьих сказок, услышанных вами в детстве,
смогла бы
пролить для меня свет на этот вопрос. Приношу вам, мосье, свои извинения за то,
что снова
надоедал вам этими разговорами, а также и вам, сэр. - И пастор повернулся к
хозяину.
- Ерунда! Извинения не требуются, - заверил священника дядя Баркли. - Вашей
неожиданной схватки с волком в ту ночь, о которой вы нам рассказывали, более чем
достаточно
для того, чтобы оправдать ваш интерес к этой теме. Ведь с тех самых пор с
наступлением
темноты, если того требуют ваши обязанности, вы оставляете стены вашего дома
вооруженным.
- Да, это так. В этих случаях я всегда держу в руке один из своих
пистолетов.
- Но таким образом зверь может увидеть его и, дрожа от страха, спастись
бегством, -
легкомысленно усмехнулся француз.
- Матерый хищник способен отличить вооруженного человека от безоружного, -
вставил дядя.
- Я читал, - начал м-р Сэквил, ив его глазах вспыхнул интригующий огонек, -
что
сейчас оборотень испытывает страх даже перед одной единственной глубокой
царапиной на
своем теле, достаточной для того, чтобы пустить ему кровь. И знаете, почему?
Потому что, если
его кожа разорвана и кровь начала вытекать из его жил, он тотчас принимает свой
человеческий
облик. И даже кровоподтеки, получаемые зверем, отражаются на его человеческом
образе.
Поэтому вид заряженного оружия должен быть вдвойне страшен для оборотня.
- Слушая ваши речи, - усмехнулся Сен-Лауп, - я начинаю подозревать, что,
отправляясь по ночам исполнять свои пасторские обязанности, вы берете себе в
подмогу силы
небесные.
- О, конечно, то была бы надежная защита против всех сил Тьмы, - спокойно
ответил
пастор. - Но, к несчастью, специальная оговорка в принятом мной церковном обете
лишает
меня этой возможности. Да и стал бы оборотень почитать священные устои
протестантского
вероисповедания? - улыбаясь, добавил он.
- Снова оборотень? Ну-ну, давайте, давайте, сэр! - И, громко и шутливо
протестуя,
дядя поднялся со своего стула. - Вы бы непременно оседлали своего бедного
любимого
конька, чтобы погибнуть среди нас, позволь я вам только сделать это. А моя
племянница между
тем из-за недостатка лучшего развлечения непременно заработает себе слепоту за
своим
вышиванием.
С живостью, приличествующей влюбленному, жаждущему приблизиться к своей
повелительнице, Сен-Лауп вскочил со своего стула. Пастор скользнул по нему
рассеянным
понимающим взглядом, в котором на одно-два мгновения полыхнул жгучий пристальный
интерес. Затем он подобрал под себя свои длинные ноги и с решимостью
окончательно
принятого запоздалого решения поднялся во весь рост. Если пастор, обдумывал
какое-либо
решение, то делал это с основательностью. В это время Сен-Лауп медленно поднял
правую
руку к своему лицу, его пальцы коснулись виска и скулы осторожным исследующим
движением человека, которому напомнили о недавнем ушибе или об отмороженном
участке
кожи на лице и он ощупывает это место, чтобы убедиться в том, что оно уже не
болит, не
отдавая себе при этом отчета в этом бессознательном поступке. Но, к сожалению,
вспоминая
сейчас каждую подробность этих двух последних месяцев, я должен признаться, что,
выслушав
рассказ м-ра Сэквила о синяках, остающихся на человеческом теле оборотня, не
обратил
внимания на то, что, когда Сен-Лауп вернулся из Нью-Йорка, все его лицо было
покрыто
кровоподтеками, которые, как объяснил нам француз, он получил при опрокидывании
экипажа
своего друга на обратном пути в наш городок. Охватившая меня слабость избавила
меня от
интереса к этой теме, и я не вспомнил в этот вечер о синяках на лице мосье,
возникшим передо
мной и Фелицией в снежных сумерках под кронами сосен рощи старого Пита...
Глава 15
ТРАГИЧЕСКИЕ НЕЛЕПОСТИ
Дядя проводил гостей к дверям столовой, и пастор первым переступил порог
комнаты. Но
мосье де Сен-Лауп с улыбкой, приличествующей будущему близкому родственнику,
настоял на
том, чтобы дядя Баркли прошел впереди него. Поэтому я, задержавшийся на
некоторое время,
чтобы снять нагар с оплывшей свечи, вошел в столовую почти сразу же за
французом, отстав от
него на те несколько шагов, что разделяли нас и в коридоре. Девушка Хиби в это
время стояла
на нижней ступеньке лестницы, как если бы она проходила здесь с каким-то
поручением; и я
увидел, как Сен-Лауп, задержавшийся почти на пороге гостиной, повернул голову и
кивнул ей,
сопроводив этот кивок быстрым и повелительным взглядом вверх - это движение глаз
француза явно указывало на какое-то известное им обоим место на втором этаже.
Горничная мягко закрыла, а затем так же плавно открыла глаза - это был ее
единственный ответ на кивок Сен-Лаупа. Затем она повернулась и стала подниматься
по
лестнице, и при каждом ее шаге нашим взорам открывались ее маленькие ступни и
прелестные
лодыжки, а тонкие длинные пальцы цвета слоновой кости легко скользили по
перилам. И в
первый момент - так иногда случается с молодым человеком, все мысли которого
заняты
только одной женщиной - я ясно почувствовал мельчайшие детали ее экзотической
красоты.
И я подумал, что Хиби скорее напоминает леди, уходящую приготовить себя к
близкому
любовному свиданию, чем самую высокомерную из служанок, которая только что
получила
приказ своего господина. Более того, повелительный жест Сен-Лаупа ясно говорил о
том, кто
хозяин в этом доме.
Я перевел глаза на Фелицию, стараясь понять, увидела ли она этот взаимный
обмен
взглядами. Девушка могла заметить его, так как, разговаривая с дядей и м-ром
Сэквилом,
стояла в шаге от открытых дверей. Я пристально следил за каждым жестом, каждым
взглядом,
каждым произнесенным Фелицией словом, но ничто, за исключением просьбы девушки
простить ей ее отказ петь нынешним вечером и полное, насколько это было
возможно,
посвящение своего внимания м-ру Сэквилу, воспринятое всеми как должное, не
говорило о
сделанном ей открытий. Мне не пришло в голову, что француз сознательно сделал
Фелицию -
а также и меня - свидетелями этого тайного соглашения между ним и прислугой
помолвленной с ним девушки.
В следующий момент Сен-Лауп вовлек дядю в одну из тех дискуссий о политике,
религии
и морали, которые в те дни назывались философскими и были популярны среди наших
современников, а в особенности между людьми образованными. Я же погрузился в
размышления, стараясь объяснить себе причины поведения пастора в столовой. Его
грозное
обвинение собаки Сен-Лаупа в происходящих в нашей округе преступлениях было
таким
суровым, что почти походило на обвинение против самого француза; а в его
неожиданном
принятии на себя роли антиквара-любителя я почувствовал нечто большее, чем
простое
желание загладить свою вину одной-единственной вспышки гнева. Я был уверен, что
пастор
попытался вызвать француза на откровенный разговор, но не мог вообразить, какую
цель он
при этом преследовал. Резкий протестующий голос положил конец моим размышлениям,
и я
стал со вниманием прислушиваться к разговору, происходящему между пастором
Сэквилом,
дядей Баркли и Сен-Лаупом.
- Нет, сэр, - протестовал француз, - поступки людей, являющиеся преступными
в
мирное время, становятся актами мужества и доблести на полях сражений; злодеи
сегодняшнего дня вполне могли бы занять место или среди героев Троянской войны
или среди
туземцев Сандвичевых островов. Как же вы в таком случае можете отстаивать
абсолютные
вневременные нравственные принципы? И я думаю, что вы должны, по крайней мере,
согласиться с моим мнением и признать, что зло в этом мире является одним из
самых
активных жизненных начал.
Сен-Лауп собирался продолжить свои рассуждения на эту тему, но несогласный
с ним
пастор остановил его. Но Сен-Лауп, подняв вверх правую руку, словно призывая
этим жестом к
миру и согласию, произнес:
- То, что вы в человеке зовете злом, есть не более чем отсутствие того
чрезвычайно
непостоянного качества, которое вы же называете добром, точно так же как и холод
является
всего лишь отсутствием тепла, если, конечно, можно в этом вопросе довериться
натурфилософам. Укажите так называемому "плохому" человеку на греховность его
дурного
поведения, на его практическую глупость, убедите его в этом, и он сразу же
станет хорошим
человеком.
- Неужели действительно станет? - с тонкой насмешкой переспросил м-р
Сэквил. - А
как же в таком случае быть с маркизом де Садом, благородной, хорошо образованной
и
умнейшей личностью - но дьяволом в человеческом обличье?
- О, маркиз де Сад не был умнейшим человеком, ибо в противном случае он не
позволил
бы своим врагам расправиться с собой, - возразил Сен-Лауп, - Маркиз де Сад -
всего лишь
маньяк.
- Ну, это уже вопрос терминологии, - тонко отпарировал священник. - Не в
столь
отдаленные времена про него просто сказали бы, что он продал свою душу дьяволу.
Вспомним,
кстати, о Священном писании. Книга Иова повествует нам о том, как Сатана время
от времени
оставляет преисподню, чтобы силы Зла с его помощью торжествовали на Земле.
- Я не могу понять, - прервал пастора Сен-Лауп, - как вы, умный, глубоко
проникающий в суть многих дел слуга Церкви не замечаете, в какое двусмысленное
положение
вы попали с этим вопросом. Вы отрицаете дуализм, но несмотря на это не способны
объяснить,
почему милосердный и всепрощающий Бог позволяет сотворенным им по своему образу
и
подобию существам становиться жертвами этого пагубного принципа, безоговорочную
веру в
который вы столь настойчиво проповедуете. Но я умоляю вас пощадить меня и
воздержаться от
ваших толкований этого предмета. - И Сен-Лауп смягчил эффект от произнесенного
им спича
улыбкой добродушного озорника. - Я задавал этот вопрос такому великому множеству
священнослужителей, что даже простое звучание слова "непостижимый" изнуряет
меня. Но я
хочу спросить вас, почему с ростом знаний человека о природе вещей и с
убавлением власти
религии над людскими душами мы сталкиваемся в нашей жизни со все меньшим
проявлением
этого пагубного принципа. Что стало с той сокровищницей домовых и духов, стоны
которых
предвещают смерть, колдунов, ведьм, знахарей и чародеев, ваших любимых оборотней
и им
подобных, превращавших для наших предков ночь в самое ужасное и отвратительное
время
суток? Неужели хотя бы один из ныне живущих мало-мальски образованных людей
верит в то,
что сможет когда-нибудь наяву увидеть кого-либо из них, или, на худ
...Закладка в соц.сетях
